Homewrecker

…но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью (Иакова 1:14)

— Теперь, если позволите… Вы готовы выслушать мою исповедь, дьякон Далия? По правде говоря, для кардинала нет ничего необычного в том, чтобы просить о таинстве исповеди у нижестоящего дьякона. Даже при существующей в церкви Фавония иерархии, все служители в конечном итоге одинаково ничтожны перед своим архонтом, и искушению греха в равной степени подвержены как самые юные сестры, так и почтенный Кардинал рассвета, недавно обнаруживший первый седой волос в своем благородном платиновом блонде. Другое дело, что Далия — не просто рядовой дьякон. И они оба об этом знают. Стоит кардиналу озвучить свою просьбу, как пронзительный серебристый взгляд устремляется прямо на него, пытливо впиваясь под кожу точно сотни крошечных льдинок. Уголок губ слегка ползет вверх, складывая всезнающую кошачью улыбку, а руки вызывающе упираются в бока. Шеймус стойко выдерживает испытание и не отворачивает головы, хотя под высоким воротником затылок невольно покрывается мурашками. — Хорошо, я весь внимание, господин кардинал, — Далия небрежно ухмыляется. — Подсказать слова? Ваш отъезд был долгим, в этом нет ничего зазорного. Можете повторять за мной. «Прости меня, Анемо архонт…» — Нет, — слишком резко обрывает Шеймус, и тут же совестливо поджимает губы. — Лучше не здесь. Пройдем в исповедальню. Тяжелая дубовая дверь окончательно отрезает пение молящихся сестер, еще долетающее в боковой неф из главного зала. Тесная кабинка исповедальни окружает кардинала доверительным сумраком четырех стен, слегка золотящихся вечерним солнцем сквозь маленькое решетчатое окошко. Помедлив, он опускается на бархатную табуретку и стягивает с головы митру, роняя ее куда-то себе под ноги. Плотная малиновая штора, закрывающая второе, внутреннее окошко, слегка колышется — в сгустившейся тишине он отчетливо слышит, как в соседней кабинке Далия с грохотом отодвигает стул. — Прошу вас, господин Пегг. Здесь ваши признания услышу только я и всевышний архонт. Шеймус прокашливается и неслушающимися пальцами расправляет кисточки на вышитой сто́ле. — Прости меня, Анемо архонт, ибо я согрешил… Слова, которые должны были последовать за этим, он обдумывал не одну бессонную ночь. По факту — почти каждую ночь с тех пор, как согласился отправиться в экспедицию вслед за магистром Варкой, лишь бы на время оказаться подальше от Мондштадта, где не то что стены церкви, но и каждый городской камень напоминал о скандальном разрыве с женой. И еще более — о том, что Шеймус сам, своими руками подвел их с Фредерикой к этой пропасти. Суровые северные ветра, продувающие легкую мондштадскую палатку, привели его к такому же холодному, жесткому решению: пусть даже честь клана Гуннхильдр не позволит Фредерике простить его как мужа, Барбаре и Джинн нужна семья. А значит, он должен покаяться в своем грехе и твердой, уверенной рукой вырвать с корнем дьявольское семя раздора. Всю дорогу до Мондштадта он повторял заготовленную речь про себя, чтобы точно не дрогнуть, когда придет время повторить ее вслух. Но сейчас, в сладкой прогретой тишине нефа, его поднятый щит рациональности в мгновение истончается с тридевяти земель до одной жалкой шторки, и все, что он может, это тяжело сглотнуть. — Прежде всего каюсь в том, что за время похода я многократно проявлял слабость воли, — выдержав паузу, начинает он с другого, более безопасного конца. — Вместо того, чтобы скромно благословить пищу рыцарей, я садился за общий стол и пировал со всеми. Также имело место распитие алкоголя в дневное время по наущению магистра Варки. За благополучие магистра и отряда я уже помолился, а теперь прошу отпустить грех плотоугодия и мне. Стул за стенкой снисходительно скрипит. — Да благословит вас Анемо архонт, господин Пегг. Уверен, лорд Барбатос более чем счастлив, что экспедиция прошла не в лишениях, а выпивка для уставших рыцарей была изобильной. — Кроме того, я был вспыльчив сверх меры. Однажды в споре с магистром я использовал бранные слова, неподобающие служителю церкви. После я сослался на мигрени, преследующие меня с самого Натлана, и лег спать, хотя должен был раскаяться и всю ночь повторять притчу о кротости и прощении. — Хах! А на утро магистр Варка пришел извиняться первым? — Так и было. Он заставил меня почувствовать себя еще более виноватым, и в качестве самонаказания следующие два дня я переписывал молитвенник до шестидесятой страницы. — В таком случае, эти деяния вы уже искупили. Пусть Анемо архонт засвидетельствует ваши добрые намерения. — Благодарю вас, дьякон, и лорда Барбатоса, что говорит вашими устами. Я чувствую облегчение. На какое-то время он замолкает, и Далия по другую сторону тоже великодушно позволяет ему передышку. Но — недолгую, потому что стоит кардиналу досчитать вторую минуту в ударах жилки под большим пальцем нервно сцепленных ладоней, как скрытый за шторкой дьякон вкрадчиво спрашивает: — Может, вы желаете признаться в чем-то еще? В столь длительном походе поддаться соблазну ведь проще простого. Невоздержанность? Блудные помыслы? Соуслаждение им? Дыхание Шеймуса сбивается, и это не укрывается от Далии. — Ветры в Нод-Крае, должно быть, куда холоднее наших, — вполголоса повторяет он туманную фразу, которую кардинал уже слышал раньше. — И как вы говорили, они дуют вовсе не с запада. Скажите правду, господин Пегг — вы ведь скучали по ласковым ветрам Мондштата? По запаху цветов, что они приносят: сесилий, ветряных астр… георгинов? Шеймус трусливо жмурится, будто каждое приглушенное слово Далии, пройдя сквозь пыльную шторку, превращается в обличительный набат. Его намеки вполне прозрачны, и от того ползущие по спине холодные мурашки становятся еще крупнее, разрастаясь до размеров взрослых мотыльков и целой стаей набиваясь в сводящий желудок. Для надежности вцепившись обеими руками в колени и нещадно сминая белые складки сутаны, он понижает голос до стыдливого шепота и с трудом выдавливает: — По ночам меня посещали греховные видения. Ни молитвами, ни нощным бдением мне не удалось их отвести. И я… я не мог противостоять искушению. — Значит, вы касались себя, — понимающе констатирует Далия, облекая расплывчатые признания кардинала в неприглядную прозаичность. — Кого же вы опорочили в своих ночных фантазиях? Не молчите, сами знаете: постыдней сокрыть, чем искренне обнажить душу и получить прощение. Для этого вы и попросили у меня о таинстве исповеди, так? Все именно так, как говорит дьякон — Шеймус в очередной раз поражается, с какой невероятной легкостью тот выуживает из него все потаенные чаяния, словно он не духовник вовсе, а рыбак, ловко тянущий по дну Сидрового озера маленький острый крючок. А господин кардинал, поблескивая светлой чешуей толстолобого окуня, уже готов насадиться на него своим глупым брюхом. — Мне… Мне являлся ты, Далия. Я представлял тебя рядом с собой… в самом порочном положении, каюсь… Вот здесь он и должен был поставить точку. Сказать «И это было извращенное наваждение, которому нет оправданий, как и весь тот грех между нами, что я не смог отвадить раньше. Прости, но мы должны прекратить. От своей вины не отрекаюсь и отныне буду праведно замаливать ее всю оставшуюся жизнь. И тебе я советую поступить точно так же.» Признать позорное малодушие, помешавшее вовремя пресечь уединенные встречи в темных углах и пустующих кельях; простить Далии собственное сластолюбие, толкнувшее их в объятья греха и позволившее грязным слухам дойти до ушей воспитанной в строгом благочестии Фредерики. Прямо сейчас встать и уйти, наконец, чтобы сохранить хоть какие-то жалкие остатки гордости, которые он по крупицам собирал всю экспедицию, из-за этого даже поругавшись с Варкой, по пьяни предложившим самолично помирить разведенных супругов. Однако ни одного из этих правильных, богобоязненных слов так и не звучит вслух в преступно дурманящей темноте. Катающиеся на языке сожаления слипаются в один восковой шарик, подобно тем, что дежурные сестры по утрам обрезают ножницами с бронзовых кандил. Шеймус практически чувствует, как он налипает на зубах, с каждой минутой все прочнее склеивая дрожащие челюсти. Тон Далии напротив все еще сохраняет полное спокойствие, и становится куда более внушающим, словно шепчет прямо ему на ухо: — Продолжайте, Шеймус. В какой именно позе вы меня представляли? Голова падает на деревянный край окошка, как на плаху. — Я-я лежал на матрасе, в палатке. Фонарь был потушен, и лагерный костер снаружи отбрасывал длинные тени. Я думал, ты одна из этих теней — иначе не знаю, как ты оказался прямо напротив, не проходя сквозь задернутый полог! Я не мог ничего сказать — ты сделал мне знак быть тише, и я подчинился. Затем ты подошел ближе, и тогда… Тогда я заметил, что ты совсем нагой… Он с шумом втягивает воздух, — призрак юного обольстителя, с верткостью куницы бесшумно забирающегося к нему на походный матрас вместо ушедшей вперед с разведотрядом бывшей жены, до сих пор не стерся из памяти. И ему должно быть вдвойне стыдно, что он так хорошо помнит каждую деталь порочного видения, что может точно описать, как струились сквозь хватающие пальцы короткие розовые локоны, и как льняная роба с вышитыми крестами сама собой распахивалась, обдавая ночной прохладой жилистые худые ноги. Далия ни разу не прерывает его — из-за перегородки слышится разве что тихий перезвон подвесок на дьяконском воротнике и шорох одежд о спинку неудобного стула. Шеймус решает, что это тоже часть испытания: брошенная в садок рыба, изворачиваясь и так и эдак в тщетных попытках побега, только сильнее вываливает наружу распоротые внутренности. Чем дольше он ведет свой сбивчивый рассказ, тем ярче горят щеки и жжется густая волна затхлого стыда, захлестывающая его с головой. — Я посадил тебя на колени, а ты льнул все ближе ко мне. Наше… наше естество соединилось в похоти, а ты все просил и просил большего… Я не мог отказать, да и не хотел, без всякого стыда распуская руки. И мне, — подслеповатое лицо Шеймуса страдальчески сморщивается в желтую сливу. — О пресвятой архонт!.. Мне было так хорошо… Стул за стенкой коротко громыхает. Точно разбуженный, Шеймус в панике хватает уголок занавески, вытирая ею вспотевший лоб. Его наконец прорывает, и он начинает торопливо говорить, хотя и совсем не то, что планировал: — Я так скучал по тебе, Далия! Каждый день, каждую ночь я думал о тебе! Ох, прости меня! Мне нет прощения! Я пропащий, ничтожный человек!.. Ему никто не отвечает. Даже металлического клацанья подвесок больше не слышно за шторой. Шеймус вздыхает. Должно быть, Далия поражен до глубины души его покаянием, и принимает самое жестокое решение: оставить его наедине со своим позором, пока он не захлебнется в нем окончательно! Что же, поделом ему! Шеймус сам молит о небесной каре, как о дожде в выжженной пустыне — лишь бы грязные помыслы больше не одолевали его рвущуюся на части душу! Кардинал с обреченной тоской отпускает штору и разворачивается к ней спиной, зачем-то принимаясь разглядывать носки плоских замшевых туфель, которые уже давно пора поменять на более солидные каблуки, чтобы хоть как-то поднимать раскатанное в лепешку достоинство. Он так рассеян, что упускает момент, когда деревянный скрип вдруг раздается не из соседней кабинки, а со стороны входной дверцы. Солнечный луч, проскользнув следом, брызжет прямо в запотевшие очки. А когда его заслоняет чья-то фигура, сквозь слипшиеся ресницы ошарашенный Шеймус видит перед собой Далию. — Что ты!- Оборванное восклицание больно впивается в прикушенный кончик языка. Озаренный со спины сияющим золотым нимбом, молоденький дьякон стоит на пороге исповедальни босиком. Узкие ремешки чулочных подтяжек черными змейками вьются поверх голых лодыжек, острые коленки дерзко торчат из-под выпущенного подола рубашки. Молочная кожа почти что бесстыдно просвечивает сквозь тонкую ткань, и до Шеймуса запоздало доходит, что это потому что на нем нет ни широких атласных лент, ни стоячего воротника, ни других положенных облачений церковника. Даже головной убор куда-то пропал, и лишенные привычной шапочки розовые вихры топорщатся в разные стороны, отращивая у упавшей на кардинала сверху вниз тени загнутые рожки. — Скажи: таким я тебе являлся? — Д-Далия… — едва шевеля губами выдыхает он, боясь лишний раз шелохнуться — вдруг это все тоже окажется очередным горячечным сном. Дьякон делает шаг ближе, еще один, и еще. В крохотной кабинке не так много свободного места, так что вскоре он оказывается вплотную к застывшему кардиналу — и без долгих раздумий разводит ноги в стороны, садясь прямо к нему на колени. Руки Шеймуса сами собой, по старой привычке, оказываются поверх круглых бедер, где он и обнаруживает, что нижних одежд под летящей рубашкой так же нет: ни и без того неприлично коротких шорт, слишком часто задирающихся до самых ягодиц, ни самой скромной полоски белья. Отдернуть ладони ему не позволяет сам Далия, хватая его за запястья и силой укладывая их к себе на талию. — Твоя исповедь тронула меня до глубины души, — проговаривает он, томно воркуя и поглаживая их соединенные пальцы, но при этом коршуном прищуривая цепкий льдистый взгляд. — Я очень рад слышать, что я занимал все твои мысли. Я тоже не забыл ни одной из тех пламенных клятв, что ты давал мне под этими сводами. Ты помнишь, Шеймус? Как ты называл меня ангелом, спасителем, твоим единственным исцелением от постылого супружеского долга? Как обещался, что никто не встанет между нами? Как ставил меня на колени в темном углу за алтарем, как вжимал щекой в тот же витраж, который еще час назад до блеска отмывала твоя прилежная дочка? — Далия, — едва не всхлипывает Шеймус, чувствуя, как через каждые два слова тот бесстыдно трется голым задом о его ногу. — О Далия, Далия!.. Это правда, до последнего слова. Леди Фредерика Гуннхильдр — редкая красавица, безусловно, и бравая воительница (ее боевые подвиги непрестанно расхваливает сам магистр Варка!), но вот быть любящей супругой и матерью у нее совсем не получается. Ее железная латная перчатка одинаково сурово руководит как рыцарями отряда, так и мужем с дочерьми. И в конце концов, нет ничего невероятного в том, что пылкая романтичная душа авантюриста, долгие годы томившаяся за семью замками церковного звания и брачных уз, в одну особо буйную весну не выдерживает. Верность супруга и благочестивость кардинала разом оказываются сдернуты через голову вместе с исподними рубашками, стоит нежному, как букет георгинов, и вместе с тем острому на язык, точно куст шиповника дьякону предложить после службы бутылку вина и поманить хорошеньким пальчиком. Шеймус не гордится своим поступком. Но тайная страсть настолько непредсказуема и обжигающе-свежа по сравнению с выверенной по часам семейной жизнью, что быстро превращается в голодную потребность и даже зависимость. Ему кажется, что он соглашается лишь на одну-единственную ночь, волшебную, пьяную и вольную, чтобы потом украдкой вспоминать о ней, пока Фредерика во дворе доводит Джинн до слез за неправильную фехтовальную стойку — и вот он уже не задумывается, как в очередной раз срывает Далию прямо с репетиции хора, вставляя между сжатых бедер и загнанно дыша в заостренное ухо, в то время как Барбара продолжает звонко распеваться на верхнем балконе. В пылу возбуждения, окрыленный новой любовью, раззадоренный азартом двойной жизни, он легко дает самые смелые обещания и даже взаправду верит, что возможно, когда-нибудь, найдет подходящий момент для разговора с женой. Но как это всегда бывает в суровой реальности, восковые крылья оплывают куда раньше, когда по роковой случайности они с Далией оказываются слишком близко к открытому окну. Завистливая рука кого-то из шпионящих лейтенантов Фредерики безжалостно срывает покров блаженного неведения, — а вкусивший дьявольский плод кардинал остается опозорен и поруган, пусть гордая глава дома Гуннхильдр и запрещает разносить сплетни о причинах развода. С самого первого дня и вплоть до возвращения вся экспедиция в Нод-Край превращается в нескончаемый кошмар ссор, скандалов, грез и сожалений, и поэтому сейчас Шеймусу стоит неимоверного усилия вместо желанной талии сжать его плечи. Одного толчка, одного единственного небольшого толчка ему хватило бы, чтоб стряхнуть коварное наваждение и выбежать прочь, — но ехидный голос над ухом напоминает, что бежать некуда. После развода опустевший дом представляется промозглым склепом, а в «Доле Ангелов» его ждут очередные надоевшие расспросы Варки или сразу две бочки сидра до спасительного беспамятства. А между тем знойный жар уже намертво пригвождает обмякшее тело к деревянной стенке, взгляд мутнеет, и белесые губы задушено распахиваются. Обеими руками Шеймус хватает Далию за верхние пуговицы, с мучительным стоном утягивая его в отчаянный, голодный, исступленный поцелуй. Тот ничуть не удивляется — наоборот, с готовностью пускает, позволяя ворваться в раскрытый рот с языком. Маленькие юркие ладони ныряют кардиналу за шею, сплетаясь в замок и окончательно захлопывая капкан. С трудом оторвавшись от сладких как яд губ, он вглядывается в лицо Далии, будто пытается увидеть там что-то, что отвадило бы предательский морок, в последний момент уберегло и наставило на путь истиный. Однако дьякон с его коленей никуда не исчезает, и, расплывшись в медовой улыбке, услужливо снимает с покрасневшего носа очки. — Лорд Барбатос нас осудит… — Ты прекрасно знаешь, что Барбатос воспевает свободу во всех ее проявлениях, — не соглашается Далия. — Не только свободу физическую и духовную как в наших многочисленных литургиях, но и свободу нравов и связей. К тому же, его сейчас нет дома. Он уехал в Ли Юэ еще вчера утром. — Только не веди подобных проповедей в соборе, — жалобно вздыхает Шеймус, покрывая поцелуями запрокинувшуюся шею и оставляя алый бутон наливаться цветом на показавшемся из-под сползшего ворота росчерке ключицы. — Прихожане не одобрят. — Не волнуйся. Я говорю об этом исключительно с теми, кто готов меня слушать. Будто в подтверждение Далия сдвигается ближе. Мальчишеские голени разъезжаются по не столь просторной табуретке, и своим пахом он вжимается прямо в твердое возбуждение слабовольного кардинала, не скрываемое даже плотной тяжелой сутаной. Отметив проступившее на его лице стыдливое смущение, Далия с азартом делает это снова, прогибаясь в пояснице и демонстрируя большое влажное пятно внизу рубашки, а затем, пробежавшись пальцами по пуговицам снизу вверх, как по клавишам церковного органа, кокетливо разводит в стороны длинные полы. — Сколько бы ветров не продувало ваш лагерь, ты видел перед собой именно такую картину, я прав? Каждую ночь, все это время… Не дожидаясь пока Шеймус разлепит резко пересохшие губы, он без всякого стеснения оглаживает себя прямо перед носом кардинала, оттягивая крайнюю плоть с аккуратной розовой головки. Пальцы покрываются блестящим предсеменем, оно тонкими ниточками повисает между костяшек, — зрелище, от которого не под силу оторваться. Наконец, качнув задом, Далия недвусмысленно заводит опороченную руку за спину, ахая и закатывая глаза. — Знаешь, я же тоже… мх-х, ждал тебя… Этот закушенный стон оказывается последней каплей. Шеймус до синяков вцепляется в отставленное румяное бедро, подавляя желание постыдно притереться в ответ. Далия, как выдрессированная кошка, тут же приглашающе смещает свой вес вбок, чтобы он мог развернуть локоть. Одной рукой придерживая его под ягодицы, он неуклюже привстает, задирает подол и наспех дергает вниз брюки, почти забыв развязать узел тесьмы. Кое-как пояс поддается, и брюки сползают к стоптанным туфлям. Сутану он просто оставляет собираться гармошкой на груди, опускаясь обратно на табурет и нетерпеливо подтягивая Далию к себе. Ладонь последнего на секунду покрывается голубоватой энергией Гидро, и он резво сует ее между их животами, обхватывая крепкий длинный член кардинала вместе со своим. Шеймус прерывисто вздыхает. Движения миниатюрной холеной руки жесткие, даже грубоватые, но господин кардинал слишком долго воздерживался, чтобы алкать долгих прелюдий или постельной нежности. Сжимающиеся в узкое кольцо пальцы заставляют весь рой мотыльков в желудке трепетать, судорожно сбиваясь в один большой тянущий, щекотный ком. Яйца моментально тяжелеют, член зудит от прилившей крови. Хочется накрыть ладошку Далии своей и задвигать ею еще размашистей, еще быстрее, — так, как он делал это в скрывающем сумраке палатки, будто пытаясь нарочитой грубостью превратить сладостные грезы в наказание, но добиваясь лишь усилившейся дрожи в раскинутых врозь коленках и текущих по щекам горячих слез несправедливости. Далия же, этот посланный ему небесами персональный мучитель, сверкает рядом ровных белых клычков, ведет кулаком вниз, стискивая у самого корня, и тут же невинно убирает руку — ровно тогда, когда приподнятые бедра начинают мелко волнительно подрагивать. — Негодник, сколько можно надо мной издеваться! — взмаливается Шеймус, уже не заботясь о каком-то притворном достоинстве. — Терпение, господин Пегг. Вы только начали искупать свой грех, — ухмыляется Далия, и от неожиданно вернувшегося формального тона, лицом к лицу сделавшегося лишь еще более порочным, бедный кардинал едва не оплывает по стенке. — Переписывать всякие притчи и кодексы слишком скучно. Я определяю ваше возмездие служением мне, пока я не буду удовлетворен. Намеренно зубоскалит — Шеймус знает это, поскольку сам же неизменно советовал копировать «Кодекс Фавония» за все мелкие проступки вроде дневных отлучек в таверну и непрополотых клумб. Впрочем, сейчас он согласен, что упражнения в каллиграфии ему уже не помогут. Он мог бы сделать списки со всего священного писания и все равно отложить перо с чужим именем на губах и со снедающим огнем в чреслах. С некоторых пор изящный белокожий юноша безотступно занимает все его воспаленные мысли, и он счастлив подчиниться, если Далии угодно поставить свою точеную ножку ему на горло. Довольно осмотрев основательно набухший, почти пунцовый, тяжело шлепнувшийся из раскрытой ладони на белую сутану ствол, Далия небрежно промокает руку о кардинальские одежды и мусолит во рту пальцы. Уперевшись в расставленные колени, он медленно поднимает зад, направляя головку себе между ягодиц. Толстый конец упирается во влажный и уже основательно раскрытый вход. Шеймус восхищенно сопит: дьякон явно должен был готовиться еще с утра, чтобы так растянуться. Впрочем, потрогать себя сзади Далия не дает — шлепает по запястью и шипит сквозь зубы что-то про использование кардинальской парадной столы как подручной веревки. Дождавшись, пока блондинистая голова побежденно откинется обратно к стенке, он нарочно виляет задом, чтобы не насадиться раньше времени, и дразняще прижимает агрессивно налившийся член к промежности, пропуская вовнутрь не глубже фаланги. — Боже, Шеймус. Тебе настолько не терпится? — член в кулаке беспомощно дергается, и Далия, видимо, получает от этого особое удовольствие. — Ах, я бы так хотел хоть одним глазком взглянуть на тебя в той палатке! Наверняка такой срам, аж пробирает до мурашек! Только доведя до того, что кардиналу приходится обкусать себе все губы, прежде чем начать натурально молить о пощаде, Далия все-таки сжаливается и плавно соскальзывает вниз — сначала наполовину, а потом, задержав дыхание и втянув живот, принимает в себя всю длину. Шеймус давится стоном и несдержанно сквернословит, начисто забывая о том, что не так давно просил у архонта прощения за площадную брань. О многих других вещах он тоже не задумывается, как например о том, что называл свои походные фантазии неприемлемыми, и хотел положить им сегодня конец, как и отречься от самой этой преступной связи. Все это остается где-то далеко, за пределами нефа, собора, башен Мондштата, а мир сжимается до одной глухой деревянной кабинки, в которой становится жарче, чем в самом адском пекле. — Ты такой большой, ах-х… — поерзав, Далия сыто облизывается, и его рука, лениво проведя по ребрам, останавливается у пупка, обрисовывая кончиками пальцев выпирающий там контур. — Мне так жалко твою жену. Она все локти должна сгрызть, что упустила тебя. Или она совсем дилетантка. Но у вас двое детей! — Для нее это очередная выполненная миссия, — досадливо, с надрывом бормочет Шеймус и отворачивается. Неужели Далия не думает, что именно об этом он и сокрушался все последние двадцать лет? — Ха-ха. А в настольной книге рыцарства ничего не было сказано про возвращение в супружнюю постель после рождения наследничков. Досадное упущение, — Далия делано кривится и выгибает шею, чтобы прошептать ему в самые губы: — Но уж я-то знаю, как это несправедливо. Твои дочки выросли, ты больше ничем им не обязан. Ради чего дальше нести этот крест? В твои годы самое время позаботиться и о своих нуждах. — Н-но- Красный язык обжигает соленые щеки. Змей-искуситель обвивается крепче, затягивая перламутровые кольца и немигающим холодным глазом воззряясь прямо в душу дрожащей жертвы. Шеймус слабо удивляется, откуда в хрупком пареньке с тонкими фарфоровыми конечностями столько сил, что тот одним объятием выбивает весь воздух из его груди, — а затем понимает, что это он сам перестал дышать, завороженный темными отблесками в глубине бездонных ледяных колодцев. — Фредерика даже не захотела тебя встретить. Стоило магистру объявить, что вы на подходе к Мондштаду, как она собрала людей и ушла в Терновый порт. Разве так поступают с любимым мужем, готовым в извинениях броситься перед ней на колени? Ты ей не нужен, и никогда не был. Присосавшаяся под сердцем пиявка вины грузно шевелит коротким хвостом, кусая больнее — и вдруг отваливается, оставив после себя странное успокоение. Как же Далия снова прав, прав, и еще прав! - проносится в голове. Если бывшей жене охота поглумиться над ним, дожидаясь, что он будет ползать в пыли, то нет! Сенешаль церкви Фавония Шеймус Пегг не просто декоративный росчерк в ее длиннейшем списке родовых титулов и регалий. Да, грех измены лежит на нем, но Фредерика виновата не меньше: он бы и не стал искать чужой любви, если бы она была хоть немного чувственнее тренировочного манекена и хоть толику нежнее заточенной стали! А Джинн и Барбара отлично справлялись без них обоих все время отъезда, так что эта фиктивная семья нужна им так же, как растаявшая сахарная фигурка, привезенная из Нод-Края в качестве дежурного гостинца. — Вот оно как? Что же, попутного ей ветра! — уязвленно фыркает кардинал, которым овладело новое чувство: жалость уже по отношению к себе, что ему пришлось незаслуженно страдать ради какой-то там варварской общественной морали, диктующей пожизненную каторгу за опрометчивое решение, принятое в далекой безответственной юности. — Все, хватит об этой женщине, умоляю! Осчастливь меня, о мой ангел, я хочу смотреть только на тебя! Чтобы больше ни одной капли бередящего яда не сорвалось с этих нежных розовых губ, Шеймус поспешно накрывает их своими. Уже услышав, что он хотел, Далия благоразумно прячет шипы и вновь становится ласковым и шелковым, как раскрытый цветочный бутон: колючие льдинки тают под смежившимися кукольными ресницами, а на скулах появляется нежный, золотящийся в закатном свете румянец. Верткий язычок стелется под языком кардинала, пальцы вплетаются в распущенные по спине волосы, дергая за скрепленные на затылке косы. Он всем телом тянется к нему навстречу и даже не возражает, когда тот, ослушавшись предыдущего указа, сжимает его поясницу, оглаживая каждый сантиметр бархатной кожи. — Исповедуйся мне: был ли у тебя кто-либо в мой отъезд? — ревниво требует Шеймус, оттягивая кончик заостренного уха. — Ох, кардинал… Никто кроме тебя не бывал во мне так глубоко, — уклончиво мурлыкает Далия, притягивая его за щеки в новом страстном поцелуе. — Клянусь Барбатосом! Неубежденная таким ответом, вздорная ревность клокочуще вскипает. То, что Далия вольно трактует свободу связей в том числе и для самого себя, ему известно, и он не обманывается наивной верой, что тогдашнее вино после службы было предложено ему одному. Однако представлять на белом, гибком, практически девичьем теле лапищи какого-нибудь разнузданного пьяницы из «Доли Ангелов» претит кардиналу настолько, что он разрывает поцелуй и смыкает зубы специально немного выше линии ворота. — Ай-яй, как нехорошо! — притворно журит дьякон, касаясь указательным пальцем вспыхнувшего полукружья отметины. — Ты это назло? Мне придется завтра взять пудру у Барбары! И что-то соврать ей, чтобы она не узнала, как больно кусается ее дорогой папочка! — Покаешься в этом завтра после обеда. Но если Барбара действительно что-то заподозрит- — Помилуй, она невинна, как агнец на зеленой лужайке с вейнлезерской открытки! В том году, вообрази, она не поверила мне, что наш Анемо архонт в зеленых шортах и беретике распевал баллады прямо у подножия статуи в свою честь, хотя сама лично вышла прогнать наглого барда веником! — Далия хохочет и понижает голос, бормоча в сторону: — На твоем месте, я бы лучше присмотрелся к сестре Розарии. Серая волчица так и щелкает пастью на пушистый бочок… — Что, прости? — Ничего. Я говорю, забудь, она поверит даже в то, что я упал с лестницы. Но все другие быстро догадаются, и именно на это ты рассчитываешь — чтобы всякий, кто подойдет ко мне на поклон, видел твой сиятельный образ за моей спиной… Тск, да твоих грехов не отмолишь и за месяц поста! Господин почетный Кардинал рассвета, Барбатос бы гордился тобой! — Этот, кхм, папочка пошлет тебя всю ночь вручную перемывать скамьи в главном зале, если ты сейчас же не перестанешь богохульствовать, — предупреждает Шеймус, для пущей убедительности сдвигая брови. — Мм-м, — по пляшущей белозубой улыбке видно, что наглый дьякон ничуть не пристыжен, но все же ползать с тряпкой по рядам каменных скамеек ему хочется еще меньше, чем марать бумагу тысячным повторением сборника поучительных притч. — Поменьше хмурься, папочка, а то морщины не разгладятся. На этом все! Он клюет его поцелуем в лоб и точно вспомнив, зачем вообще залез к нему на коленки, резко откидывается назад, приподнимаясь на члене и вновь опускаясь на всю длину. Отвлеченный разговорами, разогретый обхватившим его со всех сторон тесным податливым теплом, застигнутый врасплох Шеймус ахает и безнадежно сбивается в мысленно начатом было подсчете количества скамей. Далия закусывает губу и вцепляется в его плечи. Упругое тело складывается и распрямляется, как пружина, перекатываясь с напором вперед и вверх и опадая назад на подпирающие колени. Мокрые, хлюпающие звуки самого низменного и животного человеческого наслаждения сливаются в нестройный синкопический ритм повторяющихся толчков, в котором дрожащим от усиленной работы бедрам помогают другие, более сухие и костлявые, в свою очередь толкаясь снизу вверх, растягивая активнее и щедро размазывая остатки влаги по разгоряченной коже. Насквозь промокшая сутана липнет к вспотевшему торсу. Раскаленный приторный запах воска и благовоний душит незримой петлей, затягиваясь вокруг шеи с убийственной лаской неверной любовницы. В этот час сестры уже должны разойтись, к тому же неф находится в самом дальнем от дверей углу, и толстые дубовые стены исповедальни еще сильнее приглушают все звуки. Но все равно, страх быть обнаруженными будоражит кровь, отправляя бабочек в подташнивающий стремительный полет вверх по пищеводу и превращая каждое касание в вороватое, торопливое, будто украденное у чего-то незримо-неотступного, как Страшный суд. Далия подбирает ноги под себя, вытягиваясь в струнку. Розовеющая грудь оказывается прямо напротив его лица, и Шеймус не отказывает себе в удовольствии дотянуться до нее губами, поочередно вбирая в рот твердые бусины сосков. Сам он быстро устает, учитывая его солидный возраст и отнюдь не рыцарское сложение, но Далия чувствует и это — решительно обнимает его за шею и насаживается на член с удвоенным рвением. Перед глазами пляшут маленькие звездочки от того, как сильно сжимается тугая плоть, жадно засасывая его еще глубже, с явным намерением вытянуть через срамный орган всю душу до капли, прежде чем выпустить обратно на свет божий. Шеймус дергается навстречу, одной рукой хватает его под лопатки, а второй вцепляется в ромбики перекладин на решетчатом окошке. Каждое движение вырывает у него задыхающиеся вздохи, взгляд заволакивается белым туманом. Он роняет голову ему на плечо, заглушая хриплый грудной стон. Член практически взрывается, толчками изливаясь глубоко внутри дьякона. Опустошенный, Шеймус осоловело щурится, с трудом вырывая из тумана обратно контуры решетки и встрепанной розоволосой головы, и по-рыбьи беззвучно шевелит губами. Темная ухмылка Далии не пропадает даже с полным задом спермы — лукаво поглядывая на беспомощного кардинала, он неторопливо доводит себя до пика парой движений, кончая в ладонь, и тут же без капли брезгливости обтирает ее о мятую рубашку. Шеймус с надрывом переводит дыхание. К нему постепенно возвращается сознание, и так же постепенно он заново остро осознает реальность: серые стены церкви за окошком исповедальни, потревоженно носящуюся в воздухе пыль, вонючий нагар свечей, тяжесть скомканной сутаны и обнаженную фигурку дьякона, сплошь алую и лиловую от расцветающих на коже синяков и укусов. Далия приподнимается, и бедра кардинала тут же пачкаются вязким семенем, стекающим у него промеж ног. Он выругивается, возведя глаза к потолку. Кажется, он крупно облажался, и на его беду, в размякшую после оргазма голову не приходит даже заглавие и страница молитвы, которой следует искупать подобные деяния. — Я жду вас завтра в полдень, господин кардинал. Можно в этом же самом нефе. Шеймус переводит страдающий взгляд на невозмутимо застегивающего пуговицы дьякона и сжимает в ладони его запястье, словно не может определиться, что ему — Шеймусу, Фредерике, девочкам, Далии, им, — делать дальше. — Зачем? — Вы назначили мне покаяние на это время, — терпеливо напоминает Далия и похлопывает его по руке, всовывая в кулак сложенные очки. — А позже я снова с крайним удовольствием выслушаю вашу исповедь.