Вес Луны

Дин провожает взглядом опоздавших: они проносятся мимо, словно скоростные поезда, размытыми силуэтами спеша к своим классам под мерцанием люминесцентных ламп. Сам он даже не пытается поспевать за толпой. Ноги всё равно отказались бы его слушаться, а остальное тело и подавно. Воздух дрожит от жары — густой, тягучий, как ванильная ириска, позабытая на солнце. Усталость сковывает конечности, мокрые носки липнут к лодыжкам, а рюкзак тяжело оттягивает плечи при каждом шаге. Над головой с рёвом оживает школьная система оповещения. По коридорам прокатывается всплеск трескучих помех, а затем на их место снова опускается тишина. Его сейчас могли бы сбить с ног даже лёгкий ветерок или неудачно оказавшаяся на пути лужа, поэтому он сосредотачивается на том, чтобы просто переставлять ноги одну за другой, пока не доберётся до цели: — Дин! — слышит он с другого конца коридора и поднимает голову. Чарли возбуждённо машет ему рукой, будто они впервые видятся за весь день. Этого секундного отвлечения хватает, чтобы он едва не врезался в плотный поток учеников перед собой. Он резко шарахается в сторону, уворачиваясь от чужого плеча, которое едва не задевает его по лицу. Рюкзак рывком дёргает его вбок: лямка за что-то цепляется и больно впивается в плечо, а Дин налетает плечом на шкафчик. Прохладная окрашенная поверхность помогает ему удержаться на ногах. Он приваливается к ней, чтобы восстановить равновесие. Рядом с грохотом захлопывается дверца соседнего шкафчика, затем раздаётся смех: кто-то только что выгрузил свои вещи из рюкзака. Дин вздрагивает от этого звука. Резкое ругательство обжигает горло, но он проглатывает его, не желая поднимать голову и проверять, смотрит ли на него кто-нибудь. Он застывает на месте, словно статуя. Кто-то останавливается рядом, и Дин, скосив взгляд, видит Чарли. Она стоит с сочувственным выражением лица, но ничего не говорит. Он не видит двух учеников, косившихся в их сторону, но до него доносится их хихиканье, прежде чем они скрываются в классе. Чарли придвигается ближе, закрывая его собой словно щитом, будто действительно может защитить его от всего этого. Дыхание перехватывает, он прерывисто дышит, уткнувшись лицом в дверцу шкафчика, и вонзает ногти в ладонь, пытаясь прийти в себя. — Сколько людей это видело? — спрашивает он. Она заметно морщится: — Все? Его плечи обречённо опускаются. Дин смертельно устал от того, что всё, что только может пойти наперекосяк, идёт наперекосяк. Наигранно бодрым голосом Чарли начинает: — Зато есть и cветлая сторона… — Какая ещё светлая сторона? — Тебе выпала честь проводить меня до класса? Он бросает на неё взгляд, буквально кричащий: «Будь серьёзнее», но ничего не говорит, лишь снова разворачивается лицом к потоку учеников. Дин позволяет Чарли взять себя под руку и собирает последние крохи сил, чтобы не отставать от толпы. Вскоре им приходится разойтись: Чарли сворачивает в ближайший коридор направо, к кабинету информатики, а Дину приходится лавировать между хаотично расставленными знаками «Мокрый пол». Они выглядят не столько предупреждением, сколько гарантией того, что хотя бы кто-нибудь обязательно поскользнётся на луже. Остальные обходят их по широкой дуге, подошвы кроссовок скрипят по полу. Дин, напротив, жмётся ближе к ним, будто опасность не заметит его, если он сам не станет на неё смотреть. Лязг железа вырывает его из состояния автопилота. В коридор просачивается слабый запах металла и пота. Он и сам не заметил, как ноги принесли его сюда, к тренажёрному залу, месту, где его больше не ждут, хотя огромная часть его жизни прошла именно за этими дверями. Воспоминание об этом отзывается болью, которая лишь усиливается, когда он видит выходящих из раздевалки Ли и Кэмерона, они смеются над шутками, частью которых когда-то был и он сам. Дин хотел бы сказать, что не жалеет о том, что бросил футбол и оставил всё это позади. Но ложь самому себе ничего не облегчила бы. Тогда он был так уверен в своём решении. Он не мог объяснить, почему его принял, он лишь знал, что иначе нельзя. «Подумай, от чего ты отказываешься, Дин», — сказал ему Джон после того, как тренер позвонил им домой. Отец даже не удосужился спросить, почему Дин вообще решил уйти, что, впрочем, ничуть его не удивило. То, чего, по мнению отца, должен был хотеть Дин, и то, чего он хотел на самом деле, почти никогда не совпадало. Все его друзья строили планы на будущее, в то время как сам он не чувствовал, что имеет хоть какое-то право голоса в своей собственной жизни. Всё уже решили за него: колледж по футбольной стипендии, возможно, даже профессиональный спорт. Только эта мечта давно перестала казаться его собственной. Когда-то ему просто хотелось, чтобы отец приходил на его матчи и болел за него. Футбол стал не тем, что приносило ему радость, а тем, чего от него ожидали. Металлическая маятниковая дверь приоткрывается со стоном, Дина едва не замечают: он слишком долго остаётся стоять на месте. Но створка заслоняет его ровно настолько, чтобы в последний момент он успел юркнуть за неё. Меньше всего ему хочется, чтобы они решили, будто он отчаянно добивается их внимания. Удерживать дыхание ровным — та ещё задачка, петля двери взвизгивает, заставляя пульс подскочить. Разговор за дверью на секунду стихает: инстинктивная пауза, когда люди пытаются понять, откуда донёсся неожиданный звук. Но никто так и не толкает дверь и не обнаруживает его укрытия. Тут же его накрывает новая волна жара. То, что медленно нарастало с самого утра, вдруг вспыхивает с новой силой, и рубашка моментально прилипает к спине. Металлическая дверь остаётся единственным, что удерживает его на ногах и не даёт буквально растечься по полу. Он с трудом сглатывает ком в горле; воздуха внезапно становится слишком мало, чтобы нормально дышать. Внутри с лязгом падает штанга, следом раздаётся смех. Дин затаивает дыхание, ожидая столкновения, которого так и не происходит. Он прижимается лбом к металлу и считает до пяти, прежде чем заставляет себя отстраниться. Джинсы трутся о кожу, натирая её и вновь напоминая о том, что собственное тело ему больше не принадлежит и делает то, о чём он никогда его не просил. То, на что, как ему казалось, оно вообще не способно. Он не мог представить, как проходил бы через всё это в раздевалке, полной других парней — скрываясь, оправдываясь, объясняя, почему он вдруг больше не может спокойно раздеться на виду у всех, как делал это последние три года. От этого кошмара наяву тревога простреливает вдоль позвоночника, их голоса словно полосуют по всему, что он так отчаянно пытается скрыть. В долгосрочной перспективе уйти было безопаснее. Эта мысль едва успевает сформироваться, как тишину коридора разрезает пронзительный звонок на урок, а следом по громкоговорителю раздаётся распоряжение директора: всем учителям запереть двери в классы. Чёрт. Меньше всего ему сейчас нужно, чтобы его поймали и согнали с остальными в кучу, как скот. Он направляется к чёрному выходу так быстро, как только позволяет тело, пригибаясь, чтобы голова не мелькала над стеклянными вставками дверей. Остаётся лишь надеяться, что камера на парковке всё ещё сломана. Спустя долгих пять минут становится ясно, что путь свободен. Он крадётся вдоль стены здания к библиотеке. Высоко над головой ярко сияет солнце, показавшееся после дождя. Из-за угла высовывается чья-то голова, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь, и тут же исчезает, заметив приближающегося Дина. Он продолжает идти, даже не взглянув в ту сторону. Ему совершенно безразлично, кто ещё пытается увильнуть от наказания. Его мысли уже далеко — за столиком в самом дальнем углу библиотеки: в тени, в тишине, как можно дальше от чужого внимания. Ливень, может, и закончился несколько часов назад, но Дин до сих пор чувствует себя промокшим насквозь: пот покрывает каждый дюйм его тела, как видимый, так и нет. По мере приближения становилось особенно заметно, насколько сильно недавно отремонтированная библиотечная пристройка отличается от остальной части здания. Дорожку к ней теперь обрамляли цветы, а небрежно выкрашенную красную дверь заменили стеклянной раздвижной. Внутри смешиваются тонкий аромат лимонной полироли и запах зачитанных книг. Во всём чувствовалась чуть чрезмерная свежесть недавнего ремонта, но привычные нотки затхлости и книжного клея смягчали это впечатление. Он проскальзывает внутрь прежде, чем ему приходит в голову проверить свой внешний вид: был слишком занят тем, чтобы остаться незамеченным. Впрочем, даже без зеркала Дин знает, что выглядит так, будто только что вылез из постели в самый разгар жары. Но уйти сейчас значило бы лишь привлечь внимание к своему появлению. Взгляд библиотекаря скользит к большим настенным часам над его головой, хотя она и так знает время, и Дин замирает в ожидании, что его сейчас развернут и отправят к завучу. Но нотаций не следует: она лишь окидывает его взглядом, без сомнения замечая, в каком жалком виде он явился. Она тяжело вздыхает так, будто говорит: «Надеюсь, это в первый и последний раз», и отмечает его присутствие в журнале за большим деревянным столом. Разноцветные стопки книг опасно покачиваются башенками на каждой свободной поверхности стола. Дин аккуратно подталкивает пальцем несколько штук назад, чтобы они не рухнули на пол, пока женщина ищет его имя в списке. Отметившись, он уходит в самый конец библиотеки, радуясь, что его место никто не занял. Здесь стоит такая тишина, что усиливает каждый звук, который в других условиях остался бы незамеченным: слабый шелест переворачиваемых страниц, приглушённый шёпот где-то вне поля зрения. Самый дальний стол расположен прямо под единственной работающей вентиляционной решёткой, и слабый поток холодного воздуха едва разгоняет плотную жару, давящую на него со всех сторон. Из окна рядом с его местом открывается вид на залитую дождём зелень. Капли дождя наперегонки бегут по покатой крыше, а затем стекают по толстому стеклу. Пробившийся сквозь облака луч солнца падает прямо на стол. В его тёплом свете лениво кружатся пылинки, то и дело перетягивая на себя краешек внимания. Дин пытается устроиться поудобнее на жёстком деревянном стуле, но при каждом мельчайшем движении его углы впиваются в бёдра. Внезапно по библиотеке разносится чей-то чих, отвлекая его от собственного неудобства. Наступившая следом тишина кажется тяжелее любого шума, будто всё помещение затаило дыхание вместе с ним. Он вытягивает шею, вглядываясь вдоль высокого ряда стеллажей рядом с собой, но никого не видит. Ни малейшего движения, ни тени, которая могла бы выдать чьё-то присутствие. В соседней секции столы пустуют: почти все, у кого сейчас было свободное время, предпочли провести его в медиацентре. Желание отыскать источник звука оказывается слишком сильным, чтобы его игнорировать. Неизвестность гложет его, и, прежде чем он успевает отговорить себя, Дин уже поднимается на ноги. Подошвы тихо скрипят по отполированному полу, он сразу замирает и старается ступать менее шумно. Но, когда он доходит до конца ряда, там никого не оказывается. Как и в соседних проходах. Дин недоумённо хмурится: он совершенно точно знает, что ему не послышалось. Ещё раз заглянув за угол и ничего не обнаружив, он осторожно опускается обратно на стул. В голове мелькает мысль пойти в компьютерный зал вместе с большинством одноклассников, но он тут же её отбрасывает. Учебный год только начался, и серьёзной загрузки ещё нет, и это была единственная возможность просто… побыть неподвижным. Сейчас даже это кажется роскошью. Он подумывает вздремнуть, но решает, что затёкшие руки того не стоят. Вместо этого достаёт телефон и беспроводные наушники, включая свой летний плейлист. В нём вперемешку собраны песни, выбранные всей компанией, и каждая из них хранит застывшее во времени мгновение. Первой играет группа Kansas, музыка плывёт сквозь слабый треск помех, но даже гитарных риффов недостаточно, чтобы заглушить призрак мифа об Отмеченных Луной, всё ещё кружащий у него в голове. Коснулась чрев человеческих женщин? Голоса их были слишком громки в тишине? Слова царапали по нему изнутри, словно были написаны о звоне в его собственных ушах. Он ёрзает на стуле: джинсы неприятно впиваются в кожу, а обжигающий жар когтями скребётся по венам. Сердца их были связаны с циклами, которых они не понимали. Он отгоняет эти мысли, не позволяя им пустить корни. Вампиры, сирены, оборотни — ничего из этого не существует. Это просто сказки, которыми детей пугают по ночам. Но сколько не повторяй это себе, круг не размыкается. Он снова и снова прокручивает эту мысль в голове, поначалу отказываясь придавать форму ниточке, за которую уже начал тянуть. Но любопытство неизбежно берёт верх. Он поднимается, ноги тяжёлые, руки будто ещё тяжелее, и подходит к компьютеру у стойки выдачи. Некоторое время он просто смотрит на пустую строку поиска, пальцы зависают над клавиатурой, пока он борется с самим собой. Он стирает, набирает заново, снова стирает и наконец, собравшись с духом, вводит запрос: «сверхъестественные существа». Слова на экране выглядят обличающе, кто угодно может пройти мимо и прочитать их через плечо. Хуже того, его безумие теперь навсегда отпечаталось на школьных серверах, но пути назад уже нет. Экран заполняется результатами поиска, и большая их часть оказывается художественным вымыслом. И всё же взгляд Дина цепляется за «Большую книгу сверхъестественных существ» и ещё несколько названий. На то, чтобы разыскать их все, уходит минут двадцать: после расширения библиотеки даже знакомые ему разделы успели переместить. Ему хочется взять все книги о сверхъестественном, какие только найдутся, но он ограничивается пятью, которые, судя по обложкам, выглядят более-менее стоящими. С прижатой к груди стопкой он возвращается к стойке, надеясь оформить их как можно быстрее. Из медиацентра выходят двое учеников. Девушка бросает взгляд в его сторону, и Дин слегка склоняется над своими находками, прикрывая их собой. Он уже слышит будущие сплетни о том, как бросил футбол ради одержимости сказочками. Когда он нажимает синюю кнопку, сообщающую, что у стойки кто-то ждёт, библиотекарь возвращается из своего кабинета. Она торопливо бросается обратно к стойке с таким взвинченным видом, словно отсутствовала целый час, а не три минуты. Подняв очки, висевшие на плетёном шнурке на шее, она надевает их на нос. Она прищуривается, с лёгким интересом разглядывая названия одно за другим и принимается сканировать книги. — Уже начали задавать школьные проекты? — спрашивает она, и пронзительный писк сканера громко разносится в библиотечной тишине. Ложь слетает с губ легко и убедительно: — Ага, это для урока мифологии. Она продолжает непринуждённо болтать. В углу оживает копировальный аппарат, жужжит и выплёвывает декоративные листы, которые она, скорее всего, позже развесит. Нога Дина выдаёт его нетерпение, беспокойно постукивая по полу. Он мысленно торопит её, единственное чего он хочет, это поскорее вернуться на своё место. Настольный вентилятор лишь гоняет всё тот же горячий воздух, а ожидание затягивается: с каждой секундой жар всё глубже забирается ему под кожу. Когда она наконец наконец пододвигает к нему последнюю книгу, Дин подхватывает небольшую стопку и направляется обратно в свой угол. Приглушённый гул разговоров тянется следом. Он оглядывает зал, но по-прежнему никого не видит: те двое учеников уже скрылись в туалетах. Он отодвигает рюкзак в сторону и опускает книги на стол с едва слышным глухим стуком. С другого конца библиотеки тут же доносится резкое: — Тише! Библиотекарь каким-то непостижимым образом расслышала этот звук. Поёрзав на стуле в поисках более удобного положения, он рассматривает найденные книги. Первая из тех, что он выбрал, выделяется среди беспорядочно разложенных по столу томов: с виду ничем не примечательная, она словно бросает ему вызов, предлагая открыть её. Руку вперёд толкает вовсе не смелость, и любопытство играет в этом лишь небольшую роль. Куда сильнее оказывается тревога от полного неведения, глубоко засевший в костях страх перед тем, что его мир перевернулся с ног на голову, а он понятия не имеет, как вернуть всё на свои места. Он перелистывает страницы, броские иллюстрации одна за другой привлекают взгляд. Фейри и духи, драконы и джинны, существа, о которых он прежде даже не слышал, все они описаны так, словно автор и вправду верил в их существование или, по крайней мере, хотел убедить в этом читателя. Его мысли прерываются, когда дискомфорт, весь день зревший где-то внутри, снова поднимает голову. Даже здесь, прямо под вентиляционной решёткой, воздух кажется густым, точно сироп. Под коленями скользко от пота, зажатого под джинсовой тканью, которая трётся о кожу при каждом движении. Он мысленно торгуется с собственным телом, прося дать ему хотя бы час, хотя бы полчаса, чтобы эти натирающие джинсы перестали его изводить. Чем сильнее он старается не обращать на это внимания, тем настойчивее становится дискомфорт, вытесняя из сознания и книги, и тихое гудение вентиляции, пока не превращается в единственное, что он способен ощущать. Он уже почти уговаривает себя незаметно улизнуть в туалет, когда резкий скрип кроссовок разрезает тишину. Из-за угла появляется ученик, слишком долговязый, чтобы оказаться кем-то старше первогодки, и, проходя мимо, косится на него. Дин опускается обратно на стул, торопливо убирает все книги, кроме одной, в рюкзак и делает вид, что читает. К тому времени, как он уходит, решимость Дина тоже испаряется: теперь он знает, что здесь не один, хотя на самом деле один он никогда и не был. Над головой по-прежнему дребезжит вентиляционная решётка, холодный воздух покалывает влажную от пота шею. Дин складывает руки на столе и сосредоточенно смотрит на страницу перед собой, будто способен одним взглядом заставить дискомфорт отступить. Буквы начинают расплываться, он почти ничего не воспринимает и в конце концов сдаётся, неудобно устраиваясь на столе, чтобы переждать остаток урока. Когда наконец звенит звонок, воздух снаружи кажется неестественно тяжёлым, влажным и липким, словно всю школу обернули в термоусадочную плёнку. Дин тыльной стороной ладони стирает каплю пота с виска. С крыши перехода между корпусами стекает дождевая вода, мерно капая на столпившихся внизу учеников. От одной мысли о еде его мутит, но желудок всё равно урчит так громко, что Бенни бросает на него косой взгляд. Очередь в столовой тянется змейкой, и ученики напирают вперёд, будто одним лишь давлением могут заставить её двигаться быстрее. — А где Джоанна Бет? — спрашивает Бенни, оглядываясь по сторонам. — Она тебе врежет, если ещё раз услышит, что ты её так называешь, — говорит Гарт. От упомянутого удара Бенни отделял всего лишь один страйк. Бенни лишь ухмыляется: — Может, я именно этого и добиваюсь. — Так, ладно, нет, — вмешивается Чарли, изображая рвотный позыв. — Даже не думайте делать из этого фишку. Никогда. Бенни пожимает плечами. Дин был уверен: это не остановит его, пока Джо действительно ему не врежет. Они занимают свой привычный столик, по пути проходя мимо двух учеников, которые целуются за кустом, скрытые от глаз учителей. Солнечный свет резко отражается от окон классов, и Дину приходится щуриться: свет режет глаза, словно лезвие. Через несколько минут Джо плюхается на своё место, поднос с обедом с влажным шлепком опускается на стол. С волос капает вода, мокрые пряди липнут ко лбу. Дин придвигает свой напиток ближе к себе, чтобы тот не опрокинулся в траву. Оглядев её с головы до ног, Гарт спрашивает: — Кто наступил на край твоей радуги? Джо смеряет его сердитым взглядом и, дёргая мокрые пряди, пытается собрать их в хвост: — Ни слова. — Но... — начинает Гарт. — Ни слова, Фицджеральд. Гарт шутливо поднимает руки, признавая поражение, после чего берётся за вилку и принимается за свой обед. Соевый бургер казался самым безопасным вариантом из всего меню, (Дин всегда с подозрением относился к еде из столовой), но сегодня на языке он ощущается как набор молекул. Он начал ковырять вилкой картофельные шарики, понимая, что не может оставаться с пустым желудком, но и они кажутся ничуть не аппетитнее. Железная столешница пышет жаром, покалывая кожу на предплечьях. В голове плывёт: жажда и голод будто тянут его в разные стороны. И всё же он отодвигает поднос и бросает рюкзак на стол, чтобы положить на него голову. Он уже начинает проваливаться в лёгкую дремоту, когда из-под дуба доносится смех, привлекая его внимание. Десятка два голосов сливаются друг с другом. В центре компании чирлидерш сидит Лиза, и в её волосах играет солнечный свет. Дин вспоминает, как когда-то и сам был таким: без усилий перемещался между мирами. Теперь же, его существование едва ли замечали. На секунду их взгляды встречаются. Внутри всё резко, почти болезненно ухает вниз. Взгляд Лизы смягчается, и на какую-то долю секунды ему почти верится, что она его видит. Видит его настоящего. Одинокого. Напуганного. Но тут кто-то окликает её по имени, и момент рассыпается, будто и не было. Бенни наклоняется вперёд, проследив за его взглядом: — Ты вообще собираешься рассказывать, что у вас случилось? Дин понимает: если проигнорировать вопрос, они только настойчивее начнут докапываться до правды: — Нечего рассказывать. Просто у нас не сложилось. Бенни вскидывает бровь. — «Не сложилось»? Да ты со второго года за ней бегал. — С первого, — поправляет Джо и с ухмылкой тычет в него вилкой. — Не будь такой девчонкой, Винчестер. Пытливые умы желают знать. Её слова обжигают сильнее палящего над головой солнца. Дин не поднимает глаз. Вилка скребёт по пластиковому подносу, и этот звук оглушительно отдаётся в ушах, словно всё вокруг затихло только для того, чтобы услышать, как он вздрогнет. Он убеждает себя не обращать внимания, не позволять словам задеть его, но они уже впились под кожу — острые, назойливые. Чарли пристально смотрит на него, и в её взгляде читается то ли тревога, то ли предупреждение. Она молчит, как и все остальные. Даже Джо осекается, заметив, каким опустошённым выглядит его лицо. Дин пытается придать лицу хоть какое-то нейтральное выражение, выдавить улыбку, которая кажется неестественной — она натянута так сильно, что, кажется, треснет, стоит кому-то надавить чуть сильнее. Поддразнивание совсем безобидное, но даже оно проходится по нервам наждачной бумагой. Правда в том, что он и сам не знает, что случилось. Не понимает, почему всё, чего он хотел раньше, теперь просто… перестало иметь значение. Именно это пугало сильнее всего. На другом конце двора кто-то кричит, и все постепенно отвлекаются на поднявшуюся суматоху. В самом её центре — их новый золотой мальчик. — Говорят, Картера уже могут усадить на скамейку. Веришь? — спрашивает Бенни, переключая внимание Дина на нового игрока стартового состава. Да, вообще-то верит. Парень был запасным у запасного. — Мне плевать, — отвечает Дин вместо этого, не желая поддерживать разговор о том, что до сих пор лежит в желудке тяжёлым камнем. — Верно, — шутливо отзывается Бенни, не замечая, что творится у Дина внутри. — Можно почти забыть, что в прошлом году ты был Мистером Тачдауном. Чарли пинает Бенни под столом, предупреждая, но уже поздно. Дин вздрагивает. Боль вспыхивает мгновенно, острая, словно его полоснули по самой психике, оставив свежий рубец. И всё же он пожимает плечами, пытаясь изобразить беспечность, но напряжение в плечах тут же его выдаёт. В глазах щиплет, он не отрывает взгляда от стола и винит во всём летнее солнце: — Ну да. Теперь нет. Следующие несколько минут проходят мимо него. Он пытается сшить себя заново там, где всего несколько небрежных фраз распороли его по живому. Чарли бросает на него короткие взгляды с тех самых пор, как села за стол, но теперь почти не сводит глаз с его профиля. И всё же он упорно не смотрит в её сторону. Высоко над ними самолёт рассекает небо. Его двигатели издают низкий, глухой рокот. Вибрация поднимается от подошв вверх по ногам, а в ушах от гула возникает зуд, словно от статических помех. Дин всё ещё пытается прийти в себя, тогда как остальные уже переключились на другие темы, будто ничего и не произошло. Когда он наконец выныривает из своих мыслей, часть разговора уже упущена, а долетевшие до него обрывки фраз не успевают обрести смысл, прежде чем тема вновь сменяется. Его вполне устраивает роль наблюдателя и он больше не пытается вникнуть в разговор. Телефон вибрирует у бедра знакомым ритмом, установленным на сообщения от Чарли, пока Дин то вслушивается, то снова теряет нить рассказа Джо о её смене в выходные в Роудхаусе. Он не хочет открывать сообщение, которое, как он знает, уже ждёт его. Он не может ответить ни на какие вопросы. Не станет. Ничто из того, что он мог бы сказать, всё равно не объяснило бы происходящего с ним. Он не хочет игнорировать Чарли, но не готов к тому разговору, которого она от него ждёт, и сомневается, что когда-нибудь будет готов. Вдалеке поднимается ветер, над головой раздаётся раскат грома — достаточно громкий, чтобы ребята начали поглядывать в сторону школьных дверей в ожидании дождя, который так и не начинается. Звонок заставляет его резко сорваться с места. Он быстро сгребает свой мусор, чтобы выбросить его в урну, лишь бы ни с кем не задерживаться. Он двигается так, словно уже опаздывает, едва касаясь ногами земли в стремлении сбежать ото всех и от всего. — Дин, подожди! — кричит ему вслед Чарли. Она идёт за ним с самого звонка, глядя, как он движется, будто от одного неудачного толчка может рассыпаться на части. Услышав, как её шаги стремительно приближаются, Дин на мгновение задумывается, не слишком ли унизительно будет перейти на бег. Чарли обеспокоенно касается его руки, и Дин вздрагивает: по венам будто пробегает электрический разряд. Увидев, как болезненно меняется её лицо, он тут же жалеет о своей реакции. Между ними повисает тишина, замыкая их в крошечном пузыре, отгородившем их от всего остального мира. — Я просто хочу помочь, Дин. Что бы ни происходило, ты можешь мне рассказать. Он не станет обсуждать это посреди залитого дождём школьного двора, где вокруг сотня чужих ушей. Он надеется, что ему вообще никогда не придётся это обсуждать. — Я… я знаю. Но я не понимаю, что со мной не так, — говорит он, и в его голосе звучит искренность. Если бы он знал, помощь ему, вероятно, и не понадобилась бы. — И даже если бы я… — Он замолкает, оставляя недосказанность. Впрочем, продолжение нетрудно додумать. Лицо Чарли искажается от сочувствия: ей слишком хорошо знакомо это чувство — когда кажется, что с тобой что-то не так, но ты не понимаешь почему. Несмотря на его недавнюю реакцию, она всё равно обнимает его. Дин невольно подаётся ей навстречу, часто моргая, чтобы сдержать влагу, собравшуюся в глазах. — Спасибо, Чарльз, — шепчет он ей на ухо и отстраняется, пока всё это не стало ещё более неловким, чем уже есть. — А для чего ещё нужны королевы? — отзывается она с шутливым поклоном, и Дин впервые за весь день улыбается по-настоящему. Некоторое время они молча идут вместе, а затем расходятся в разные стороны: класс Дина уже совсем рядом. Он не может спокойно выдохнуть, пока не оказывается внутри. Тишина опускается на него, словно щит. Дин жалеет, что не начал восстанавливать машину раньше. Привёл бы он её хотя бы в состояние, пригодное для поездок, и не пришлось бы высиживать в школе ещё один урок. Он мог бы признать, что вводный курс психологии был действительно интересным, или, может быть, это новая учительница из местного колледжа, умела оживлять материал. Когда представилась возможность заранее закрыть ещё один предмет из будущей программы бакалавриата, Дин ухватился за неё не раздумывая. Но сейчас он жалеет, что не выбрал что-нибудь попроще. Что-нибудь, не требующее полной сосредоточенности. Что-нибудь, не касающееся его самого. В воздухе висит неприятный резкий запах маркеров для доски, и Дин морщит нос, словно пытаясь от него избавиться. Весь день ему с трудом удаётся не обращать внимания на звуки, запахи, на всё то, чего прежде он даже не замечал. Браслет с подвесками на запястье миссис Клайн позвякивает, когда она пересекает класс, чтобы выключить свет и приглушить блики от окна. Она переключает слайды презентации: улыбающиеся лица соседствуют со списком мучительных симптомов пубертата. — Вторичные половые признаки, например такие как развитие груди, ломка голоса, растительность на лице, проявляются в период полового созревания и во многом формируют то, как подростки воспринимают себя и друг друга. Это может отражаться на уверенности в себе, положении среди сверстников и даже на отношении взрослых. Несколько учеников кивают, на лицах остальных написано безразличие. — Эти изменения происходят под воздействием гормонов, главным образом тестостерона у мальчиков и эстрогена у девочек. Поэтому и возникают такие различия, как рост мышечной массы в одном случае и развитие груди в другом, появление волос на теле или более широкие бёдра. В обществе подобные черты принято связывать с представлениями о мужественности и женственности. Дин ёрзает на стуле, на этот раз причина дискомфорта вовсе не между ног. В нём есть выраженная мягкость, в которой он не желал признаваться вслух, даже наедине с самим собой. Прежде ему никогда не приходилось задумываться о том, где именно он находится на шкале между мужественностью и женственностью. И он не думал, что когда-нибудь придётся. Он старается не вспоминать, как мама говорила, что он просто «поздний цветок», а отец уверял, что голос ещё успеет сломаться. Но, глядя на густую щетину Бенни или слушая, как голос Сэма забирается на такие высоты и опускается до таких глубин, которых его собственный так и не достиг, Дин невольно задавался вопросом: не было ли с ним чего-то не так? Он оглядывает класс. На лбах у всех блестит пот; жара свинцовой тяжестью давит со всех сторон. Ворот его собственной футболки темнел от пота, и влажное пятно понемногу расползалось по ткани. — И не у всех эти изменения происходят одновременно, — добавляет она. — Кто-то созревает раньше, кто-то позже, и это тоже может вызвать немало переживаний. Тревогу, неловкость, давление со стороны окружающих… особенно если вам кажется, что вы не поспеваете за остальными. От этой мысли желудок неприятно скручивается, а выпитое за обедом молоко оседает на языке едким, кислым привкусом. Одно дело — чувствовать, что ты не поспеваешь за сверстниками, и совсем другое — будто ты вообще идёшь не той же дорогой, что и они. Лекция подходит к концу. Все слишком разморены жарой, чтобы задавать вопросы по существу, и миссис Клайн раздаёт материалы по проекту, над которым им предстоит работать всю четверть. Дин её не слушает: из него вытекает новая порция смазки, и он понимает, что ему ни за что не выдержать поездку на автобусе до дома, не вылезая из собственной шкуры. Последний звонок ещё не успел до конца отзвенеть, а он уже вылетел в коридор. Неожиданный прилив энергии сам понёс его прямиком к ближайшему туалету. Слова Джо цепляются за него, переплетаясь со слайдами миссис Клайн, пока лишь одна фраза не начинает крутиться по кругу: «Не будь такой девчонкой». Стиснув челюсти, он настойчивее пробирается сквозь толпу, будто можно было убежать от слов, которые вцепились в него мёртвой хваткой. Кабинки в туалете заняты, поэтому он ждёт, прижавшись плечом к стене, считая секунды, пока одна из них не освободится. Смывается вода, шум потока кажется оглушительным в тишине. Дин не отрывает взгляда от треснувшей плитки под ногами. Когда туалет наконец пустеет, он старается не терять ни секунды, торопливо расстегивая джинсы. Через стены просачиваются приглушённые голоса из коридора, и паника вспыхивает с новой силой, когда кто-то оставливается прямо у двери, будто собираясь войти. Он выдыхывает с облегчением, когда шаги удаляются. Всё оказывается не так плохо, как он ожидал, учитывая, что он не проверял себя весь день, но он всё равно изводит полпачки салфеток, судорожно оттирая с себя пот и смазку. В джинсах, валяющихся кучей у самых ног, всё тем же знакомым ритмом вибрирует телефон, но отвечать ему некогда. Он знает, что все его уже ищут, но всё равно игнорирует настойчивое жужжание, тяжело дыша от раздражения. Он вытирается снова и снова, но никак не может почувствовать себя чистым. Время движется быстрее него, и, взглянув на телефон, он видит пять сообщений и несколько пропущенных звонков. Он открывает первое, уже зная: свою единственную возможность доехать домой он упустил. Коридоры кажутся пугающе пустыми, пока он пробирается к главному выходу. Вокруг ни души, если не считать учителей, возвращающихся со своих дежурств. Некоторые из них бросают на него взгляды, но, на удивление, не спрашивают, что он до сих пор делает в школе, хотя вдалеке уже грохочет гром. Дин подумывает позвонить родителям, но отказывается от этой идеи, не желая отвечать на неизбежные вопросы. К тому времени, как он добирается до опушки, ладони уже скользкие от пота. Если срезать через лес, он, возможно, успеет попасть домой до начала ливня. Лес тяжело пахнет дождём, влажный воздух оседает глубоко в лёгких. Земля была устлана ковром из размокших листьев, скользивших под подошвами, пока он пробирался всё дальше вглубь леса. Каждый звук казался неестественно громким: резкие, будто свист, птичьи переклички и надрывный скрип ветвей над головой. А сменявшая их тишина пугала своей неестественностью. Ему хочется повернуть обратно. От каждого треска веточки и шороха листьев пульс учащается, но он не может отступить: чтобы выбраться, нужно пройти лес насквозь. Рюкзак казался набитым кирпичами, лямка впивалась в плечо, а соблазн просто бросить его на землю становился всё сильнее. Пот начинал стекать по вискам, соль щипала глаза. Дин щурился и смахивал его, пока тот не успел причинить ещё больше неудобств. Остановиться было бы разумнее. Но разумным он себя сейчас вовсе не ощущал. Он снова споткнулся, уже в третий раз за день, и колени едва пережили падение. Зеркал он в последнее время не разбивал, так что эта череда невезения казалась совершенно необъяснимой. Ладони саднят в том месте, куда пришелся удар при падении. Колено уже намокло от крови и болезненно пульсирует. Из горла вырывается крик, чужой даже для его собственного слуха, но вместе с ним выходит и напряжение, которое едва не взорвалось внутри. Морщась от боли, он осторожно вытирает ладони о джинсы и жалеет, что у него нет бутылки воды, чтобы промыть сетку ссадин. Ломота уже расползлась по всему телу, в дёснах мучительно ноют зубы — это новое, острое ощущение, какого он никогда прежде не испытывал. В воздухе стоял медный привкус его собственной крови, отзываясь тяжёлым, тянущим чувством где-то глубоко внизу живота. Опираясь на дерево, он с трудом восстанавливает равновесие, стараясь не переносить вес на ушибленные места, и глубоко, жадно вдыхает воздух. В основании позвоночника начинает покалывать. Это ощущение электрическими разрядами пробегает по конечностям, и теперь в нём появляется новая, прежде незнакомая острота. Сама глубина этого чувства ему не совсем чужда, а вот новая порция смазки, выплеснувшаяся одновременно с ним, определённо да. — Пожалуйста, — умоляет он собственное тело. Густой лес вокруг — его единственный свидетель, но это бесполезно. Он сам не понимает, о чём просит: чтобы всё прекратилось, чтобы тело дало ему хотя бы час добраться домой или чтобы ноги, готовые вот-вот подкоситься, просто его удержали. Возникает вибрация, будто земля сдвигается под ногами, но тут он осознаёт: это он сам. Его тело колотит, словно от прикосновения к оголённому проводу. Он закрывает глаза, горячие слёзы жгут веки, и в этот миг ему просто хочется к маме. Чтобы её руки обхватили его и стали якорем, в котором он никогда не нуждался так отчаянно, как сейчас. — Хватит, — шипит он, яростно вытирая глаза. — Ты не… — Слова застревают в горле. Ему слишком стыдно договорить, вместо этого на него горячей волной накатывает злость. Проходит несколько минут, прежде чем он чувствует в себе силы сдвинуться с места, боксёры невыносимо натирают чувствительную кожу. Ему хочется просто сползти по стволу дерева, позволить коре впиться в позвоночник и никогда отсюда не уходить, но он знает, что нельзя. Сэм разволнуется, когда вернётся домой и никого там не застанет, да и гром вдалеке обещал проблемы посерьёзнее, если не продолжит идти дальше. Он снова впивается ногтями в ладони, оставляя на коже полумесяцы, пока боль не помогает ему удержаться в настоящем и не поддаться неотступной потребности, которая вновь когтями рвётся наружу. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он сосредотачивается на дыхании и идёт вперёд так целеустремлённо, как только позволяет тело. Секунды растягиваются в бесконечные минуты, пока он бредёт по знакомой тропе. Он уже сбился со счёта, сколько раз ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, но корка засохшей грязи на джинсах красноречиво говорит сама за себя. Мимо проносятся машины, пока небо сыплет мелкой изморосью, предупреждая, что пора бы укрыться в доме, где-то вдалеке надрывно гудит клаксон. Дин сгибается пополам, упираясь ладонями в колени, и собирается с силами для последнего рывка. Мысль о горячем душе, , способном омыть и успокоить всё его ноющее тело, единственное, что заставляет его двигаться. В кармане снова вибрирует телефон. Наверняка Чарли проверяет, всё ли с ним в порядке, но Дин упрямо идёт вперёд, еле волоча ноги, пока наконец не падает на крыльцо. Деревянные доски впиваются в спину. Он мог бы лежать так целую вечность, но у дождя другие планы. Крупные капли заставляют его подняться. Пошатываясь, он заходит внутрь как раз в тот момент, когда из кухни выходит Сэм. Брат застывает на месте, широко раскрыв глаза при виде грязи, крови и того, в каком состоянии находится Дин. — Что с тобой случилось? — выпаливает Сэм, вскидывая брови. Дин зашвыривает рюкзак в угол и выдавливает: — Пожалуйста, только… не спрашивай, Сэмми. На этой просьбе его голос надламывается. Где-то в глубине дома включается мотор холодильника, ровный и невозмутимый, а грудь Дина тяжело вздымается, будто он только что пробежал марафон. Сэм будто уже готов возразить, но сдерживается. Его взгляд скользит по грязным следам на полу. — Я сам уберу. Просто… иди приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто подрался с газонокосилкой. Плечи Дина бессильно опускаются, и он едва не смеётся: — Спасибо. Из последних сил он крепко обнимает Сэма, а затем тащится в ванную. Душ получается быстрым и обжигающе горячим. Кровь и въевшаяся грязь стекают в слив. Дин перевязывает всё, что может, и дрожащими руками натягивает пижамные штаны. Он едва добирается до комнаты и падает на матрас, слишком измотанный, чтобы забираться под одеяло. Темнота сгущается вокруг него, пока он лежит поверх простыней и тело быстро сдаётся. Но мысли всё не унимаются. Слова Джо, лес, влажный жар и медный запах крови теснятся на границе сна, пока усталость наконец не утягивает его за собой.