А я оценил тебя

Флафф

— Ты долго там ещё? — тянет Илья, опираясь на дверной косяк. — У меня колтун появился из ниоткуда, погоди, — доносится из комнаты. — Кол.. кто у тебя появился? — на этом знания Малинина в русском языке внезапно иссякли. Он уже слышал это слово однажды от матери, когда та так же собиралась на семейную прогулку. Когда Илья был помладше, и не находился на льду практически всё своё время — у них была традиция выбирать день недели, который они проводят строго вчетвером. — Волосы спутались, — слегка раздражённо посвящает его Пётр. — Помочь? — Малинин не знал, как именно он оказать помощь в данной ситуации, но слова вырвались прежде, чем он успел сообразить. На секунду возникла абсолютная тишина, Гуменник обдумывал его слова, хотя успели возникнуть сомнения в том, что раздражительность он испытывал не из-за боли: — Попробуй.

***

Первое, что предстаёт взору Ильи, так это лохматая шевелюра Пети, как львиная грива, заставляет его тихонько хихикнуть, в такт начавшему разливаться в груди теплу. Он подошёл ближе к так называемому «Колтуну», который находился под волосами на затылке. М-да, не самое удачное место. Немного потянул. Пётр айкнул, поворачивась на Малинина с недовольным видом. — А чего ты стоишь? Сядь, мне неудобно. — вторит Илья тем же тоном, который читался во взгляде Пети. И всё же, даже такие глаза друга казались ему.. невероятно глубокими. Восхитительными. Сияющими, когда они рядом. И ещё множество эпитетов и метафор, Малинин не прочь продолжать восхваления ещё пару часов, пока не кончатся прилагательные совсем. .. Не таким уж и другом ему являлся Петя. И именно сегодня Илья выбрал день, когда перевернёт из дружбу на новый уровень. Или на горизонтальную плоскость. По-крайней мере ему хотелось надеяться, что внутреннее чутьё не подводит, и у них действительно есть шанс на что-то большее, чем простая дружба. Он отвечал на долгие взгляды, любил долгие объятия и касания невзначай. А ещё знает, что его друг краснеет ушами. — Чего ты так смотришь? — Пётр явно заметил долгий взгляд на себе, заставляя кровь прилить к щекам Малинина. Только ведь размышлял о смущённом Пете. — Задумался, — он отвернулся к окну, делая вид, что пейзаж был восхитительнее, чем его объект воздыхания. Гуменник послушно сел на кровать, Илья — за ним, становясь на колени перед копной волос. Руки неожиданно постиг лёгкий тремор волнения. А если он случайно сделает больно? — Тяни как хочешь, больнее расчёски ты точно не сделаешь, — успокаивает его мысли Пётр. Малинин усмехается, и осторожно касается запутанного клочка волос. Илья впервые за всю свою жизнь касался чего-то так же бережно, как гладил своих любимых кошек. Он аккуратно двигал пальцами, пытаясь как бы расправить комок, и получалось вполне сносно. По-крайней мере, Гуменник не жаловался на боль и не шикал по случайности. Атмосфера между ними сгустилась разгорячённым потоком стеклянного сплава — ладони Малинина были почти такой же температуры, что и чужой затылок. От каждого прикосновения исходил мелкий разряд тока, вызывающий трепетную дрожь по телу у обоих. Илье открывался отличный вид, чтобы видеть, как шея Пети покрывается «мурашками» всякий раз, когда он задевает обнажённую кожу. Это добавляло уверенности в правильно сделанном выборе. Перевести прогулку по парку аттракционов в романтическое свидание. И, желательно, коснуться этой ночью столь заветных губ.. Между ними были такие взаимоотношения с самого начала, когда, к их общему удивлению, разговор шёл плавно, перетекая с темы на тему, и был обоим интересен. Обычно разговоры с другими фигуристами ограничивались темой о льде. Редко когда было что-то отдалённое, такое, как фильмы, игры, мемы, и когда оба собеседника знали, о чём они разговаривают. Оба умели слушать, умели и отвечать. Приятный тандем образовал симпатичный бутон дружбы, который с каждым днём, даже во время переписок на расстоянии, расцветал в нереально красивый влюблённый цветок. Наконец-то последние волоски разошлись в стороны. Малинин подхватил расчёску, лежавшую рядом, и с упоением провёл по этому месту, не встречая преград. Но руку из причёски убирать не хотелось. Он на пробу провёл ещё раз, так же нежно, как и до этого, но уже по полной длине волос. Пётр подозрительно притих, но негодования не выражал. Значит?.. Илья прошёлся ещё раз, охватывая инструментом новую территорию. Дыхание замерло от интимности момента. Малинин никогда никого не расчёсывал, и вряд-ли бы хотел, если этот человек не был Петром Гуменником.. даже с однофамильцем. Именно его Петя был один единственный на белом свете. — Готово, — шепчет Илья, пытаясь не разрушить магию момента. Гуменник поднялся с места, и чуть не шлёпнулся назад, вызывая у Малинина тихий смех. Длинноногие всегда неуклюжие. Первая борьба пройдена успешно, осталась последняя. Борьба с сердцем.

***

Американский парк словно вылез из фильмов: Разноцветные вывески, сияющие неоны, толпы людей, распихнутых по очередям. Ночное небо над головой, с миллиардом маленьких звёзд. И один неповторимый человек рядом с тобой. Пётр рассматривал всё как малое дитя, не видевшее прежде света. Илья с наслаждением рассматривал его. Впервые на всегда спокойном лице отражались самые разные эмоции, и восторг, и удивление. Но глаза, что звались зеркалом души, помимо разноцветных огней отражали что-то своё, невероятно личное, трепетно сохранённое в укромном уголке недр души. — О, Илья, пошли! — он схватил Малинина за руку, и потащил через толпу. Илье было всё равно куда. Единственное, что осталось в голове — это холодная ладонь, сжимающая его горячую. Но зря он не обращал внимания. Потому что когда поднял глаза вверх — они были первыми в очереди на те самые Американские горки. Гуменник всё ещё сжимал его пальцы в своих, но желудок сжался от страха. — Петь? Господи, ты уверен, что нам сюда? — Абсолютно, — Пётр с энтузиазмом покачал головой. И видел Бог, Илья хотел напомнить на счёт рук, когда ограждение, ведущее к аттракциону открылось, и люди хлынули наружу. Гуменник сжал его в объятиях, укрывая от остального мира, не давая потеряться. Только Малинин, кажется, всё равно потерялся. В запахе чужого тела, в непозволительной для дружбы близости, в горячем торсе. Как человек с ледяными руками может обладать телом настолько высокой температуры? Илья не знал, сколько они так простояли, — обжимаясь, — и считать не очень-то хотел, когда они всё таки прошли к сидениям. Пётр всё же отпустил его руку, пока Малинин брёл до конечной так, словно взбирался по ступенькам на смертную казнь. Когда сказали снять обувь, завязать волосы — содержимое желудка активно попросилось обратно.

***

— Как тебе? Правда вид крутой? Весь парк светился.. — под впечатлениями тащит Илью под руку, который его чувств совсем не разделял. Колени тряслись, а в голове как белый шум — сейчас бы в тёплую постель, и, желательно, со своим «другом».. — О, Илья, пошли на колесо. «С тобой хоть на край света» — с долей сарказма думается Малинину, который медленно, но верно собирал себя по частям с самого начала. Косточка к косточке, у него же ещё в голове был план, связанный с колесом обозрения.. так что раскисать нельзя точно. Они взяли билеты на кассе, и двинулись вглубь очереди к аттракциону. Сердце продолжало гулко биться, но теперь адреналин в крови был не причём.. Кабинка была довольно объёмной: Низ сделан из железа, верхняя часть — стеклянная, чтобы созерцать весь парк как на ладони. Внутри деревянные лавочки с двух сторон, на который спокойно поместились бы четверо человек, но друзья расселись по разные стороны. Гуменник увлечённо наблюдал за тем, как земля становилась всё дальше от них, приближая кабинку к пиковой высоте — сто пятьдесят чертовых метров. Прежде Малинин не боялся высоты. Но когда понимаешь, что собираешься сделать на вершине — так сердце колотится от всего. Для вида заинтересованности чем-то, кроме своего друга, Илья снимал всё на камеру, пусть и взгляд норовился прожечь в Петре дыру. — Смотри, Илья, отсюда видно лебедей.. красиво, правда? — с тихим восхищением прервал тишину Гуменник. — Да, — соглашается Малинин, хотя не видел он никакого пруда, но был уверен: пруд есть. Просто сейчас он скрыт в чужой радужке глаза. — Красиво. Очень. Голова начинала кружится от совмещения двух противоречивых чувств, в груди всё ещё сидел и прогрызал путь наружу шарик тревоги, а с другой стороны его плавило любовью в сердце, расходящаяся по всему организму, как алкоголь. Петя одним своим неотразимым видом заставлял его ощущать себя как под чем-то. Отчасти это было правдой — под влюблённостью, которая ощущалась будто бы в первый раз. Руки рядом с этим человеком тряслись, дыхание перехватывало, касания — обжигали. Пётр Гуменник давно пустил корни красных роз Илье прямо в сердце, оплетая шипами каждый орган, питаясь его кровью вместо воды — одно резкое движение, и тебя постигнет неминуема смерть. Но Малинин не чувствовал никакой боли, будто внутри колючки размягчились, подстраиваясь под его организм. Илья был уверен в Пете на все двести процентов из ста. Был готов поклясться кровью, что тот никогда не сделает ему плохо специально. Быть может, однажды он и пожалеет, но разве что в другой вселенной. Кабинка практически набрала нужную высоту. — Петь, — практически переходя на шёпот начинает Малинин. Он делает шаг в неизвестность. — М? — наконец обращает на него глаза Пётр. И Илья тонет. Тонет в их неземной красоте, будто тот был посланником Бога. Сердце кольнуло волнением. — Ты.. что ты сейчас чувствуешь? — неуверенно заходит издалека Малинин. Гуменник прикрыл глаза, сосредотачиваясь где-то внутри себя. Илья подметил, как дрогнула его нижняя губа. — Я чувствую счастье, — они пересекли высоту птичьего полёта, — что я нахожусь там, где должен. Губы тронула улыбка. Петя не спросил почему Малинин, задающий такие вопросы крайне редко, внезапно поднял такую тему. Просто ответил. — Я тоже чувствую это. И.. волнение. Пётр выгибает бровь, в ожидании продолжения. Зрительный контакт сейчас несколько смущал. Сложно сказать человеку впервые, что ты от него без ума, когда он и так своими очами раскрывает душу. — Знаешь, я рад, что мы смогли выбраться и прогуляться вместе, — сердце заходило в самое горло. — Я рад, что мы общаемся, и рад, что ты мне.. как родственная душа. — последние слова он сказал перейдя на шёпот. Это казалось такой детской глупостью. — Когда мы увиделись впервые, я подумал что-то вроде: какой невероятный фигурист. Моя мама нахваливала твоё умение передавать сложные образы, отец оценил твою технику, а я.. — он замолкает, собираясь прыгнуть в пропасть. — ..а я оценил тебя. Людская суета вокруг словно затихла, оставляя их только вдвоём. Не позволяя Пете думать, Илья продолжает: — Я провалился в бездну твоих глаз, мне хотелось не слышать ничего, кроме твоего голоса. Мне были омерзительны касания до встречи с тобой. — на одном дыхании выпаривает Малинин. — Мне казалось это близкой дружбой, до момента, пока ты не стал появляться в самых разных снах, до того момента, как твоё лицо не стало прекраснее любых картин в мире. До того момента, как твои губы не затягивали меня на дно.. — он вбирает в лёгкие побольше воздуха. — Ты нравишься мне, Петь, нравишься так сильно, что я уже не вижу обычных снов, они все с твоим участием. Ты возникаешь в мыслях каждую минуту, ты.. как вирус, который уже безнадёжно лечить. Но я и не хочу.. — с потоком слов запал начал теряться, сначала возвышая Илью до небес, но после оставляя только пустоту. — лечить. Пётр внимательно рассматривал его лицо. Всё это время они смотрели в упор друг на друга, и, кажется, сто пятьдесят метров высоты они пропустили. — Илья, — привычно, спокойно произносит тот. — а что чувствуешь сейчас ты? — Пустоту и удовлетворение. — А ты мне нравишься ещё с юниорского Гран-при. — парирует удар Ильи несколькими минутами ранее. Внутри поднялся всплеск чего-то неизведанного, заставляя глаза округлиться. — С юниоров?! — довольно громко для их шёпота взрывается Малинин. — Петь, да это же нереально! Как ты мог столько времени молчать? — Я умею любить тихо. — ласково улыбается Гуменник, подпирая рукой подбородок. — Но не столько лет.. — Ты был и остаёшься моей первой любовью. Разве я мог знать, сколько времени тебя любить? — слова так просто льются с его уст, но попадает Илье в самое сердце Амуровскими стрелами. — Именно ты, считай, и научил меня любви. Кончики пальцев закололи, пока по телу разливалась приятная истома. Главный секрет он выдал, значит, теперь можно и прямо сказать: — Я хочу тебя поцеловать, — не смотря на то, что эти слова казались Малинину чем-то наивным и лёгким, сердцебиение участилось. — Целуй, — оказывается, что Пётр умеет краснеть по самую шею.. Илью этот вид заворожил. Он аккуратно пересел на другую сторону, соприкасаясь бедром с чужим, и, чтобы успокоиться самому, запустил пальцы в роскошные волосы Пети, поглаживая их корешки. Плавно потянулся к губам — когда Гуменник встретил его на полпути. Если бы сейчас Малинину сказали сделать ЭКГ — ему точно поставили тахикардию, иначе объяснить, как пульс стучит в самых ушах, а руки подрагивают — было бы очень сложно. Поцелуй был таким.. робким. Нежным. Они заново знакомились друг с другом, пытаясь понять, как сделать ещё приятнее. Внизу живота медленно скапливалась тяжесть, воздух кончался, но отпускать совсем не хотелось, пусть и через десять секунд пришлось. Они одновременно выдохнули остатки воздуха друг другу на губы, и только сейчас обратили внимание на мир вокруг — колесо уже почти у земли. Петя взял его дрожащую руку, и поднёс к губам, которые только что находились прямо на нём. И стал.. расцеловывать костяшки пальцев. Малинин густо покраснел от вида Петра, склоняющего голову над его кистью, и ровно в тот момент, как он отстранился — их кабинку открыли, впуская внутрь свежий воздух.

***

Они ещё немного погуляли по ночному парку, Илья пробовал выиграть для Гуменника игрушку, стреляя в бутылки, но попал всего один раз, и сочно ругался на всех русских словах, чтобы вокруг, кроме Пети, никто ничего не понял. Последний, в свою очередь, выиграл для Малинина огромную игрушку пушистого кота с первого раза попадая во все банки. Илья хотел было возмутиться, пока шерсть игрушки не полезла ему в рот, открытый для новой порции ругательств. — Стратегия, — улыбался счастливый Пётр. Дома они долго целовались, то и дело меняя позы, когда где-то рука, где-то нога затекла. Пробуя друг друга в разных местах, изредка вызывая томные вздохи. Они оба знали, что ещё обязательно успеют и узнать, и потрогать, и коснуться губами во всех местах тела. У них ещё много времени, чтобы с мечтательным взглядом изучать новые грани друг друга, влюбляясь ещё сильнее. Любые возникшие трудности они были готовы решать вместе, не отпуская сплетённых пальцев. Кажется, это именно то, что зовут «Судьба».