Отец.

      В жизни любого человека первым воспоминанием всегда является мать. Ты вспоминаешь ее теплые руки, заботливый взгляд и то, как она воркует над тобой. У нее приятный, особенный теплый запах и самые добрые на свете глаза. Ты получаешь свои первые вдохи в новом для тебя мире на ее руках. Она рядом, когда ты делаешь первые шаги. Она рядом, когда твой язык несуразно заплетается, когда ты всеми силами пытаешься произнести одно-единственное слово — мама. Она повесит твои глупые рисунки на ваш холодильник и будет рассказывать о твоих успехах с гордостью. Будет для тебя и психологом, и медсестрой, и мишленовским поваром — кем угодно. Она любит тебя до беспамятства и пожертвовала бы своей жизнью ради тебя. Ты — ее продолжение, ее кровь и плоть. Ее любви хватит, чтобы сразить всех монстров под кроватью, осушить все океаны и остановить глобальное потепление. Но она не будет этим заниматься, она подарит всю свою любовь, всю себя — тебе. Встанет на колени и протянет свое сияющее золотом сердце. “Это все я” – скажет она, – “это вся я — для тебя”. После матери всегда идет Отец. Отцы, традиционно, это великие защитники, гении и люди умеющие все. Он должен быть там же, где есть мама. Он — защита и опора. Стержень семьи и быта. Но где был Отец, когда Элизабет делала первые шаги? Где был Отец, когда она сказала “папа”, вместо “мама”? Где он был? Почему? Что она сделала не так? Где были его холодные, тонкие руки с маленькими мозолями? Где был его мудрый взгляд? Мама всегда говорила, что он занят. Что у него работа. Дела. Бизнес. Что он правда ее любит, просто не умеет это показывать. Но, родители, пожалуйста, не говорите детям то, в чем не уверены вы сами. Дети это ужасно чувствуют. Это самые чуткие существа на планете. К словам матери присоединялся брат. “Да, он тя любит. Когда ты ещ совсем мелочь была, от кроватки не отходил и все говорил, как сильно ты на маму похожа”. Наверное, настоящий брат даже лучше мифического отца. Наверное, бесконечной любви мамы будет достаточно, чтобы закрыть эту пустоту. В конце-концов, у кого-то и вовсе нет Отца.

***

Ей два года. Элизабет уже умеет не быстро ходить, аккуратно перебирая ножками и строит простые предложения. Мама понемногу стала отдаляться. Оно и понятно — у нее еще один малыш. Элизабет пристально наблюдает за матерью со стороны. Ничего страшного, правда. У нее все еще есть старший брат и призрачное присутствие Отца. Ей достаточно. Да и мама в тихие вечера находит время для того, чтобы ворковать над своими другими детьми. Элизабет тогда с трудом выговаривает слово “солнце”, сравнивая ее с большим небесным светилом. Брат на это заливается смехом, но прекращает, стоит ему заметить укоризненный взгляд матери. После, перед сном, мама читает ей сказку, укутывает одеялом и целует в лоб перед сном.

***

Ей семь лет. Она сидит за кухонным столом и наблюдает за тем, как Майк ругается с Отцом. Кажется, они слишком заняты друг другом, чтобы заметить ее сейчас. Для Отца это свойственно. Она замечает то, насколько чудовищно похожи брат и Отец. Особенно, когда они оба не следят за словами, которые вылетают из их ртов. Темные волосы, голубые глаза. Кажется, даже челюсти одинаковы. Может, поэтому Отец так дотошно внимателен к Майку? На лицо спадает ее рыжая прядь волос. И от этого наивного вывода становится так чудовищно обидно. Мысль не успевает зародиться на кухне — теплые руки матери уводят ее оттуда, чтобы уложить в постель и быстро поцеловать в лоб. А потом ее голос присоединяется к двум другим. Почему Элизабет не может быть там тоже? Почему ей нельзя провести время с Отцом хотя бы так? Она тихо поднимается с постели и скидывает наспех накинутое на нее одеяло. Заскальзывает ногами в розовые тапочки и подходит к своему маленькому зеркалу. Смотрит на себя еще раз. Накручивает рыжую прядь волос на палец, наблюдает за тем, как в зеленых глазах собираются маленькие слезки. Ей не грустно. Ей просто хочется, чтобы она соответствовала стандартам ребенка, на которого обращает внимание Отец. Может, рыжие волосы и не были бы проблемой, если бы она родилась мальчиком. Тогда, может, и Отец был бы в ее жизни, и она могла бы делить общих друзей с Майком. Так было бы лучше. Так она бы не чувствовала себя самозванкой. Где-то внутри она думает о том, что эти мысли не такие. Не те, которые должны быть у семилетней девочки. Но потом она успокаивает себя тем, что ей не семь, а уже семь с половиной. Так что можно считать, что она уже почти взрослая. Из кухни доносится громкий хлопок. Подобный звук в маминых сериалах называется просто — пощечина. Элизабет замирает у зеркала, только для того, чтобы услышав шаги за дверью, быстро юркнуть в постель. Дом медленно погружается в тишину. Когда последняя дверь закрывается с характерным звуком, Элизабет решается на проступок. Она крепко прижимает к груди плюшевого кролика, когда пытается беззвучно открыть и закрыть дверь в свою комнату. Майку тринадцать и он уже совсем взрослый. Поэтому вход в его комнату украшен всякими полосочками и табличкой, на которой, как Элизабет знает, написано “не входить!”. В полумраке все равно не разберешь. Маленький кулачок заносится над дверью, но Элизабет себя останавливает. Вдруг родители заметят? Поэтому, лишь мысленно извиняясь перед братом, проскальзывает в его комнату. Он был в наушниках, слушал свои дурацкие песни опять. Ей ничего не остается кроме того, чтобы ткнуть его в плечо. — Лиз! Че ты тут делаешь? Спать иди, а то тя заругают, – вздрагивая, бормочет Майк. — Не могу уснуть. И потише, пожалуйста, – шепчет Элизабет, опускаясь на пол рядом, – а можно с тобой музыку послушать? — Те ж не нравилось? Че так? — Нравится! Не будь жадиной.       На самом деле, Элизабет не очень нравилось. Это не та музыка, которую она хотела бы слушать. Но она хотела побыть с братом. Поддержать так, как умела. Хотя бы просто показать, что он тут не один. В конце-концов, им стоило держаться друг друга.       Майк еще немного поворчал, а потом начал ковыряться с наушниками. Все, что он придумал, это развернуть их так, что приложив уши с разных сторон, музыка была слышна. Этого было достаточно.

***

      Элизабет одиннадцать. Если бы брат мог заменить ей Отца, он это и сделал. Она знает его друзей, он помогает ей с домашней работой и они вместе смотрят глупые сериалы, переняв привычку мамы.       Она все еще нуждается в Отце. До редких горьких слез и порванных игрушек. Иногда он действительно рядом. Иногда Элизабет наблюдает за тем, как он что-то выводит на своих чертежах, когда ей позволяется быть в его кабинете. Иногда мама заставляет всю семью собраться за ужином. Тогда Отец чинно восседает во главе стола и почти с удовлетворением смотрит на жену и детей. Но в основном, он, естественно, занят. К этому можно было и привыкнуть за одиннадцать лет. К тому же, мамы в ее жизни достаточно. Они порой вместе занимаются готовкой, болтают и мамины руки все такие же теплые. Она ласково гладит ее по волосам, когда в очередной раз придумывает удивительную прическу для дочери.       Ей одиннадцать и она все еще надеется, что Отец вспомнит о том, что у него в семье есть не только два сына. Порой ей тоже хочется что-то сломать или уничтожить только для того, чтобы получить ответную реакцию. Это не то, как должны работать семейные отношения. Это не то, о чем она должна думать. У нее полная семья. Наверное, даже большая семья. У нее есть мама, старший и младший братья и Отец. Последний, но не по значимости. Иногда ей хочется сломать ее зеркало, в котором каждый раз, словно специально, появляется отражение ее матери.

***

      Отец — человек, который принял участие в твоем появлении на свет или воспитавший тебя. Это фигура, которая влияет на развитие уверенности в себе, навыков принятия решений, способности действовать в неопределённости.       Ей двенадцать. Дом опустел и охладел. Нельзя считать себя безотцовщиной, если Отец не ушел из семьи или не умер. В целом, Элизабет и не считает себя таковой. У нее славный папочка. Правда, очень закрытый. Но это своего рода норма для их семьи. Просто каждый молчит о чем-то своем. Элизабет было позволено увидеть то, на что Отец променял ее и семью. Высокая, угрожающая и глянцевая фигура. Она не понимает, что в ней такого особенного. Не понимает, пока сама не начинает выводить на бумаге въевшийся в мозг образ. Пока не начинает делать себе два хвостика. «Ребёнок, которого не обнимала деревня, сожжёт её дотла, чтобы почувствовать тепло».       Хотелось только одного. Всегда хотелось только одного. Стать той, кто перестанет быть пустым местом или досадливой зверюшкой для Отца. Стать любимой. Важной. Принятой. Стать той, кем Отец может гордиться. Но Отец гордиться только своими железными куклами. Он их обожает. Он отвратительный Отец, если честно. Элизабет нужно… нужно только понять, почему та железная кукла стала важнее той пустыни, в которую попала ее семья. Посмотреть шоу. Увидеть собственными глазами. Так, чтобы папочка не узнал. Если Элизабет поймет, где она бракована, сможет исправить это и наконец-то станет полноценным членом семьи? Получит признание Отца? Будет любима им?       Тут темно. От этого кукла выглядит еще более завораживающей и пугающей. Еще несколько аккуратных, коротких шагов и она будет у цели. Осталось совсем немного…       Разве любовь Отца ощущается как смерть?