Беспрецедентно засекреченное скотство

На красном ковре неуловимо блестит россыпь зелёных осколков разбитого торшера, но полумрак съедает цвета, на пару тонов приглушая все краски.

– Ты такой яркий. Тебя же физически невозможно не замечать. Как они умудряются?

– Никогда бы не подумал, что в тебе может быть столько гнили, – гневно выплёвывает из себя Юра. Руслана душит злой и резкий смешок, и с каждым наждачным выдохом желание усыпать ненавистное лицо ударами, чтобы в кровавом месиве затерялись все узнаваемые черты, становится всё более непреодолимым. – Поздравляю с очередным великим открытием, светоч мирного атома. Надо было прислушиваться к предупреждениям своих друзей. – Я хотел верить, что все просто неправильно тебя поняли. А оказалось, там особо нечего понимать. И на что я только...

– Надеялся, что ещё увижу тебя перед уходом. Где твои папиросы?

Взамен поделюсь спичками, которыми прикуривает вся страна.

Равноценный обмен?

– С тобой, Татищев, равноценных обменов не бывает. Ладно, чёрт с тобой. Давай только быстрее.

– Тоже в цех торопишься?

После перекура пошли вместе?

Только не вздумай сказать, что тебе там делать нечего.

Я твой распорядок дня знаю лучше, чем свой.

Ночная прохлада заполняет пространство сквозь узкую щель приоткрытой форточки. Если они раскричатся ещё чуть сильнее, к ним обязательно возникнут вопросы. Руслан бросает на Юру взгляд, полный холодной ярости, и предугадав, что разнесёт чужое терпение в пух и прах, позволяет себе едкое поддразнивание: – Как же хорошо ты успел меня изучить. Вместо ожидаемой вспышки ответного гнева Юра очень долго и разочарованно на него смотрит. – Явно не так хорошо, как ты меня. Забыл, по каким технологиям строили механизмы твоего комбината? Думаешь, без моей помощи ты бы зашёл так далеко? Этот вопрос отрезвляет своей неожиданной жестокостью. На секунду Руслана даже одолевает оторопь: тяжело оставаться собранным, когда самые тёмные мысли находят выход через чужой рот так легко, словно они изначально принадлежали им обоим. Не такой уж Татищев и ангел небесный. Перед кем только бисер метал? Руслан чувствует себя бочкой с нитроглицерином, смешанным с абсорбентами и готовым подорваться от малейшего колебания воздуха. – Ах, так ты всё-таки считаешь себя незаменимым, да? О, великий и уважаемый Челябинск, озари меня своим божественным светом, будь так добр, блять, помоги этому убогому встать с колен... так я должен был с тобой разговаривать? Юра буравит его свинцовым взглядом человека, которому сложно принять, что на концах слов иногда вырастают колючие жала. – Да. Можешь перековеркать каждое моё слово так, как тебе будет удобно, и зашить им дыру в своём больном мире. Мне стоило догадаться раньше, что тебе нужно именно это. – Так раздражает эта твоя манера умничать, Татищев. Не делай вид, что ты в чём-то лучше меня. Из-за сквозняка длинная бахрома на скатерти колышется, как пшеничные колосья на ветру. Юра снова удивлённо его оглядывает, будто видит Руслана впервые в жизни. В каком-то смысле так оно и есть. Загвоздка в том, что Руслан тоже только знакомится с ним таким. – Я лучше тебя во всём, но всё равно стараюсь помочь, – бесцветно произносит Челябинск. Он звучит так, словно констатирует сухой факт. – А ты способен думать только о себе. Ни разу за всё время тебе не пришло в голову спросить, насколько мне было тяжело. Нога случайно наступает на осколок торшера. Распоротая обнажённая стопа вспыхивает пожаром, зелёное стёклышко марается густым бурым цветом, а Руслан не может сосредоточиться на этой боли, потому что внутри у него кровоточит и горит что-то важнее телесных ран. Это не просто обидные слова и точно не удар, нанесённый вслепую. Все восхищенные возгласы о Юрином добром сердце и чистых помыслах, которые ему изо дня в день приходится выслушивать от окружения, в этот момент обнуляют сами себя, потому что он впервые в жизни видит в Юре то, что другие никогда не замечали. Он видит лицемерие и ничем не обоснованное ощущение собственного превосходства. Он видит страх, видит отвращение, видит искреннее желание Татищева ударить слабого – желание, в существовании которого он ни за что никому не признается, потому что и сам слаб. Он видит человека, которому ни разу в жизни не было достаточно плохо, чтобы оставаться хорошим, добрым и незапятнанным стало бы проблематично. – От чего ты устал?

– Ну знаешь.

Конструировать ядерный реактор – дело не из лёгких.

– Так этим же Курчатов в основном занимается.

– Но я же ему помогаю!

На дворе 1950-й год. Через пару лет на мысе Челюскин закроют рудник «Рыбак», сославшись на провал в поисках ураносодержащей руды, и только десятки лет спустя Руслан узнает, что его рабочие обманули крайком, утопив бочки с рудой на бухте на краю света, потому что нашли керн слишком поздно, когда Сталин уже дал приказ закрывать рудник, и испугались гнева вождя. И даже эта ошибка, какой бы вопиющей и глупой она ни была, не покажется ему такой же страшной, как та, которую он допустил сегодня. Руслан сделал это, потому что действительно устал, потому что правда больше не может. – От чего ты устал?

– Не знаю.

От вечного холода.

– Я думал, уральцы – люди, привыкшие к холодам.

– Не к твоим.

– Юра. Запомни, пожалуйста, мои слова: всё, что ты делаешь или говоришь, просто тошнотворно. Татищев по-сучьи изгибает бровь и едко спрашивает в ответ: – Мне озвучить прямо, что самое тошнотворное сделал ты? У Руслана от боли и ярости спирает дыхание. Ему кажется, что настолько несправедливое обвинение могло прозвучать от кого угодно, но не от порядочного и честного Татищева. Он так сильно жалеет о том, что когда-то подпустил к себе это... это... – Ты просто чудовище.

– Прекращай ныть, Руслан.

Я уже тысячу раз сказал, что не специально испортил твой чертёж.

– Вот бы тебя выперли из конструкторского бюро за халатность. Идиот.

– Ой-ой-ой, боюсь-боюсь.

И что они мне скажут?

– Выметайся отсюда к чёртовой матери. Странно, да? В Юре никто из его многочисленных друзей и знакомых никогда не опознает зверя, а вот он опознает. Легко. Для всех остальных Юра навсегда останется ангелом, а ведь Советы давно распорядились о том, что всех ангелов нужно перестрелять, раскулачив перед этим их небесные чертоги. – Я и не собирался здесь задерживаться. Руслан жалеет лишь о том, что не переломал ему крылья ещё четыре года назад.

* * *

Он сидит по правую сторону от Дугара. Руки сложены в замок на столе, взгляд направлен строго вперёд. На свою научно-техническую конференцию помимо него Иркутск почему-то зовёт ещё Абакан, Кызыл, Читу, Улан-Удэ и прочие неинтересные личности. Писклявый голос Анфира прорывается сквозь приглушённый гомон остальных присутствующих. – Руслан Андреевич, вы позовёте меня на Сибтяжмаш? Слишком привыкший к тому, что между собой сибирские города лебезить не любят, Руслан испытывает смешанные чувства, когда кто-то из своих обращается к нему на «вы». Но с другой стороны, если только вылупившиеся на свет личинки, ещё не повидавшие жизнь, начнут ему «тыкать», он без лишних слов намотает их языки на заводской станок. – С чего бы мне тебя туда звать? – Я посмотреть хочу, как паровозы делаются. По правде говоря, Руслан готовился к тому, что его маленькие подопечные будут более неуправляемыми. Мелких вредителей, которых хочется запереть в подвале НКВД, он хотя бы может понять душой, потому что сам когда-то был таким же. Но ему не совсем ясно, как выстраивать работу с настолько тихими, скромными и, честно говоря, немного скучными ребятами, как Анфир и Никита. – Понятно, – сухо отвечает Руслан. – Посмотрим. Ещё в 1934-м году, когда Хакасия вошла в состав Красноярского края, Руслан, толком не изучив характер Анфира, заранее подарил председателю областного исполкома Хакасской автономной области искусно сплетённую из сыромятной кожи камчу, понадеявшись, что при необходимости председатель выпорет из его воспитанника всё дерьмо. Но кроха Анфир оказался не только удивительно старательным и покладистым, но ещё и сообразительным не по годам, хотя с тех пор, как Абакан получил статус города, не прошло даже полных двадцати лет. Кто-то ещё заикнулся о том, чтобы Руслан взял на себя дополнительно и наставничество над Кызылом, якобы никто другой с этим дармоедом просто не справится, но три воспитанника – слишком много для него. К тому же, высока вероятность, что они с Кызылом бы просто поубивали друг друга. В кабинете тем временем разворачивается тихий хаос: Кызыл имеет неосторожность огрызнуться на Читу, а Чита в ответ отвешивает ему подзатыльник. Ойрот-Тура заступается за недоноска, невольно становясь новым объектом раздражения милейшей сестрицы Дугара. Улан-Удэ и Якутск пытаются примирить все стороны, но безуспешно. – Мы так и продолжим пререкаться? Наш рабочий день ещё не завершён. Иркутск вновь выступает голосом разума, потому что конференция проходит на его территории, хотя основная часть встречи уже позади. Десять минут назад они вместе наблюдали в окно за тем, как два последних из присутствовавших на собрании члена партии усаживались в чёрную «Победу». Вскоре машина тронулась с места, оглушив всю округу рёвом мотора, и увезла гостей в гостиницу «Центральная». – У меня нет вопросов, которые я не мог бы решить самостоятельно. Если остальные присутствующие хотят о чём-то спросить, им никто не мешает, – невинно подмечает Руслан. – Ты вообще ещё помнишь о том, что должен им помогать? – А они сами собираются что-то делать? Дугар откидывается на спинку стула с утробным вздохом и скрывает лицо в ладонях, ненавязчиво намекая, что его терпение на исходе. Проблемы с прививанием чувства воинского долга и высокого политического сознания они привыкли решать за закрытыми дверями. Сибирь давно заполучила славу змеюшника, ведь каждый из её нынешних городов, даже самый мирный на вид, прошёл боевое крещение, пободавшись с соседним острогом в возрасте, когда дети ещё мочат пелёнки. Но они никогда не выносят сор из избы, зная, что если признают правдивость изречения «в семье не без урода», то погорят все разом. – Вам, скотам, очень повезло, что мы в кабинете одни, – холодно предупреждает Дугар. – Если кто посторонний увидит, что у нас творится с дисциплиной, могилу себе зубами рыть будете. Все услышали? А ещё в Сибири собрание без угроз считается не состоявшимся. Сегодня все присутствующие целый день кривят душой. Хотя рты их улыбаются, в глазах каждого блестит пёсья озлобленность. Это семечко врождённой злобы – «ген спецконтингента», сидящий даже в самых внешне безобидных из них и влияющий на город практически на химическом уровне. Руслан Енисейский, будучи одним из самых старших городов Сибири, своё превращение в настоящую сволочь уже прошёл и теперь позволяет себе тихо наслаждаться тем, как за столом переговоров начинается сыр-бор, в котором рано или поздно забываются даже святоши. Челюсть сводит по странным физиологическим причинам. Руслану недавно советовали лёгкую гимнастику, чтобы остановить размножение этих странных тонких трещин на зубной эмали. Это там, на улице они привыкли изображать нейтралитет, и то только потому, что всех одинаково напрягает всевидящее партийное око. В глазах столицы небо всё ещё такое же красное, каким было в 1941-м. Только столица не видит, как в тесноте этого маленького кабинета тихо пульсирует беспрецедентно засекреченное скотство, как каждый из её солдатиков истекает густой пеной и слюной прямо на топографическую карту Генштаба ВС СССР, разевая пасть шире и стараясь отхапать себе кусочек пожирнее. Ну наконец-то они снова стали животными. Наконец-то Руслан снова чувствует себя живым. Только поглотив больше, чем всем этим мелким сошкам когда-либо снилось, он сможет утолить свой внутренний голод и убедить себя в том, что эта пустота заполнима. Дугар закуривает «Байкал» и предлагает ему присоединиться. Руслан не отказывается. Дети друг за другом закашливаются от дыма, и никому, кроме Судура не приходит в голову попросить их немного порезвиться в коридоре. Пусть это будет их общая символическая смерть и поражение как существ, когда-то обязавшихся защищать самое ценное. Слава великим зодчим прошлого за то, что создали их такими жадными.

* * *

Руслан открывает для себя «Казбек» на одной из встреч в Омске, поддавшись уговорам знакомого из Облисполкома. «Кит» он впервые прикуривает во время выезда на Таймыр, когда мёрзлая земля неохотно рассыпается под стоптанными чунями, а брызги ранних сумеречных звёзд – над темнеющим небом. Худые ветки деревьев напоминают высохшие оленьи рога. «Герцеговину Флор» Руслан пробует лишь единожды во время ужина в компании Дугара и нескольких членов его обкома в небольшом ресторане с броским названием «Северная Пальмира», опять же по чужой настойчивой просьбе. Вкус «Герцеговины» едва не заставляет содержимое его желудка выплеснуться наружу. Сам факт их присутствия в настолько чистом и напыщенном месте, когда весь мир только начинает оправляться от войны и разрухи, вызывает внутреннее омерзение. Методом исключения Руслан выясняет, что для настроения, когда удавиться хочется чуть сильнее, чем закурить, подходит только родная горечь «Байкала». С тех пор он всегда держит «Байкал» в выдвижном ящике своего письменного стола. Скольких же нервов ему стоит каждый из бесполезных городов этого проклятого края. – Примерно столько же, сколько стоишь нам ты. – Закройся, Енисейск. Плохо так говорить, но иногда Руслан, глядя на них, не может дождаться американских бомб. Сколько бы усилий он ни прикладывал для развития этих прожорливых клоак, тем всё мало. – Ходят слухи, что наш административный центр тратит общий бюджет в основном на собственные нужды. Доносов давно не боишься? – Нашёл в чём меня изобличать. Да, к стукачеству у тебя с детства талант, – приторно тянет Руслан, которого все эти угрозы уже давно не впечатляют. – Сделай что-нибудь полезное для разнообразия. Иди копай землю, золото там поищи, да лес хотя бы поруби. Просто займись делом и не мешайся под ногами. Или съезди в Ачинск, потормоши его там. Вы двое – самые главные самодуры в краю. Енисейск складывает руки на груди, ни на секунду не переставая буравить его угрюмым взглядом. – С годами ты прогнил до основания. Мог бы додуматься поинтересоваться чем-то кроме своего личного благополучия. – Нормальный соперник давно бы пришиб меня чем-нибудь тяжёлым и сел бы на моё место, а ты даже еду мне отравить не можешь. Извини, но я не знаю, как такого можно уважать. Их ранимые души угнетает, что Руслан не уделяет им достаточно внимания, но он не будет извиняться за то, что между напряжёнными переговорами с Москвой и бесконечным потоком спецпоселенцев не может найти времени на исполнение чьей-то там прихоти. Вот у Норильска есть потенциал вырасти кем-то нормальным. Такой маленький, ещё не научился изъясняться не односложными словами, а уже принимает всех заключённых, которых ему посылает Руслан, умеет самостоятельно добывать никель и медь, и самое главное – делает всё это молча. А ведь с момента основания Норильска прошло всего одиннадцать лет, если ему не изменяет память. Правда, Руслан постоянно забывает хвалить Никиту вслух. Дугар считает, что он иногда склонен забываться и изводить как своих подопечных, так и себя самого. Когда станет известно о более щадящем способе выживания в этом мире, Руслан прислушается к его мнению, а пока что те, кто смеет жаловаться на тяжёлую жизнь, пусть укладываются в спячку до тех пор, пока в стране не наступят времена попроще. Он находит в себе достаточно наглости, чтобы поднимать своих пташек по карьерной лестнице, и умеет отыгрывать спокойствие, когда с верхних ступеней катятся полетевшие головы. Ведь никому из этих оболтусов, грызущихся с ним по поводу и без почти на ежедневной основе, на самом деле не станет легче, если они увидят его испуг. Покой – самое дорогое, что у них есть. Пусть и относительный, пусть и требующий жёстких ограничений. Руслан курит в совещательном зале краевого комитета, раз за разом вчитываясь в доклад собственного сочинения, понимая, что очень скоро его результаты перестанут впечатлять Москву, и покой ему только снится. Снова просыпается желание смять доклад в руках и выбросить его в урну, а лучше даже в окно. Пока в его руке тлеет «Байкал», на Енисейском кряже похожими серыми разводами дымятся следы подрывных работ. Геологи больно вонзают железные тиски в сырую землю. Руслан любит её до пронзительной, утробной тоски, но любовь не намажешь на хлеб, а внутренности атомной бомбы не заполнишь производными от неё веществами. Геологи копаются в чёрной трухе, с мякотью вырывая мясо земли, и не находят в ней то, что им всем сейчас жизненно необходимо. В горле стоит горький привкус неудачи, который плохо перекрывается табаком. То, что на данный момент даёт Москве Красноярский край, Москва в целом может получить от любого другого региона. Эта чудаковатая страна не оставляет места ничему личному, разворачивает и перемалывает любой секрет, трётся шкурой об кожу своего гражданина. И раз дистанцию с ней всё равно не установить, значит, Руслан просто обязан научиться делать так же. Он скрывает от партийного ока ни много ни мало государственную тайну. Тайна состоит в том, что в Красноярске на самом деле нет ничего исключительного. Руслан теперь ратует за единство и общие цели. Революция стёрла его эго в муку, последующие события добили то немногое, что оставалось. Для него нет ничего дороже коллективного успеха, коллективных целей и коллективного благополучия. Он ведь знает, что преуспевший товарищ в нужный момент протянет руку помощи и ему самому. Потому что на чужом месте Руслан бы поступил точно так же. Конечно, он бы так и сделал. Где-то за спиной ритмично щёлкает печатающая машинка. Слышно, как по коридору перемещаются люди. Руслан держит развёрнутый лист с докладом, зажав его между пальцами и отстранив руку от лица. Во времена империи он таким образом уберегал себя от приторности женских духов, в годы гражданской войны – от последствий вдоха частиц мышьяка, если кто-то из злопамятных соседей пытался испортить его утро мелкими пакостями. Сибирь – тот ещё змеюшник, и змеи здесь водятся только самые ядовитые. Но именно этот доклад не пахнет ни сладостью, ни мышьяком. В нём косыми чернильными порезами писчего пера высечены скромные результаты поиска урановых и ториевых месторождений. Как скоро остальные догадаются, что эта затея близка к провалу? Из-за нехватки финансирования удалось открыть всего несколько месторождений на весь край. До недавнего времени государство вообще не интересовалось ни ураном, ни торием. В голове беснуются мысли разного характера. «А я точно всё делаю правильно?» – всего лишь одна из них. Она умирает под лавиной ужаса, ведь Руслан весь состоит из него, и слепого восторга, ведь Руслан, если честно, не самый порядочный человек и склонен путать собственные ощущения. Год назад казалось, что когда исчезнет Гитлер, вместе с ним исчезнет и зло как фундаментальное понятие, противоположное добру. Даже города забыли, что он был всего лишь человеком, а не бессмертным существом из Преисподней. По мнению Руслана, сорок шестой апрель холоднее и свежее сорок пятого, но в сорок пятом грачи, скворцы и белые трясогузки прилетели раньше, чем в сорок шестом. Кровавая весна предыдущего года закольцовывается новой. Для Красноярска эта весна станет триста восемнадцатой по счёту, но после войны он ощущает себя новорождённым. На самом деле это самый расцвет его молодости, хоть она и сопровождается ноющей болью в испорченных лёгких, как у многих здешних стариков. Ещё немного, и эвакуированные в Красноярск заводы ради экономии места пришлось бы располагать внахлёст. Но этого всё равно недостаточно, да? Для него. Для внутреннего поглотителя. Став одним из ключевых тыловых центров, Красноярск впервые почувствовал, что сделал что-то важное для страны и принёс ей настоящую пользу, даже несмотря на все лишения и трудности, через которые ему пришлось пройти. Тогда не имело значения ничего, кроме победы. А потом в него маленькими кусочками стала возвращаться жизнь. Руслан всё ещё находится в поиске утерянных частиц, но вместе с отголосками жизни к нему возвращаются и забытые страхи. Теперь Руслана каждый день жрёт мысль о том, что он ни на что, кроме роли временного пристанища для эвакуированных заводов не годен и в скором времени его снова задвинут на задний план. Вот самое болезненное откровение, которое в случае раскрытия не оставит от него в телесном плане ничего живого: когда-нибудь обязательно объявится тот, кто справится лучше. Кто-то из городов первого эшелона. Тяжело жить в эпоху коллективизма и оставаться внешне спокойным, борясь с постоянным желанием пустить на фарш тонко устроенные натуры самых молодых и успешных своих коллег. Однако он хотя бы может признать, что такие фантазии имеют место быть в его голове. Руслан сам не так давно осознал, что время и война незаметно растянули границы его жестокости. Печально, что до сих пор не получается удержать фокус внимания Москвы на себе. Будет обидно, если мелкие города и поселения Красноярского края, все его непроходимые леса и точёные скалы останутся всего лишь естественной тюрьмой для врагов партии. Мёртвых людей в сорок первом было жаль, живых тоже. А как война закончилась, так и жалость всю обрубило. Как бы люди ни устали от войны, они уже не могут о ней не думать. Только поэтому он впервые оказывается в глуши Горьковской области на мероприятии, которое крайком не упоминает в отчётах и называет срочной командировкой. У Руслана в запасе есть четыре весны до того, как ему захочется обернуть время вспять, чтобы повести себя как-нибудь по-другому, переиграть цепную реакцию и оставить истинный облик таинственного города танков нераскрытым, а себя – не обезображенным этой внезапно возникшей связью. Горьковскую область он посещает вместе с первым секретарём крайкома, превозмогая душевные муки захватив с собой Никиту и Анфира, чтобы между делом помаячить маленькими, но перспективными городками перед ведущими строителями коммунизма. Они с секретарём месят грязь яловыми сапогами, одетые в стёганые ватные куртки, и курят с одинаково постными лицами. Самое постоянное, что есть в их полевом арсенале – это крепкие, горькие папиросы и взгляд, который режет без ножа. Они о чём-то негромко переговариваются. Тема разговора не настолько важна, чтобы её запоминать, но вынужденное тесное сотрудничество с НКВД выработало в них привычку незаметно озираться и приглушать голос, когда мимо проходят люди. Враг у них ушлый. Однако с уверенностью можно сказать, что Саров сейчас один из наиболее тщательно охраняемых объектов во всей стране. – Какой-то умный историк сказал мне, что до того, как здесь появилось село, на этом же месте было древнее городище, – говорит секретарь. – А ещё тут якобы жил какой-то преподобный, представляете? Руслан всерьёз задумывается. Ему безразлично, что происходило на чужой земле сотни лет назад, но вопрос секретаря заставляет его вспомнить о том, что он сам тоже намного старше этой войны. Вряд ли в ближайшие десятилетия появится возможность исследовать местную историю. Саров по логике из соображений секретности должны вот-вот лишить даже имени. В скором времени он станет кем-то совершенно другим. Первые слухи о таинственном атомном проекте дошли до Руслана ещё год назад, но очевидно, что работа над проектом началась намного раньше, просто долгое время информация была слишком засекреченной, чтобы делиться ею с регионами. Глаза не верят свету. Небо над Поволжьем рисуется сизыми широкими мазками. Такой простор вызывает машинальное отторжение: мозг сам дорисовывает свободно рассекающий воздушное пространство чёрный вражеский штурмовик. Вместо штурмовиков небо уже год как разрезают крылья разных юрких птичек. Сегодня это ласточки, низким полётом предвещающие скорый дождь. Стыдно признавать, но Руслану никогда прежде не доводилось бывать в Горьковской области. Он мало с кем из городов знаком лично, если не считать близких соседей, с которыми по долгу службы приходится видеться чаще, чем хотелось бы. Желания заводить новых товарищей у него нет, со стороны ему дружбу тоже никто не предлагает. Весна здесь теплее, чем в Сибири, но прохлада всё равно пощипывает щёки и нос. У Сарова в 1946-м уже есть новый, полностью обезличенный вариант названия – объект №550. Руслан надеется, что никто не вздумает знакомить его с местным воплощением. Хмурых военных с эмоциональным диапазоном полена ему вполне хватает и дома. Саров со всех сторон ограждён высокими заборами с колючей проволокой. Первым на неё обращает внимание Никита, видимо, нашедший в этом клоповнике сходство с Норильском и немного успокоившийся от угрожающего вида егоз. Это единственный вид терний, который никогда не приведёт их к звёздам, но поможет крепко стоять на ногах, ведь наличие собственных трудовых лагерей для маленького города – своего рода гарант стабильности. Сладковатый запах пробуждающейся земли витает в воздухе. Куда ни глянь, везде имеются следы активной стройки. С высоких заводских труб поднимаются клубы дыма, с определённой периодичностью издалека слышатся приглушённые звуки взрывов. В такой глуши время словно меняет скорость течения. Если Руслан ещё немного подышит этим опьяняющим весенним воздухом, ему померещится звон колоколов давно разорённого монастыря. Переоборудование зданий под нужды проекта уже идёт полным ходом, и даже местный церковный ансамбль не минует участь становления частью будущего конструкторского бюро. Дом, в котором должна пройти тренировочная встреча избранных членов партии, с виду ничем не выделяется. Это трёхэтажное ведомственное здание из бурого кирпича с посеревшими наличниками на окнах и крышей, явно залатанной на скорую руку. Перед входом постелен отрезок старого ковра, чтобы народ не пачкал полы грязными подошвами. Это место пока лишено той самой выточенной аккуратности, которую в скором времени обязательно приобретёт. Здесь на постоянной основе будут обитать учёные, а учёные известны тем, что высасывают жизнь из всего, что их окружает, превращая свою обитель в вылизанную от пола до потолка, но абсолютно бездушную оранжерею науки. Внутреннее убранство дома такое же скромное, как внешнее. Заметна трогательная попытка навести уют: с гардин свисают тяжёлые шторы, вплотную к стене стоит длинный диван, накрытый дешёвой тёмно-коричневой креповой тканью. Рядом с ним располагается журнальный столик, а на столике лежит стопка выпусков «Красной звезды». На их пути встречаются Кемерово и Барнаул, беседующие о чём-то возле окна. Увидев Руслана, Барнаул машет в его сторону рукой, тем самым лишая его возможности притвориться, что они друг друга не заметили. – Эй, Енисейский, привет! Давно не виделись! И будь судьба благосклонна к ним обоим, не увиделись бы ещё столько же. Кару своей непосредственностью в очередной раз доказывает, что в разговоре между собой сибиряки часто игнорируют правила приличия и воинский устав, крайне не рекомендующий им вести себя так фривольно на публике. – Как дела? – абсолютно безучастным тоном интересуется Руслан, обмениваясь с Кару и Кириллом рукопожатиями. Его секретарь в сравнении с ним кажется гораздо более вежливым при контакте с окружением, и только ему известно, насколько редкостным грубияном может быть этот старик. Никита жмётся к ноге, как испуганный щенок, чем вызывает всплеск внутреннего раздражения. Руслан осознаёт необоснованность своих чувств и молча борется с желанием убрать ребёнка подальше от себя. А вот силуэт Анфира его цепкий периферийный взгляд уловить не может, что слегка напрягает. Наверняка здесь найдутся желающие осудить его за то, что он насильно приволок на настолько серьёзное мероприятие детей, которые слишком малы, чтобы решать вопросы своих городов самостоятельно. – Замечательно. Я уже было испугался, что тебя не пригласили, – ехидничает Барнаул, – кстати говоря, как тебе только в голову пришло притащить сюда ребят? Не знай я тебя, подумал бы, что ты настоящий изверг. Я бы на твоём месте оставил малышей дома. Для чего их так пугать? Смелое заявление для того, кто может парочкой слов довести Ланзыы до состояния мокрых от страха штанишек. Руслан даже немного оттаял к Барнаулу после того, как увидел несколько его воспитательных приёмов, осознав, что их обоих объединяет полное отсутствие педагогической чуткости. Но если учесть сложность расположения Норильска, не самое хорошее положение дел в Хакасии и протяжённость территории его исполинского края, получается, что фронт работы у Руслана намного шире, чем у Кару. – Благодари судьбу за то, что ты не на моём месте. Всё это время его настойчиво щиплют за ногу, но он так же настойчиво игнорирует это неприятное ощущение. – В скором времени мне представится шанс помочь в обеспечении технологической базы для нового проекта, представляешь? По глазам вижу, как сильно ты радуешься за друга. Болтовня Барнаула хороша тем, что её можно перестать слушать в любой момент, а потом заново включиться в разговор и ничего не упустить, потому что про себя любимого он готов говорить вечно. А вот когда немногословный Кирилл решает что-то сказать, можно и прислушаться. Возможно, Руслан за весь день больше не услышит его голос: – Я знал, что ты придёшь, – с подкупающей простотой говорит Кирилл. – Приятно, что хоть кто-то здесь меня ждал. – ...но надеялся, что откажешься. – Грубо. Так страшно быть моим соперником? – Не страшно, но от твоего голоса у меня болит голова. Неизвестно, насколько далеко бы зашёл этот спор, если бы их не прервал Барнаул. – Скоро начало, уже можно потихоньку подниматься наверх. Ещё успеем занять хорошие места. – Идите вперёд, – с улыбкой просит Руслан и тихо выдыхает, когда его слушаются. Он опускает недовольный взгляд на Анфира, который в попытках ухватиться за штанину уже несколько раз больно ущипнул его ногу. Ребёнок робко разжимает руку, смотря на него широко распахнутыми глазами. Перед тем, как что-то сказать, Руслан мысленно считает до десяти. – Анфир. – Да, Руслан Андреевич? – Держи себя в руках. Помни, что если у нас сегодня всё получится, тебе могут доверить добычу молибдена в огромных масштабах. Понимаешь, насколько это важно? Абакан кивает. – Понимаю. А что такое молибден? – Тугоплавкий металл, который добавляют в сплавы, чтобы улучшить качество стали. Предполагается, что на твоей территории можно найти приличные запасы молибдена. – А если не найдут? – В таком случае ты быстро зачахнешь без денег и работы. Умрёшь раньше, чем тебе исполнится первая сотня. Анфир оглушенно замолкает. Наверное, ему частично передалась тревога вечно нервничающего Никиты. Воспользовавшись тишиной, Руслан заставляет всех подняться вверх по скрипучей лестнице на второй этаж. Именно здесь в скором времени будет развёрнута деятельность конструкторского бюро – места, которое станет мозгом всего советского атомного проекта. Сегодняшнее собрание – черновое, организованное на скорую руку в условиях сжатых сроков. Саров бы при всём желании не успел подготовиться к такому количеству гостей. На втором этаже располагается просторный зал с плотно приставленными друг к другу столами, образующими единый длинный прямоугольник. На столах неравномерно разложены стопки документов, раскрытые схемы и рукописные журналы. Здесь яблоку негде упасть. Руслан отправляет мелочь по следу секретаря, разглядевшего небольшое свободное пространство ближе к дальнему углу комнаты. Одно из немногих знакомых пятен в сборище чужаков – красноглазая личина столицы. Михаил Юрьевич с угрюмым видом сидит за столом. Руслан старается не смотреть в сторону Москвы, потому что он, возможно, грубый и заносчивый, но уж точно не душевнобольной. Томск представляет кому-то своего раздражающего маленького подопечного. От одного вида Новосибирска, макушкой едва дотягивающегося Матвею до уровня груди, но уже внимательно слушающего приветственную речь какого-то учёного, у Руслана начинает болеть голова. Где-то вдали мелькает кудрявая шевелюра Омска. Слава богу, здесь есть Дугар, притащивший с собой всю семью. Оказывается, и в век безбожия можно выкроить пару слов для ушедшего покровителя. Пока Михаил Юрьевич буравит взглядом пустой стакан, периодически отвлекаясь на оборванные диалоги с вопрошающими, к назначенному часу в зале собираются все приглашённые гости. Из слов секретаря Руслан узнаёт, что на третьем этаже в будущем отстроят большое рабочее пространство, но пока что туда никого не впускают. Когда Москва встаёт со своего места, монотонный гул толпы мгновенно затихает. Руслан успевает вбросить ненавязчивое предупреждение для детей: – Помните бродячих собак на Сурикова, которые тем летом загрызли ребёнка? Норильск и Абакан молча переглядываются между собой. – Чего такие кислые? Я бы не отдал им вас, даже если бы вы плохо себя вели, – успокаивает Руслан. – Я же не изверг. Дети настороженно кивают. – Спасибо? – Но псы и не стали бы меня спрашивать. Здесь то же самое: если отойдёте от нас хоть на шаг, вас обглодают до костей. Услышали? Настороженные кивки превращаются в испуганные. Руслан затихает как раз вовремя – как только в зале воцаряется томная тишина, Москва берёт слово. – Приветствую вас, товарищи. Буду краток. Сегодня воистину знаменательный день: мы наконец переходим к самой ответственной главе нашего Атомного проекта. Согласно постановлению Совета Министров СССР от девятого апреля 1946-го года объявляю о создании конструкторского бюро при Лаборатории №2. Объекту будет присвоен одиннадцатый номер. Руслан осведомлён о том, с какой целью их сюда позвали, но только услышав своими ушами речь Москвы, он по-настоящему осознаёт, на что подписал свой край. Вольные ласточки бьются в небе Поволжья, а его сердце – в тесноте грудной клетки, почему-то тоже заливаясь на птичий лад. Во всём, что отбрасывает на землю тень, ему теперь мерещится вражеская сила. Это сорок шестая весна двадцатого века, триста восемнадцатая по счёту для Красноярска, самый расцвет его молодости. Руслан боится звука автоматных очередей не меньше, чем Никита, Анфир или Ланзыы. Просто у него нет права позволять этому страху проявляться наружу. Основная задача будущих сотрудников бюро и всех собравшихся здесь предельно ясна – нужно создать атомную бомбу и укрепить тем самым военную мощь Советского Союза. Михаил Юрьевич дал им вполне прозрачный намёк: конечным продуктом деятельности бюро должно стать готовое боевое изделие. У Руслана при всём желании не нашлось бы сил выразить удивление тому, что в его окружении подозрительно часто стало звучать словосочетание «атомная бомба». Он давно понял, что в будущем его ресурсы могут направить именно на военное русло, сделав загадочный атом одним из главных векторов всех исследований, и морально готовился, чтобы в самый ответственный момент оставаться как можно более собранным. Но даже у самых стойких в груди скребётся тревога. Все понимают, что в этом деле Москва ошибок не простит. Ошибиться – значит вылететь из гонки, вылететь из гонки – значит вернуться на десять шагов назад, в дыру, из которой ты кое-как смог выползти за годы выматывающей войны. Регенерация не латает душевные раны. Они все возвратились домой калеками. Но если всё пережитое дало некоторым городам возможность хоть как-то себя развить, то потерять это преимущество – всё равно, что лишиться единственных костылей. Неудивительно, что дети выглядят таким напуганными. Руслан прожигает лица мальчишек убийственным взглядом до тех пор, пока те не замечают его и не приводят себя в надлежащий вид. В стране только что объявили охоту на атом. Здесь собрались одни волки, рыси, тигры да прочее зверьё. Нет большей ошибки, чем позволить им учуять свою неуверенность. Мысль о том, что ему придётся возиться с Норильском, Руслан принял относительно легко, хоть и без особого трепета. В конце концов, строительство никелевого комбината сыграло бы на руку ему самому, открыв более доступный путь к освоению Арктики. А вот с Абаканом было сложнее. Хакасская автономная область и её маленькая столица совсем недавно стали частью Красноярского края, но задолго до этого успели выпить целые литры его крови. Руслан безуспешно пытался вырастить Абаканский острог, начиная с семнадцатого века отправляя людей для строительства укреплений, чтобы защитить себя с юга, но появлению новой жизни мешали то осады, то пожары, то божья кара, то ещё хрен пойми что. В итоге Анфир родился гораздо позже, чем мог, и не из самого Абаканского острога, а из села, которое позже возникло рядом. В целом, это был самый вредный поступок в жизни мальчишки, что довольно странно, учитывая его прямое родство с хитрыми енисейскими кыргызами. В остальном Анфир оказался поразительно послушным. После Москвы слово берёт Игорь Курчатов, один из руководителей атомного проекта. Руслан видел его только на фотографиях. Он тратит нечеловеческие усилия для того, чтобы вслушиваться в чужую речь, потому что его сознание всё ещё слишком перегружено громкими заявлениями Михаила Юрьевича. Красноярск в годы войны хорошо себя проявил, но всё же уступал и по сей день уступает некоторым городам во многих аспектах. Ему не тягаться с Мурманском и Смоленском, ставшими важнейшими транспортными узлами, не тягаться с Керчью, имеющей стратегическое значение для Черноморского флота, не тягаться со Свердловском, самым надёжным промышленным и тыловым центром, и тем более не тягаться с Челябинском, прослывшим «кузницей Победы», центром танкостроения и родиной знаменитого Т-34. Руслан бы хотел однажды высечь Красноярску такую же славу. В грозном амбале со странными волосами Руслан узнаёт Свердловск, но только благодаря рассказам соседей, видевшихся с ним лично. В этот день он знакомится с теми, кого в будущем назовут отцами-основателями советской атомной отрасли. Фамилии многих из них пока что неизвестны широкой общественности. Руслан невольно забывает о том, что четыре года к ряду боролся за победу наравне с давно состоявшимися, знающими себе цену и действительно старыми городами. По правую руку от Москвы за столом сидит Нижний Новгород, и у них обоих на лицах отчеканено больше от мёртвого, чем от живого. Как ни пытайся задрать нос, рядом с такими всё равно светит только роль желторотого сопляка. С одной стороны это неимоверно бесит, а с другой вызывает лишь головную боль и отупляющую усталость, парализующую мысли. Рядом с Нижним Новгородом сидит инженер-металлург Авраамий Завенягин, давний знакомый Руслана и хороший друг Никиты. Павел Зернов, объявленный директором КБ-11, слушает распоряжения начальника первого главного управления при СНК Бориса Ванникова. Главный конструктор будущего ядерного центра Юлий Харитон беседует с одним из полковников внутренней службы. Даже когда основная часть встречи подходит к концу, в зале остаётся много тех, кого Руслан не знает или не успевает запомнить. Он решительно берёт растерянного Никиту за руку и обращается к секретарю: – Возьмите Анфира и подойдите вон к тому полковнику. Сам Руслан долго мотается с Никитой по залу, незаметно выискивая взглядом Завенягина, и обнаруживает мужчину как раз в момент, когда тот рыщет в карманах, очевидно, желая устроить перекур. – Поздоровайся с дядей, – сухо командует он Никите, подтолкнув мальчика в спину. Никита долго мнётся, но Завенягина его скромность наоборот очаровывает. Между ними завязывается короткий разговор, в ходе которого Руслан любезно предлагает собеседнику свою папиросу. Разговор практически никак не касается дела, скорее подпадая под категорию трогательной беседы двух старых знакомых, но именно такие ни к чему не обязывающие столкновения с нужными людьми могут сыграть им на руку в очень скором будущем. В целом, все общие фразы выступивших сегодня деятелей можно свести к тому, что отныне им всегда нужно быть наготове и иметь в виду, что высшее руководство может обратиться к ним с любым требованием, касающимся самого главного проекта страны. В Советском Союзе уже вовсю кипит урановая гонка, а они на самом деле присоединяются к ней не первыми и не вторыми. Значит, времени у них в обрез. Некоторые города плохо маскируют последствия отравления радиоактивными веществами, тысячелетиями прятавшимися внутри пород. Местечковые очаги радиационных заражений очень скоро дорастут до состояния массового поветрия, только вот народ об этом никогда не узнает. Руслан упирается бездумным взглядом в стену. Заставив себя оторваться от изучения белых полосок на старых бледно-зелёных обоях, он говорит секретарю: – Я выйду на улицу подышать. Последите за этими. – Хорошо. Если подвернётся случай, я поговорю с Игорем Васильевичем по поводу вас. Никита, словно не услышав просьбу, непроизвольно жмётся к Руслану. Несмотря на то, что большинство детей в его возрасте боятся оставаться в такой непривычной обстановке без хорошо знакомых взрослых, внутри всё равно просыпается лёгкий зуд раздражения. Он просто не выносит, когда дети ведут себя на свой возраст и начинают требовать слишком много внимания. Взгляд как назло цепляется за изучающее выражение на лице Матвея, вовсю кудахтающего вокруг своего ученика и одновременно подглядывающего за ними, как заправский шпион. Руслан выразительно закатывает глаза, не заботясь о правилах приличия, как и было завещано негласным кодексом всех сибирских сволочей. Долгожданное удовлетворение проносится по телу физически ощутимой волной. Взгляд Матвея за секунду тяжелеет на полтонны. Руслан молча проходит в сторону лестницы, потому что демонстративное игнорирование может вывести противника из себя ничуть не хуже, чем прямая словесная пикировка. Лучи обманчивого апрельского солнца заполняют первый этаж. Тёплые потоки воздуха поднимаются вверх, холодные наоборот опускаются. Из-за конвекции пылинки плавно вальсируют, зависая в воздухе. Перед выходом Руслан останавливает Дугара и на всякий случай просит понаблюдать одним глазком за своим секретарём и этими тщедушными детьми. Он отчётливо ощущает на себе ещё чей-то взгляд, но не оборачивается. Тугой воротник кителя плотным кольцом обхватывает шею. У него получается сдерживать кашель до тех пор, пока он не выходит на улицу, что вызывает большое облечение – не хватало ещё, чтобы его посчитали туберкулёзником и отправили на карантин. На крыльце никого нет, но счастье это длится недолго. Едва Руслан успевает выдохнуть, дверь за спиной открывается с прерывистым скрипом, отвлекая его от изучения неба и сизых макушек сосен, находящихся далеко за пределами колючих стен Сарова, и заставляя оглянуться через плечо. На него в упор смотрит незнакомый парень в самой обычной офицерской форме без каких-либо отличительных знаков, если не считать чёрные погоны с единственным вертикальным просветом и тремя небольшими звёздочками. У него в руках зажата стёганая куртка, а в нагрудном кармане гимнастёрки проглядывается прямоугольное очертание коробка спичек. Руслан смутно узнает лицо: кажется, этот парень сегодня весь день крутился рядом с Курчатовым и Свердловском. Во внешнем облике незнакомца почти нет ничего приметного, за исключением густо-чёрных глаз, своей интенсивностью выделяющихся на фоне блёклого лица. Руслан буравит незнакомца взглядом, ожидая, что тот сам неловко поздоровается с ним и мирно продолжит путь туда, куда ему нужно. – В чём дело? – интересуется он, не выдержав, когда понимает, что молчание затянулось. Услышав его вопрос, странный парень словно отмирает. Он неловко чешет затылок, наверняка слегка подмерзающий от отсутствия головного убора. Всё же весна в этом году и на Поволжье теплом не балует. Даже Руслану, матёрому сибиряку, от резкого дуновения ветра становится зябко. Фуражка как назло осталась ждать его возвращения вместе с курткой в узкой, сооружённой на скорую руку гардеробной на первом этаже. – Ни в чём, – коротко отвечает парень, – просто увидел тебя и решил подойти. Поздороваться, что ли. На незащищённой перчатками коже рук от этих слов проступает град незаметных мурашек. Руслан сразу отслеживает свою реакцию, проявившуюся из-за потустороннего родства с существом, с которым он видится впервые в жизни. Становится очевидно, что этот парень пытается завязать разговор по той же причине. Руслан не знает его исконного имени, придуманного до посредственного человеческого. Но судя по исходящей от незнакомца ауре побитого щенка и бесящим своим нарочитым дружелюбием ноткам в чужой речи, это и есть Саров. Примерно таким Руслан его и представлял. Саров наверняка выступал на собрании с речью, как принимающая сторона, но его выступление Руслан мог благополучно проигнорировать, потому что разговор с Завенягиным показался ему важнее, или потому что детей пришлось знакомить с каким-нибудь другим потенциально полезным деятелем науки, или потому что секретарь его в этот момент отвлёк, или потому что у него нет пяти пар ушей и глаз, чтобы вникать во всё, что происходит в зале. Не то чтобы ему часто перепадает возможность лично встретиться с незнакомым городом, но особой радости такая встреча ожидаемо не приносит. Руслан ощущает только лёгкую растерянность. Он терпеть не может, когда кому-то удаётся застать его врасплох, но старается отвечать как можно более нейтрально: – Здравствуй. Поняв, что его не стали игнорировать, незнакомец заметно оживает. – Здравия желаю! Я Татищев Юра, пришёл с Игорем Васильевичем. Руслану самому не всегда до конца ясны причины собственной колкости. Может, жизнь в окружении безлюдной тайги до сих пор откликается в памяти привычкой смотреть на всех волком. Может, ему просто нравится быть непонятым и пугающим. Как бы то ни было, товарищ Татищев натягивает на лицо робкую подбадривающую улыбку и интересуется: – А ты с кем пришёл? Что за дурацкая постановка вопроса? – Со мной пришёл представитель моего краевого комитета. Мелочь он в расчёт не берёт. Даже когда у Руслана нет умысла прозвучать заносчиво, оно из него вырывается как-то само, но парень, как ни странно, выглядит довольно впечатленным: по крайней мере, у него странно блестят глаза. Отталкивающе внимательные, с интересом разглядывающие окружение, они словно не в полной мере осознают плачевную действительность их бренного мира. Или осознают, но выбирают игнорировать всё плохое в угоду хорошему. Интересно, много ли хорошего осталось в жизни Сарова? – Ничего себе. Звучит очень серьёзно. Не видя смысла в продолжении этого нескладного разговора, Руслан неопределённо пожимает плечами и замолкает. Но вскоре ему задают очередной наводящий вопрос. – Ладно. А ты, эммм...? Хотя в их случае это скорее наводящее междометие. – Руслан, – уже порядком взгрустнув и утомившись, выжидающе тянет Руслан. – Ааа, понятно. Просто Руслан или...? Настоящий офицер просто не имеет морального права так себя вести при знакомстве с товарищем. У Руслана пока что нет объективных причин обижать Татищева, но у него дома даже неопытные медсёстры с госпиталя при виде молодых солдат так не жмутся. Тем не менее он снова вопреки своей воле идёт на контакт: –...Красноярск. – О. Я мог бы и сам догадаться. – Мог бы. Они закрепляют неловкое знакомство таким же неловким рукопожатием. Это всё ещё не его инициатива. Татищев наконец отходит с прохода, но Руслану не хочется ретироваться первым, потому что со стороны это может выглядеть как побег. С полминуты они стоят, вместе разглядывая далёкие сосны, а потом к нему снова обращаются со странной интонацией, которую можно даже окрестить панибратской. Словно они старые знакомые, а их дохлый диалог не стопорится на каждом слове. – Значит, тебя тоже хотят вовлечь в дело. Удивлён, что они вспомнили о тебе так поздно. «Ага, а непосредственно работать со мной начнут небось в следующем десятилетии», – мысленно ворчит Руслан, снова начинающий подкипать от того, что его весь день не могут оставить в покое. Сначала секретарь, не позволявший отстраниться от себя и на метр до окончания основной части собрания, затем Норильск и Абакан, требующие постоянного надзора, потом безликая толпа, чей монотонный гомон до сих пор звенит в голове набатом. А теперь вот к нему пристал какой-то Юра. Наверное, очередной подопытный кролик Курчатова. Если это не Саров, то точно какой-нибудь закрытый город или загадочный объект-призрак, созданный по его подобию. – Как думаешь, что они с нами сделают? – спрашивает Руслан, даже не посмотрев на собеседника. Он не знает, какой ответ хочет услышать и как вообще можно ответить на такой вопрос, не скатившись в переливание из пустого в порожнее. Настоящей неожиданностью становится сухое, выдохшееся смирение в чужом голосе, которое вынуждает прислушаться к говорящему: – Всё, что захотят и на толику больше, чем мы осилим без серьёзных последствий. В любом случае, раз мы оба уже здесь, это больше не имеет значения. Помолчав, Руслан всё-таки пробует его расспросить: – С тобой уже начали? – Не имею права ничего разглашать, – с сожалением произносит Юра, пожимая плечами. – Вот как. Я уже было решил, что ты курортный городок. – Очень смешно. Я правда не могу лишний раз трепать языком. По крайней мере сейчас, когда конструкторское бюро только закончило формироваться. Но я правда думаю, что тебя ждёт большое будущее. Будет глупо проворонить сильные стороны твоего края, учитывая хотя бы его местоположение. Лесть – это оружие тех, кто по тем или иным причинам не в состоянии атаковать открыто. Руслан судит по себе. Татищев не может всерьёз рассчитывать на то, что хоть кто-то в этом зверинце поведётся на его неумелые попытки лебезить. Не может же, правда? К тому же он ещё до войны прилагал все мыслимые и немыслимые силы лишь для того, чтобы доказать, что в нём ценно не только местоположение, и приложит ещё столько же теперь, когда война позади. При этом Руслан никогда не отрицал, что в определённой степени им движет тщеславие: в конце концов, они все не случайно оказались на территории конструкторского бюро. В такие места редко залетают города, которые готовы дышать своим трудом и погореть в нём не во имя великих задокументированных подвигов, а ради самого незначительного и скромного результата. Конечно, он может ошибаться. Вдруг этот Юра Татищев как раз из таких. – Да, – легко признаёт Руслан, – это будет очень недальновидно с их стороны. Юра понимающе улыбается, словно умилившись отсутствию в его ответе даже тени той скромности, которую Советский Союз так усердно пытается привить своим детям. Вот почему Норильск, Абакан и даже треклятый Новосибирск, на чьё взросление тоже в большей степени повлияло именно советское воспитание, растут настолько тихими и безропотными. Большинство недавно рождённых городов – ни рыба ни мясо, а ведь они просто дети своего времени. Вот Енисейск всего лишь через десять лет после основания отвалил таких лещей красноярским казакам, устроившим на него набег, что мало никому не показалось. Руслан свою первую неловкую попытку спалить чужой острог не смог бы запомнить при всём желании, потому что ему тогда было два года от роду. Их историческое соперничество с Енисейском заняло не один век и завершилось победой Красноярска только когда достроили Транссибирскую магистраль. Поэтому в голову Руслана невозможно насильно подсадить ценности, которые он не впитал изначально вместе с молоком матушки-земли. Не Союз его воспитал, не Союзу его перевоспитывать. Тем временем новый знакомый продолжает подкидывать дрова в костёр, который и без того успел разгореться довольно сильно. – К тому же если в твоём распоряжении есть плодородные земли, то ты, считай, уже обогнал десяток кандидатов. А о богатстве твоих территорий, сам понимаешь, наслышаны многие. Под «плодородными землями» Юра, скорее всего, имеет в виду не пшеничные угодья или поля гречихи, пахнущие сладким мёдом, а запасы урана, тория, молибдена, вольфрама, лития и прочих необходимых для реализации атомного проекта ресурсов. Забавно, что он отказывается разглашать что-либо про себя, но насчёт чужого края рассуждает с большим и заметным удовольствием. Это немного выводит из равновесия. И что вообще в контексте их режима, просто обожающего засекречивать всё подряд, должна значить фраза «наслышаны многие»? Руслан настолько сбит с толку, что уже не может контролировать лицевые мышцы. Его прекрасный, совершенный, идеально отточенный лик приобретает красноречивое выражение недовольства. Он справедливо возмущается: – Ты говоришь про перевранную информацию, которую скармливают народу ради уверенности в завтрашнем дне или про конкретные данные о моих недрах, являющиеся государственной тайной? Юра внезапно закашливается. Сначала кажется, что от неожиданности, но злорадство быстро сменяется задумчивостью, когда затянувшийся кашель не прекращается. – О чём ты говоришь? Я не лазил по засекреченным документам лишь для того, чтобы выведать, как обстоят дела с добычей ресурсов в Красноярском крае, если это то, на что ты намекаешь! В его захрипевшем голосе мешаются задушенное смущение и, наконец, зачатки лёгкого негодования. Руслан смеряет своего странного собеседника флегматичным взглядом, сохраняя молчание и тем самым оставляя Татищеву только один путь отступления: вынужденные оправдания. – Ну ладно, – нехотя признаётся Юра, – может быть, мне было интересно почитать про эту вашу хвалёную Сибирь. Но у меня есть право доступа к некоторым засекреченным документам. Я им воспользовался без всяких лазеек и уловок. Саров ведёт себя удивительно самоуверенно для города, который представляет из себя сочетание трудового лагеря, завода и разворованной церкви. Хоть приступ кашля Татищева в основном сошёл на нет, короткие отрывистые кряхтения всё ещё не прекращаются. Они вроде пока не утробные, не звучат болезненно и надсадно, но всё равно дёргают за знакомые струны души. Этот кашель может однажды стать проблемой, если что-то не изменится. Ровно такие же мысли, только насчёт себя самого с определённой периодичностью посещают и Руслана. Он подозрительно щурится. – У тебя тестируют биологическое оружие? – Нет, я просто... стой, что? И останавливать свои подначивания ему, если честно, совсем не хочется: – Скажи честно, ты стал режимным объектом из-за туберкулёза? На кой чёрт тогда нас сюда запустили?  Теперь на Юрином лице отражается ещё больше недоумения. – Режимным чем? Что ты несёшь? – И ты всё это время простоял рядом, заражая меня своими бациллами? Только когда он доводит Юру до белого каления, в этом несуразном разговоре появляется толика смысла. – Я соврал. Я очень много чего прочитал о недрах конкретно Красноярского края и узнал, что не найдётся на всей твоей земле рудника, который бы переплюнул в богатстве средненький красноярский скотомогильник. Из нас двоих ты куда больше подпадаешь под определение биологического оружия. Руслан застывает с приоткрытым ртом. Надолго. Если честно, он даже немного смущён. – Я без понятия, о чём идёт речь. В ответ громогласно молчат. Только знающая улыбка, мимолётной тенью проявившаяся в чужом лице, даёт понять, что друг друга они в этом деле точно не одурачат. Секретарь, кажется, собирался поговорить с Курчатовым. Сейчас Руслан, вдоволь надышавшись воздухом, вернётся в дом, сам найдёт руководителя проекта и начнёт заваливать его вопросами. Правда, он не уверен, что в данный момент способен рассуждать достаточно быстро, чтобы ловить каждое слово Игоря Васильевича, но сейчас главное – растрясти их всех. Юра резко выходит из оцепенения и задаёт странный вопрос: – Шутки шутить ты умеешь, Красноярск, а вот физику хорошо знаешь? Термодинамику, например? У него специфичные представления об отвлечённых разговорах. Термодинамику Руслан знает и любит, а вот языкастых умников – не очень. – Естественно, – отвечает он, неожиданно даже для себя растягивая губы в поддевающей улыбке. И намеренно договаривает прямо, не засекречивая в своём послании совершенно ничего: – Всё-таки я скоро буду добывать начинку для бомбы. Мне по долгу службы положено её знать. Громкие заявления – это то, в чём он преуспевает с рождения. Показательный пример: открытая агрессия, проявленная к старшему острогу, ещё когда Красный Яр был физически намного младше собственных обитателей. Величайший талант этого маленького дикаря – делать вид, что победа в кармане, что исход уже предрешён, а все возможные обстоятельства появляются только для того, чтобы его развлечь. Что непростительных ошибок не существует. Потерять эту искру в двадцатом веке означает запустить обратный отсчёт до самоуничтожения. – Прежде чем замахиваться на бомбу, приезжай ко мне в Челябинск и собери хотя бы хлипенький танк. Тогда, может, и померимся силами. Вопреки возникшему в их диалоге напряжению Татищев не выглядит сердитым, скорее даже наоборот – по глазам видно, что развеселился. Глаза Юра шифровать, кажется, не умеет. Значит, не такой уж и хороший шпион. – На кой чёрт мне в Челябинск? А Руслан до этого момента считал себя хорошим. Его брови машинально хмурятся, но въедливая улыбка всё ещё не сходит с лица. Юра неожиданно долго мешкается перед ответом. – Ну как же. Пойдёшь на завод! В его тоне неожиданно появляется нота, вызывающая уже не шуточное, а вполне реальное раздражение, словно это невинное предложение должно было завершиться обращением старшего товарища к младшему: «пойдёшь ко мне на завод, посмотришь, как делают паровозы». А ещё голос Юры выражает бесящую уверенность в том, что Руслан должен его понять, но Руслану сегодня соображается очень туго. Он пока не настолько хорошо ознакомлен с ядерной физикой и прежде не работал с атомом. Даже речи ядерщиков на собрании из-за общей напрягающей обстановки приходилось дополнительно декодировать у себя в голове. Они всколыхнули в нём странную смесь эмоций: что-то среднее между тревогой и атрофированно раздутым вдохновением. Но прямо сейчас Руслан не испытывает вдохновение. Понимание ситуации постепенно настигает его, хотя он так старается убедить себя в том, что слова Татищева – всего лишь неудачная шутка, которую он неправильно понял. Татищев стоит, провалившись в свои мысли и не имея представления о том, что между ними произошло недопонимание. С ним это потом будет периодически повторяться. Проанализировав весь их диалог с учётом новых переменных, Руслан трактует ситуацию именно так, как ему подсказывает опыт. Ненавистное чувство растерянности и ощущение потери контроля задевает его за живое, и он вновь открывает рот, подгоняемый жаждой отмщения: – Ух ты. А я подумал, что ты какой-то закрытый посёлок. Эффект получается феерический. У Юры картинно медленно расширяются глаза, возмущенно открывается рот, и в целом его лицо сейчас выглядит очень глупо. – Ты подумал что? – Тогда я тем более не понимаю, с какой стати ты решил предъявить за сибирскую язву именно мне, тогда как военно-биологический центр с её образцами совсем недавно отстроили как раз под боком твоего близкого соседа Свердловска. Я тоже, знаешь, люблю читать секретики про разные регионы нашей необъятной родины. Что-то, прячущееся в отдалённых сооружениях, напоминающих казематы, оживает с протяжным механическим воем. За воем следует несколько громких хлопков, от которых дрожит всё вокруг, начиная от стёкол ближайших домов и заканчивая колючими железными вьюнками на заборах. Юрино лицо теряет последние краски на глазах, хотя казалось бы, куда уж бледнее. – ТИХО! Ты совсем дурной о таком вслух говорить?! – Да. – А если кто-то нас подслушает? Руслан бегло кивает, выразив участие одним лишь ленивым изгибом губ, и говорит: – Это будет просто ужасно. Ну мне пора. Татищев от его слов словно вырывается из оцепенения. Он выглядит немного удивлённым, и его искренний вопросительный взгляд становится ещё одним серьёзным испытанием для терпения. – Так быстро? – Меня ждут внутри. – Ладно. Но держи язык за зубами, иначе я разболтаю что-нибудь такое и про тебя! – Тогда нас обоих расстреляют и лишат погон. – Вот именно. Не доводи до греха. Руслан снова применяет навык, который в своё время и определил его носителем звания столицы края – то есть отыгрывает безупречное спокойствие, позволяя себе выдохнуть только после того, как силуэт всё ещё растерянного Татищева остаётся позади, а он сам теряется за дверью. С какой целью Челябинск так долго проторчал на крыльце? Помнится, он так и не закурил. Крайком предупреждал, что в конструкторском бюро неизбежно будут присутствовать города, с которыми Руслан ранее лично не контактировал. Крайком предупреждал и о том, что заговаривать с незнакомцами нужно с большой осторожностью и желательно в присутствии секретаря, чтобы кто-то со стороны партии мог проконтролировать всё, что они будут лить друг другу в уши. Что ж. Обсуждение государственных тайн с самим Челябинском из всех возможных собеседников на каком-то ободранном крыльце – это, конечно, лихо. Звучит как то, что секретарь захотел бы запротоколировать для крайкома. Крайкому теперь много что дозволено с ним делать, и ему с крайкомом тоже – тут у них взаимная любовь. Руслан часто ловит себя на том, что скучает по временам, когда были только он и леса – бесконечные, дышащие, настолько же дружественные, насколько и враждебные. Леса, которые не подпускали к нему чужаков; леса, которые намного страшнее и сильнее человека. Сколько раз он находил в них свою смерть? А сколько чужаков полегло в них от его руки? Уже не вспомнить. Что дикие звери, что обжигающие морозы, что зубастый медвежий капкан – всё становится благословением после того, как разок попадёшь под атаку «Адмирала Шеера». Руслан возвращается в дом к одичавшим детям, которых неожиданно охраняет не секретарь, а Дугар. В ответ на безмолвный вопрос о местонахождении секретаря Дугар кивком указывает в сторону уборной. Это немного успокаивает. Какими бы послушными ни были его подопечные, от одного их вида порой хочется взвыть. Он пока не делится подробностями своих планов на Никиту и Анфира с самими Никитой и Анфиром, попросту не считая это необходимым. Информация должна поставляться дозированно и своевременно, чтобы объем грядущих работ не свалился на неподготовленные головы неподъемным снежным комом. Руслан тяжело вздыхает, лепит на лицо дежурную улыбку и наклоняется к детям, руками опираясь об свои колени. – Вы же хотите помочь родине? На него в упор смотрят две пары огромных глаз. Дугар, который слишком стар и умён, чтобы до сих пор смотреть на него похожим образом, складывает руки на груди и молча ждёт продолжения, словно речь Руслана касается и его тоже. – Конечно, – неуверенно тянет Никита, нервно теребя края своей очаровательной детской военной формы. Норильский комбинат они с Завенягиным удачно запустили ещё в начале 1940-х. Производство уже достаточно разогналось, чтобы обеспечить молодому городу выхлоп, за который не стыдно. Норильск будет одаривать никелем всю державу, как и полагается славному советскому ребёнку. – Отличный настрой. Помните, что любая ваша оплошность может привести к краху всей оборонной промышленности и смерти сотен тысяч невинных людей от рук коварных врагов. Отнеситесь к делу со всей ответственностью, и всё у нас будет хорошо. В ответ на его пылкую напутственную речь никто не решается сказать ни слова. Глаза мелюзги распахиваются ещё сильнее и становятся блестящими, как отполированные стёклышки. Дугар тихо матерится, выражая своё неодобрение, но Руслан его игнорирует. Ведомый необъяснимым и очень редким для него приливом нежности, он сначала легонько хлопает Никиту по плечам, а затем Анфира по макушке. – За нами теперь будет следить Москва? – спрашивает Абакан. Руслан мягко качает головой, наконец выпрямляясь. – Нет, Москва будет следить за мной. За вами прослежу я. По лицам детей пробегает нечитаемая рябь эмоций, словно собственное предположение им кажется чуть менее страшным, чем реальное положение дел. Никита выглядит так, будто вот-вот расплачется. Анфир держится чуть получше и даже умудряется задать вопрос по делу: – А что будет со мной? – Пока что поставляешь уголь, параллельно ищешь всё, что может привлечь внимание бюро. Анфир удовлетворенно кивает, явно напуганный, но изо всех сил старающийся играть безмятежность. Пока что получается просто отвратительно, но кажется, мальчик наконец начинает понимать, чего от него хотят добиться взрослые. На этом их беседа сдувается, подбираясь к своему логичному завершению. – Оставляешь своих детей на чужое попечение, а сам где-то шляешься? – поймав свободную минутку, беззлобно поддевает его Дугар. Его тёплая ладонь мимолётно касается плеч, тут же отстраняясь. Руслан замечает остановившегося в отдалении Татищева, с любопытством оглядывающего их разношёрстную компанию, и с усилием отводит взгляд. – Они мне не дети. Он старается прозвучать достаточно тихо, чтобы никто из мелких не услышал, но при всём своём желании соврать не может вытащить из себя менее категоричный ответ. В глазах Дугара мерцает совсем не колкое, уже выдохшееся осуждение. Он вроде как внутренне не согласен с Русланом, но всё же признаёт, что никто не в праве требовать от него больше, чем он уже делает. Никита и Анфир чудесные воспитанники, даже если «воспитанник» – это термин из словаря детдомов. С ролью воспитателя Руслан себя ещё может соотнести, но всё его нутро физически отторгает идею стать для кого-то настоящей родительской фигурой. Возможно, он даже испытывает некоторую вину перед детьми за то, что не может изменить своё отношение. Однако Руслан делает для них гораздо больше, чем кто-то когда-либо делал для него, даже если иногда его старания выглядят как что-то насильственное. В конце концов, эти двое друг за другом свалились ему на голову в очень непростое время. В интересах детей как можно скорее перенять опыт старшего товарища и уйти в самостоятельное плавание. Мысли невольно возвращаются к недавнему разговору, по меньшей мере две трети которого состояли из самоуверенных попыток Челябинска осветить ему путь своими «советами». Загвоздка в том, что Руслан не ребёнок, который в них нуждается. Он мог бы добавить пару слов о том, что под прицельным огнём чужого взгляда чувствует себя до костей обнажённым, но такие откровения окажут Челябинску слишком много чести. К сожалению, он не в состоянии выжечь свою уязвимость раскалённым утюгом или выпарить её кипящей водой. Татищеву нравится копаться в государственных тайнах, а у Руслана как раз такая есть. Называется «я недостаточно хорош по сравнению с другими и ненавижу всех, кто может меня заменить». Ему хорошо, когда ворот кителя плотно облегает горло, когда голая кожа надёжно спрятана, а вместе с ней спрятано всё внутривенное и внутримышечное. За спиной уже давно леса нет, бежать вроде как некуда. Так же, как нет и знакомых ориентиров – куда теперь идти, что делать, у кого просить помощи. Руслану ведь так важно найти то, что даст ему возможность выстоять. Слишком много он знает забытых городов. Если Красноярск не сможет показать себя вовремя, то правительству не составит труда найти такой город, который сможет. Будет ещё хуже, если он не сумеет правильно подать перед столицей остальных. Даже Енисейск, Ачинск, Канск и Минусинск, которые дома любят морочить ему голову всякой чепухой, теперь во всём от него зависят, а ведь среди них нет молодняков. Если столице покажется, что ресурсы страны расходуются впустую, даже самый развитый город без её финансирования превратится в замшелое захолустье. Или напротив, получив поддержку Москвы, начнёт застраиваться с невиданной скоростью, как то безобразие, основанное в конце девятнадцатого века, от которого теперь ни на шаг не отходит Томск. Руслану банально страшно за свою судьбу и судьбу всех, кто на него полагается. Оттого нарочитая уверенность кого-нибудь вроде Челябинска воспринимается им как доказательство собственной слабости и недостаточности. Почему Челябинск смог подстроиться под нужды нового века, а Красноярск – нет? Почему Челябинская область за годы войны приняла более трехсот эвакуированных промышленных предприятий, а Красноярский край осилил только чуть более тридцати? Почему Руслан, тоже когда-то легко поверивший в своё блестящее будущее, эту веру стремительно теряет, и почему иногда кажется, что он не пригоден к процветанию в новой среде? К жизни этой новой не пригоден. – Вы только раньше времени не переживайте, – говорит возникший из пустоты секретарь, когда обнаруживает его в одиночестве, уставившегося в окно безжизненными глазами, – они к вам всё ещё присматриваются. По ту сторону оконной рамы, зацепившись коготками за рыхлую древесину, сидит синица. Она долбит клювиком дощечку, воображая себя дятлом, а Руслан безотрывно за ней следит, воображая себя охотником из семейства кошачьих. – А я ни о чём не переживаю, – отвечает он мягко, – лишаться меня будет очень глупо с их стороны. – На случай, если вы думаете, что сможете самостоятельно покорить Игоря Васильевича, спешу вас расстроить: его делегация уехала пятнадцать минут назад. К Москве пройдёте только через мой труп. Боюсь, вы можете всё испортить. Пожалуй, сегодня у нас не самый удачный день. За окном наливается закат, день проходит совсем незамеченным. О таком закате год назад они только мечтали. Взгляд секретаря прожигает висок. Руслан промаргивается, незаметно выходя из забвения. – Когда мы отправимся в общежитие?

* * *

Конструкторское бюро номер одиннадцать – это исполинская мясорубка под открытым небом. Там он расходник, пустое место, трёхсотый по приоритетности вариант. Наверное, нужно приложить чуть больше усилий, чтобы выделиться среди серой массы и убедить руководство в своей полезности? Звучит выполнимо. Руслан пока ещё не требует от себя ничего невозможного. – А вы сможете с этим жить? Это самый личный и серьёзный вопрос, который секретарь когда-либо ему задавал. Даже интересно, как его так угораздило. Он же совершенно картонный персонаж, всего лишь винтик огромного механизма, неужели и в его голове есть место сложным переживаниям? Руслан к нему даже по имени-отчеству обращается редко, чаще всего так и зовёт: «товарищ секретарь», а в дни, когда нужно подсластить себе почву – «товарищ первый секретарь». – Жить с чем? – Со знанием того, какой грех мы все сотворили. – Товарищ первый секретарь, вы же как-то смогли перестать верить в бога, – с вежливой улыбкой говорит Руслан, – ну так попробуйте, блять, перестать верить и в грехи. Имя этого человека не имеет значения, но ему кажется иначе, раз он ждёт, когда Руслан усядется в машину, а потом ещё минуту, чтобы тишина успела настояться. И только когда уставшие дети засыпают в салоне, задаёт этот каверзный вопрос. А сможете ли вы, говорит, с этим жить. Имея в виду потенциальную роль Красноярского края в создании ни много ни мало кусочка абсолютного зла. Осознав вес собственных слов, секретарь принимается открещиваться от них и потерянно бормотать: – Прошу прощения, я очень плохо спал накануне. Просто я подумал... эта вещь ведь теоретически может отнять миллионы жизней. Но меня сразу успокоило то, что нашей великой родине и не нужно ей пользоваться. Это всего лишь необходимое зло, которое должно стать гарантом безопасности всего мира. Эта мысль сразу принесла мне покой. А вы сами что думаете? О, ну раз эта мысль принесла ему покой, то всё просто чудесно. Водитель смотрит на них через лобовое зеркало. Воздух уже немного пахнет ГУЛАГом. – Я не знаю, – легкомысленно отвечает Руслан, – в салоне помимо вас и шофёра нет ничего смертного. Неочевидное преимущество городов в том, что они одновременно и одушевлённые, и нет. Ему нравится иногда ненароком напоминать об этом и наблюдать за тем, как человека медленно одолевает страх. А зачем спрашивать самого себя, сможешь ты с этим жить или нет? Просто живи. Просто живи и помни. Глупый секретарь цепенеет, переваривая тонкое послание. Поразительно, что механические солдатики с крайкома иногда всё же задумываются о последствиях своих действий и совершают типичные человеческие ошибки. Норильск сегодня был таким потерянным. Вот он явно не осознаёт масштабы происходящего. В Анфире хотя бы есть природная чуйка к дерьму всякого сорта, доставшаяся ему по памяти родов. Анфир может не знать, какие конкретно дела творят сейчас взрослые, но он всё равно верно предугадывает, чего они от него хотят. А вот перед честным взглядом Никиты держаться порой бывает тяжелее всего. Руслан помнит урок 1941-го года. Секретарь крайкома тоже помнит урок 1941-го года. Может, секретарь крайкома помнит и своих мёртвых родителей или боевых товарищей. Может, 1941-й навеки останется для них печальным тавром на коже. Война не несёт в себе ничего созидательного. Даже если её семя даёт плоды, то эти плоды, опыляясь, только распространяют войну дальше и глубже. А человеку, обманутому невинным видом созданий, храпящих и пускающих слюни на сиденье, просто стало дурно от того, что они собираются вмешать в эту грязь настолько юных ребят. Ему не объяснишь, что мальчишки появились на свет явно не от людей, которым в стране жилось хорошо, и лагерные песни знают лучше, чем любые пионерские. Кажется, не у одного Руслана сегодня развязался язык. До отъезда они с детьми перебирали заявки ведомств, пытаясь подсчитать, сколько тысяч единиц рабочей силы нужно запросить у отдела спецпоселений НКВД в следующем квартале. И пусть кто-нибудь только попробует сказать, что он не занимается вместе с детьми математикой. Секретарь с тихой горечью наблюдает за спящими мальчиками, не замечая, что и сам давно находится под прицелом тяжёлого взгляда. Руслана каждый раз выводит из себя, когда что-то человечье слишком близко контактирует с Никитой или Анфиром. Лучше бы этот старик думал о трудовых резервах, а не философствовал о гуманизме. Цифры в расчётах вышли очень большими, а этим детям нужны чудовищные. Чудовищные цифры для маленьких чудовищ. – Их нужно покормить, – полушёпотом предупреждает Руслан. Двусмысленность сказанного заставляет вздрогнуть и секретаря, и водителя. Он одаривает главу крайкома долгим проникновенным взглядом. Жирный засекреченный проект, да не где-то под Москвой, Ленинградом или на набившем оскомину Урале, а прямо в его краях... он ведь что-то да должен значить. Они в любом случае умоются кровью и наглотаются слёз, так пусть хотя бы не за бесценок. Секретарь тему не развивает. Они больше не возвращаются к этому разговору.

* * *

Руслана не удовлетворяют результаты разработок урановых месторождений. Земля постепенно испещряется маленькими кратерами и рытвинами, но этого недостаточно, даже когда следы не самых осторожных раскопок начинают всё больше и больше напоминать бугристые язвы на теле умирающего человека. – Перекопаешь весь Таймыр, если понадобится, Норильск. До земного ядра будешь копать. – Хорошо. – Подумаем, как ещё можно увеличить выработку комбината. Новых работников тебе из столицы уже подбросили, вот-вот доедут. В скором времени ожидается новая волна заключённых и спецпоселенцев. Норильску это уже известно. Мальчик послушно кивает, смотря на него своими невыносимо грустными глазами маленького узника, пожизненно приговорённого батрачить на эту неблагодарную страну. – В следующий раз мы с Анфиром тоже поедем с вами? – Нет, хватит с вас собраний. Пока работайте дома. Невозможно не заметить, как волна облегчения окатывает Никиту с головой. – Значит, поедете только вы и тот дядя? – Я поеду один. – А дядя? – Дядя на пенсии. Если у мальчика и возникают вопросы, то он их не задаёт. Абакан занят делом у себя дома. Он готовится принимать специализированные экспедиции, данные о которых должны храниться в строжайшей тайне, если этому чуду ещё дорога его маленькая жизнь. Можно было бы узнать, как обстоят дела у соседних областей, но Руслан за последнее десятилетие слишком привык держать дистанцию со всеми, включая даже тех, с кем когда-то давно породнился. За исключением разве что Дугара. Для него теперь нет ничего роднее и ненавистнее крайкома, подчинённых ему городков внутри края и, конечно же, собственной ясельной группы. Руслан чувствует себя абсолютно пустым сосудом, занимающим место в мире, в котором нужно быть максимально наполненным, и всё равно упрямо продолжает притворяться целым. Вечера он проводит либо на работе, либо в своей квартире на проспекте имени Сталина. Прах «Байкала» медленно тлеет в пепельнице, остаток папиросы тихо трещит и дымится в руке. Серые воздушные узоры плавно занимают пространство тёмной гостиной. Потолки у него дома выше, чем в большинстве среднестатистических квартир, а окна чуть шире. Мебель почему-то расставлена так, что между предметами всегда сохраняется расстояние. Ничего никогда не соприкасается вплотную. Руслан не сразу замечает, что эта деталь заставляет его дом выглядеть немного несуразным. На стене над диваном, где он обычно лежит, приходя в себя после работы, висит натюрморт. Между рамой картины и спинкой дивана тоже сохраняется большое расстояние. Всё содержимое его дома словно застыло в неестественной невесомости. Даже продуваемые всеми ветрами поля Горьковской области проиграли бы такому простору. Возвращение в КБ-11 – настоящее испытание для силы воли, потому что это место просто создано для того, чтобы высасывать жизненные силы. Туда приходишь с надеждой хорошо поработать и получить результат, а уходишь с пробитым сердцем и непрекращающимся ощущением того, что тебе перекрыли дыхательные пути. На сей раз Никита и Анфир, как и было обещано, остаются дома: свою главную миссию они уже выполнили на первой встрече, и ни Руслан, ни КБ-11 в их присутствии пока не нуждаются. Главное, что крайкому нужно было сделать – просто показать мальчиков, позволив столице оценить их потенциал. Саров, как и многие города Советского Союза, тесно связан с исправительными лагерями, поэтому даже общежитие, подведомственное конструкторскому бюро, отдалённо напоминает тюрьму. По обе стороны узкого коридора располагаются двери в комнаты. В каждой из них – одинаковое убранство, одинаковый спёртый воздух и вид из окна. Для того, чтобы пообедать в столовой для инженерно-технического персонала, надо обойти общежитие и зайти с торца в деревянное одноэтажное здание. Обедать Руслан ходит только с Дугаром. Он и до войны не относился к счастливчикам, которым часто доводилось посещать общие съезды и всяческие подобные мероприятия. Может ли быть такое, что в нём уже давно разглядели что-то слишком провинциальное и недостойное? Либо Руслан просто казался чересчур неуправляемым и проблемным, что более вероятно. На самом деле он ещё до повторного приезда в КБ-11 догадывался, что его край не будет фигурировать в числе самых первых плацдармов для развивающейся ядерной программы. Дело уже не только в том, что кто-то старается меньше, а кто-то работает, не покладая рук, хотя и в этом тоже. Рядом с Русланом нет никого вроде того же Курчатова, чтобы в глазах остальных его кандидатура выглядела удачнее, а в таком деле очень важно правильно показать себя перед нужными людьми. И есть множество кандидатов, чьи территории требуют куда меньших финансовых вложений для приспособления под нужды отрасли. Мысль о том, что на судьбу целого региона влияют решения какой-то кучки смертных, уже давненько медленно травит его изнутри. На данный момент Красноярский край вряд ли сможет сравниться с тем же Уралом, который в годы войны стал центром размещения эвакуированной промышленности со всей страны. Как ни крути, пусть его родная Сибирь и является одним из ключевых промышленных тылов Советского Союза, в заточенной под вечное соперничество голове Руслана она всё равно не дотягивает до уровня соседей. О них вспомнят, только когда Урал перестанет быть неприступным регионом для врага с усовершенствованным вооружением. Но какова вероятность, что когда это произойдёт, внутри самой Сибири не найдётся другого претендента? Руслан никак не может перестать ломать над всякими дурными мыслями голову, а ведь кому-то явно даже не приходится об этом беспокоиться. В столовой кормят вкусно, но аппетита у него нет уже очень давно. В постели не спится. Москва смотрит своими красными глазами куда-то сквозь материю. Татищев снова пытается с ним заговорить, и он даже нехотя отвечает. К счастью, разговор получается сухим и нескладным. – Красноярск, а ты никогда не думал построить собственную огромную электростанцию? – Странный вопрос. – Почему странный? Я вот очень надеюсь, что все эти исследования в области ядерной физики откроют нам дорогу к новым способам получения энергии. – Смелые мечты. – Забавные комментарии. Руслан, у тебя уже очень хорошо получается говорить, теперь попробуй использовать больше двух слов. – У меня нет времени на всякую херню. – В прошлый раз ты был куда сговорчивее. Татищева становится даже немного жаль, но в основном он всё же раздражает. Куда бы Руслан ни пытался спрятаться, ощущение собственной бесполезности находит его в каждом углу во многом благодаря вездесущему Юре. – Кстати, ты сегодня без своих маленьких учеников. У меня тоже есть мелкий, только я пока побаиваюсь его сюда приводить, хотя он большой молодец и в свои юные годы уже много чего добился. В будущем ещё мечтаю о девочке, такой мааахонькой, чтобы в ладошку помещалась и бомбы умела собирать. – Договорив, Юра делает долгий вдох, и, видимо, к его голове приливает кислород, раз он резко стопорится. – Последнее было лишним. Сердобольный Руслан мягко пытается ему помочь. – По-моему ты только что раскрыл мне то, что не должен был. – Ничего подобного. А если кто-то решит воспользоваться этой информацией, я сам его разбомблю. – Что ж. Тебе пока нечем. Весть о том, что в качестве места реализации одной из многочисленных частей проекта утвердили Томскую область становится контрольным выстрелом по его гордости. На хлипком пороге общежития Руслан становится жертвой пронзающих уколов ветра. Небо стелется над головой бесконечным беззвёздным полотном, а деревянный козырёк, кажется, скоро обрушится, не выдержав веса чуть выделяющихся в темноте облаков. По обе стороны от крыльца разбит палисадник. Сухие ветки кустарников трутся друг об друга. В необозримой вышине, на краю березовой ветки поёт ночная птица. Помимо его каморки свет горит ещё в одном окне, но Руслан даже из любопытства и взглядом туда не ведёт, просто потому что здесь, наверное, не найдётся человека более безразличного к окружающей обстановке, чем он. В эту ночь никто больше не выходит на перекур, хотя он чувствует на себе чей-то пристальный взгляд. – Вы с Томском не ладите? – озадаченно спрашивает Юра, заметив его реакцию на то, как кучка учёных восхищённо переговаривается с Матвеем. Руслан основательно думает над ответом. – Ладим, но по-своему. Душой Матвей полностью принадлежит науке, но ещё он любит порядок и беспрекословное подчинение, что определяет его слабость к военному делу. – Так это же наоборот здорово! Сейчас в стране как раз наилучшие условия для развития науки. Он быстро подтянет за собой всю Сибирь с таким-то потенциалом. – Мне кажется, в полной мере его потенциал раскрыть может только Берлин. Один лишь факт их нахождения здесь означает, что им наконец подсветили тропу к лучшему будущему. Нельзя сказать, что с Татищевым неинтересно разговаривать: есть что-то терапевтичное в том, как Руслану раз за разом удаётся выводить его на эмоции. Однажды у них всё же получается завести короткий диалог, не вызывающий немедленное желание его обнулить. Солнце в тот день греет землю с самого утра, на чистом голубом небе нет ни намёка на тучи. Птицы смешно прыгают на подрагивающей под их весом колючей проволоке. Ближе к вечеру Руслан, только вышедший из цеха, неспешно прогуливается по тропинке, ведущей в сторону общежитий. На следующий день они должны покинуть бюро и разъехаться по домам. Усталость в нём мешается с долгожданным облегчением. В какой-то момент Татищев просто появляется на его пути, как мистический дух, способный материализоваться из пустоты где ему вздумается. Они здороваются, преодолевая секундную неловкость, и как всегда с подачи Юры устраивают короткий обмен бессмысленными вопросами общего характера по типу «как работается?», «сколько, интересно, сегодня градусов на улице?» и прочей лабуды. Возможно, Руслан от этого слишком очевидно раздражается. Юра начинает странно на него смотреть и сжимать губы в тончайшую полоску, словно сдерживая смешки. Руслан щетинится всерьёз, верно предположив, что смеются именно над его недовольством. Юра гогочет вслух и открыто называет выражение его лица глупым, но уморительным. Руслан мягко предупреждает, что за подобный разговор со случайными прохожими на улице у него дома можно получить пару тычков финкой НКВД по печени. Юра в ответ говорит, что не видит здесь никаких случайных прохожих. – Завтра домооой, – мечтательно выдыхает Татищев с таким видом, будто там его ждёт что-то помимо дней, посвящённых безостановочному труду на благо отечества. – Приеду и первым делом пойду к себе на завод. После всех этих бесконечных отчётов лучше отдыха и не придумаешь. Ты что будешь делать? Вообще-то Руслан тоже собирался сразу по приезде посетить Красмаш, но после услышанного ему не хочется озвучивать свои планы вслух, чтобы у Татищева лишний раз не возникали мысли о том, что у них есть нераскрытые общие темы для разговора. – Соберу все свои города и под угрозой расстрела заставлю их искать торий. Он встречается практически во всех типах горных пород и почв, следовательно, добывать его намного проще. Тем, кто откажется, пригрожу исключением из состава края. Плевать, что у меня нет таких полномочий. На самом деле это вторая вещь, которую он хочет сделать сразу после того, как вернётся в Красноярск. Только Руслан не понимает, откуда в нём появилось желание дать настолько развёрнутый ответ, когда ситуация того совершенно не требует. – Ты не пробовал, не знаю, немного отвлечься от поисков? Этот вопрос застигает его врасплох своей неожиданной тупостью. – Эм, нет? – Я не призываю к тунеядству, если что, – поспешно поправляется Юра, – просто иногда бывает проще временно занять себя другим делом, а не компостировать голову одними и теми же проблемами. Интересно, откуда растут ноги у этой его раздражающей привычки делиться непрошенными советами? – Татищев, – вкрадчиво объясняет Руслан, проявляя нехарактерное для себя терпение, – Москва голову открутит каждому, кто вовремя не принесёт ему сырьё на блюдечке. Челябинск это тоже касается. – Да знаю я. Зря пугаешь, сегодня у меня такое настроение, когда даже свиста пуль бояться не охота. Завтра же домой! Образец этой непосредственности можно отправлять на анализ в лабораторию вместе с кусочками ураносодержащих горных пород. Сколько бы тонн неподдельного счастья ни вмещалось в Юрино простецкое «завтра домой», у Руслан в арсенале нет подходящих измерительных приборов. Он сам тоже испытывает облегчение от мыслей о скором отъезде из бюро, но вряд ли оно дополняется чем-то, даже отдалённо напоминающим искреннюю радость. Хотя если так подумать, то Руслан вполне искренне радуется тому, что скоро вернётся к своим непосредственным обязанностям и не будет больше метаться от цеха до полигона. Вот насколько его извратил двадцатый век: уран-238 после цепочки распадов превращается в плутоний-239, а он – в одержимого трудом ученика Матвея. Юра отпускает беседу так же легко, как и заводил её десятью минутами ранее. Оказывается, он направляется в цех, чтобы напоследок уточнить пару технических деталей, связанных с его личным проектом. А Руслан весь день не может отпустить их разговор. Стоптанные человеком тропы имеют свойство расходиться и сходиться заново, создавая на теле земли причудливые линии. Когда члены КБ-11 снова разъезжаются, застывшее время наконец возобновляет свой ход. Руслан с удовольствием забывает и про своё общение с живой легендой недавно прогремевшей войны, и про успехи Томска. Его моральное состояние от этого как будто даже становится стабильнее. Наступает 1947-й год. В этом году Минусинский район успешно перевыполняет план по животноводству и производству зерна, а Канск наращивает мощности хлопчатобумажного комбината и начинает проектирование жилых домов для работников завода. Ачинск мелет муку на мелькомбинате и добывает марганцевую руду, но охотнее всего собирает подписи под прошением об открытии Казанского собора вместе с монахиней и каким-то игуменом, что вызывает у Руслана нервный срыв. Со временем факт собственного присутствия на неофициальном открытии конструкторского бюро начинает казаться ему все более странным и бесполезным. В пустое тело Руслана вдыхает новую жизнь только комитет по делам геологии, решивший разослать по всей стране геологов и инженеров с целью поиска полезных ископаемых для нужд страны. Красноярск, до этого момента не чувствовавший твёрдую почву под ногами, хватается за этих геологов, как за спасательную соломинку. Часть отправляется на Таймыр, часть – в Хакасскую автономную область. Оставшихся людей Руслан раскидывает по другим местностям, согласно предварительным анализам наиболее богатым ураном, торием, молибденом или вольфрамом. В отчётах эти сокровища шифруют как «свинцовые руды», «олово» или «изделие А». Обеспечение техникой и денежными средствами Москва берёт на себя. Руслану всего лишь нужно доказать, что все ресурсы, необходимые атомному проекту, можно найти на его земле. Он даже лично разговаривает по этому поводу с Москвой через «вертушку». На протяжении всего телефонного разговора Руслан нервно ковыряет герб, вытесненный на номеронабирателе. Проходит целая бесконечность, прежде чем уставший голос из трубки разбивает молчание: – Ты в этом уверен? На секунду становится интересно, что будет, если он ответит «нет». За обман партии последует серьёзное наказание, но он, возможно, впервые даже в качестве запасного плана не собирается никого обманывать. – Уверен. – Хорошо, Красноярск. Мы всё учтём. Потом треклятый Омск, самый загадочный и недопонятый персонаж Сибири, изгибая свои аристократичные брови и строя на лице выражение искреннего сопереживания, скажет ему на одной из встреч: – Если слухи правдивы, то я очень за тебя рад. – Спасибо, – вежливо ответит Руслан, – без твоего участия я бы ни за что не справился. – Тебе обязательно нужно огрызаться, когда твоим успехам пытаются порадоваться? – Мои успехи не касаются никого, кроме меня. Займись собой. Всем вокруг хочется играть в добрых соседей. Вот поэтому Руслан не любит лишний раз видеться с кем попало. Как будто он не видит, как сибирские города рвут и мечут в попытках выискать этот драный уран. Хотя он редко чувствует себя виноватым перед людьми, к природе и её дарам у него совсем другое отношение. Вид развороченной, сплошь изрытой земли заставляет сердце истекать кровью. Месторождение, в котором они безуспешно копаются, оказывается пустым, но в нём теплится надежда на то, что настоящая природная сокровищница хранится гораздо глубже. Руслану нравится ближе к концу рабочей смены останавливаться на притоптанной возвышенности небольшого холма, образовавшегося в результате раскопок. Чёрная грязь на руках, лице и шее проникает глубоко в поры, одежда состоит больше из радиоактивной пыли, чем из волокон ткани, чуни на ногах ощущаются, как килограммовые гири. Никаких средств защиты от радиации для рабочих, конечно, не предусмотрено, если речь не идёт о вольнонаёмных горняках или инженерах и техниках. Переводить на себя защитные комплекты, которые и без того везде в дефиците, он отказывается. Хотя погода стоит не самая тёплая, они всё же слишком разгорячены трудом. У Руслана вся спина мокрая, а брезентовый комбинезон неприятно налипает на кожу. От солнечного удара его уберегает только шахтёрская каска. Внизу снуют такие же подкопчённые люди, а под дуновением ветра в воздух поднимается волна чёрных пылинок, настолько мелких и лёгких, что они немного напоминают густой дым от пожара. За ними тихо наблюдают хищные птицы, застывшие в небе в вечном полете. Искать уран, смешавшись с измождённой толпой заключённых, ему даётся гораздо легче, чем безвылазно сидеть в кабинете. Так сохраняется ощущение хоть какого-то контроля над ситуацией. Руслан поддерживает связь со столицей и параллельно готовит большой отчёт к следующему собранию КБ-11, которое должно пройти летом. В отчёте ему снова придётся сказать, что значительных запасов ураносодержащих руд на территории края пока обнаружено не было, потому что к сожалению, это правда. Те экземпляры, которые они нашли, ещё не успели пройти исследование в лаборатории. Норильск очень старается, но пока не может поспеть за плановыми темпами разработок. Анфир достигает определённых успехов в добыче молибдена, однако полученного продукта ещё недостаточно, чтобы окупить затраты. А быть голословным в общении с Москвой себе дороже. Поиски из-за крайне сжатых сроков сопровождаются бесконечными неврозами. Они живут в действительности, где даже краеведов, колхозников, учителей природоведения и школьников руководство страны старается привлечь к содействию в поиске необходимых руд и минерального сырья. Хотя будь у Руслана достаточно власти, он бы в первую очередь вытащил на месторождения членов краевого комитета и областных исполкомов. В первых числах августа он снова прибывает в Горьковскую область, заселяется в подведомственное общежитие и преодолевает все круги ада на собрании. – Солгать столице – значит солгать родине, – певуче тянет радостный Томск, решив одарить его своим бриллиантовым советом. – Будь честен, и я уверен, к тебе отнесутся с пониманием. – Тебе учить больше некого? Руслан не врёт столице и родине не врёт. Напряжённое молчание зала он встречает ответным, унижением своим на публике не давится, прожигающий взгляд Москвы переносит с достоинством. Новый секретарь крайкома обливается потом, ведь вполне возможно, что скоро и ему станет нечем кормить семью. Секретарь хочет выступить с докладом самостоятельно, но в последний момент Руслан просто пролезает перед ним, не оставляя тому выбора. Если у нового секретаря возникнут этические дилеммы, которые в перспективе могут помешать Красноярскому краю в реализации атомного проекта, то у норильского комбината всегда найдётся рабочее место. Руслан не может жалеть отдельно взятых людей, пренебрегая своими потребностями и потребностями края. Если Москва услышит, что у них с добычей урановых руд «всё и так хорошо», то перестанет отправлять к ним квалифицированные кадры и технику. Обман рано или поздно вскроется, а с последствиями придётся разбираться именно ему. Михаил Юрьевич соглашается выделить больше ресурсов для поисков. Руслан не знает, чем заслуживает такое доверие, но искренне не хочет его подрывать, кто бы что о нём ни думал. Новый секретарь радуется новостям даже сильнее него. По-настоящему впечатляющие результаты демонстрирует Чита. Она владеет просто чудовищным количеством залежей ураносодержащих руд и помимо прочего занимается добычей монацитового концентрата, активно открывая рудник за рудником и успешно координируя поиск сырья по всему Забайкалью. Если Чита продолжит работать в таком же сумасшедшем темпе, то уже лет через десять её будут называть урановой сокровищницей СССР. Руслан уже два года выписывает журнал «Безбожник» и, что самое страшное, действительно читает каждый выпуск, но прямо сейчас он опасно близок к тому, чтобы взмолиться господу и по старой памяти попросить у него помощи. Местоположение КБ-11 не сильно помогает бороться с этими мыслями, так как разросшееся за столь короткое время бюро успело приспособить под свои нужды множество религиозных построек. Вот сейчас они, например, озвучивают доклады и делятся своими наработками в месте, некогда предназначенном для молитв и служений. Нестройный хор голосов отражается от стен Саровской пустыни, придавая происходящему налёт некой сакральности. В монастырских кельях теперь располагаются лаборатории и многочисленные кабинеты, здание храма занимает библиотека, а колокольня превратилась в охранную вышку. В финских домиках живут высокопоставленные гости и ведущие учёные. Основная масса приезжих, включая Руслана, останавливается в обычных двухэтажных домах со множеством тусклых окон и ледяными полами. Заключённые живут в бараках. Само бюро существует при заводе №550. В округе очень много производственных объектов, а на улице вечно пахнет горьким дымом. Судьба превратила Саров из тихого посёлка с уютным монастырём и маленьким, никому не мешающим счастьем, в тюрьму на открытом воздухе, из которой не может сбежать даже ветер. Интересно, Саров ненавидит свою новую жизнь или упивается ею? А ещё Руслана ужасно раздражают моменты, когда Свердловску приходится отлучаться по работе, потому что это означает, что его подпевала будет всё это время неприкаянно слоняться по бюро. – Эй, Красноярск! А правда, что у тебя водятся белые медведи? – Я отвечу только если ты взамен расскажешь про свой секретный проект. От него выворачивает, даже когда просто смотришь. Юрочка Татищев, весь из себя такой хороший, добрый, славный. Настоящая душа компании. Все ему рады. Здесь, в КБ-11 он со всеми общается хорошо, рано или поздно втираясь в доверие даже к самой колючей льдинке. А внутри у Руслана мерзлота вечная. И льды азотные, метановые, иноземные. Такие коростой покрывают всю Арктику. – Красноярск, у тебя тут в расчёте ошибка. – У тебя между ошибками иногда мелькают расчёты, но я это никак не комментирую. – Эй, это неправда! Чем же они занимаются в конструкторском бюро? Да чем угодно. Руководство созывает собрания по мере надобности, чтобы отследить текущий успех своих подопытных крыс. Самая главная задача КБ-11 – создать первую советскую атомную бомбу. Это не начальный этап атомного проекта, а скорее его финал. Стадия, при которой от всех требуется максимально возможный вклад, чтобы на свет появился гарант их общей безопасности. Инженеры и физики разрабатывают саму схему работы бомбы «изнутри», проводят испытательные взрывы, досконально изучая поведение ударной волны, из-за чего на улице постоянно что-то гремит, а окна вечно трясутся. Здесь же конструируют разные модели баллистического корпуса, тестируя и сравнивания их друг с другом, и разрабатывают механизмы датчиков и взрывателей. Конкретно Руслан, как и большинство других городов, плотнее всего взаимодействует непосредственно с цехом, в котором изготавливаются изделия из плутония, урана и других «спутников» атома. Их задача – обеспечить КБ-11 сырьём высокого качества и усвоить технологии производства, чтобы в будущем использовать их в собственных комбинатах и реакторах. На словах кажется, что всё предельно просто. На деле они застревают в бесконечной погоне за невыполнимым «идеальным результатом» – все пытаются друг друга обогнать, открывают рудники и секретные месторождения, дерутся за поток спецпоселенцев, предлагают себя в качестве то логистических узлов для перевозки ресурсов, то военных центров, то испытательных полигонов. Теперь даже то здание, в котором они собирались в первый раз, выглядит вполне прилично – сюда завезли новую мебель, починили крышу, привели в порядок участок, оборудовали третий этаж под рабочее пространство и большую лабораторию. Все приглашённые по очереди докладывают о своих текущих успехах и вместе с ведущими учёными пытаются решить вставшие перед ними проблемы. Словом, настоящее торжество науки. – Красноярск. Эй, Красноярск. Руслан. – ЧТО. Тебе. Нужно. – Ну колись, как успехи на нашем с тобой общем поприще? Как кто-то может быть одновременно очень сообразительным в одном направлении и настолько твердолобым во всех остальных аспектах жизни? Везёт, что Руслана спасает секретарь, которому внезапно требуется его компания. Томск с упоением расписывает генплан сразу четырёх будущих заводов – радиохимического, сублиматного, химико-металлургического и завода разделения изотопов. С Челябинском дела обстоят ещё хуже: его доклады всегда длятся по сорок минут и изобилуют разного рода достижениями. Ещё в апреле, во время их первой встречи был принят план строительства реактора в Челябинской области. Руслан видит, как тяжело Татищеву даётся эта часть их работы, по общему негласному мнению самая нудная и энергозатратная. Он испытывает изощрённое удовольствие, наблюдая за тем, с каким страдающим видом золотой мальчик соглашается на публичные выступления. Всё идёт набекрень одним утром, когда Руслан обнаруживает, что его «Байкала» больше нет – последняя папироса была выкурена вчера перед сном. На дворе стоит жаркий август. В конструкторском бюро сейчас гостей меньше обычного, потому что часть тех, кто прибыл сюда раньше Руслана, успела разъехаться. В помещениях резко становится заметно просторнее. Благодаря этому он чувствует себя чуть более сносно, чем обычно. В кабинете он один. Солнечные лучи омывают высокие стены бывшей церкви, рассекречивая и подчёркивая тенями даже малейшие неровности. С потолка, подрагивая от дуновения ветра с открытого окна, свисает люстра с пыльным хрустальным декором. – Здравствуй, Красноярск, – звонко отчеканивают за спиной. Руслан вздрагивает от неожиданности и разворачивается на голос. – Как твои дела, Красноярск. Юра Татищев почему-то думает, что каждый из их несостоявшихся диалогов нуждается в возобновлении. – Сносно. У тебя? – Тоже сносно. Ты не видел Костю? ...ему тоже интересно узнать, где же черти носят проклятый Свердловск. – Нет, не видел. – Понятно. Можно у тебя кое-что спросить? У Руслана такими темпами скоро начнутся нервные тики. Он глубоко вздыхает, на секунду позволив себе прикрыть глаза. Не нужно бесперебойно хамить тем, кто, к сожалению, ещё может оказаться полезным. – Спрашивай. – У тебя есть что закурить? Они стоят на кроваво-красном ковре. Со стены за ними напряжённо наблюдает портрет товарища Сталина. В воздухе витает призрачный аромат «Герцеговины Флор» – любимой марки папирос Михаила Юрьевича, за время работы бюро наверняка впитавшийся даже в обивку мебели. Татищев опирается рукой об край стола из тёмной лакированной древесины, продолжает ждать ответ и ненароком заставляет вспомнить лучшие мгновения взаимодействия с сотрудниками НКВД. Руслан нервно сглатывает. – У меня тоже всё закончилось. – Жаль. Какое-то время они стоят молча и неловко мнутся, а потом Татищев любезно уходит восвояси. В следующий раз Юра материализуется из пустоты перед обедом, причём материализуется в буквальном смысле: они случайно сталкиваются по пути в столовую. Густая, ещё не скошенная трава мнётся под его летними парусиновыми ботинками. Рукава закатаны до локтей, как если бы он недавно работал на улице. Руслан не сразу замечает, что Юра сегодня в гражданском. Сам он плохо переносит здешнее лето: ему душно даже на свежем воздухе, не то что в помещении. Но верхние пуговицы на его гимнастёрке всё равно аккуратно застёгнуты, а рукава спущены. Со всем остальным можно не возиться, но Руслан никогда не позволит себе небрежное ношение формы. Они разговорятся об этом потом, гораздо позже, когда льды над сизым берегом Енисея тронутся после новой зимы. Окажется, что Юра разделяет его мнение. В ушах у обоих будет звенеть от начавшихся на Атамановском хребте подрывных работ. Грунт взлетит в воздух каким-то болезненно знакомым образом, и они оба вздрогнут по старой привычке. Юра мрачно рассмеётся, понадеявшись смехом замести следы их присутствия на территории окровавленной памяти. Из всей необъятности языка человеческого тела Руслан ярче всего запомнит этот жест. Навсегда запомнит. Даже когда время их товарищества пройдёт и Татищев для него останется не больше, чем тенью, он сможет посмотреть в эту тень и угадать, почему она так колышется от громких звуков. Руслан чувствует на бессознательном уровне, что их путям суждено сойтись ещё не раз. Чего Руслан точно не может знать, так это того, что в будущем он не захочет оставаться лишь немым наблюдателем чужой тени. Он захочет стать для этой тени тем самым учебным взрывом на испытательном полигоне, который легко можно спутать с войной. Болезненным и ранящим откликом из прошлого. В 1947-м году Татищев только вскидывает на него взгляд – любопытный, но никак не озлобленный. Поднимает руку к лицу, задумчиво чешет подбородок. Рукав аккуратно закатан. Юра тоже никогда бы не позволил себе небрежно относиться к форме, но пока что это секрет. – Папиросу будешь? В воздух вдруг выстреливает такое вот интересное предложение. Спустя секунд десять Руслан медленно кивает, и тут к нему не должно быть никаких вопросов. Он за папиросу прямо сейчас сделает что угодно, даже душу свою у партии выкупит, чтобы перепродать капиталистам. Правда, данную ценную мысль ему лучше никогда не озвучивать вслух. Такие заключения дополняют его только формирующийся моральный кодекс и обязательно пригодятся веком позже. Они немного отходят с тропинки и встают у самой стены здания. Если повернуть за угол, покажется крыльцо столовой. Там его наверняка уже ждёт Дугар. Татищев тянется к нагрудному карману и достаёт из него непритязательную пачку «Беломорканала». Протянутой папиросой Юра, сам того не ведая, закладывает первый кирпичик того, что в будущем никто из них даже под угрозой расстрела не захочет назвать дружбой. Его короткие чёрные волосы слегка треплет ветер. Будь они длиннее, думает Руслан, стали бы совсем непослушными. Дверь столовой при открывании издаёт странный скрипучий звук, похожий на скрежет сломанной пластинки под неисправной иглой граммофона. Руслана угощают без слов, и это, безусловно, подкупает. Терпеливое молчание обычно неугомонного Татищева благотворно влияет на нервную систему. Заметив, что тот до сих пор стоит с пустыми руками, он скрепя сердце интересуется, в чём дело. – А, это не мои, а Костины, – скомканно объясняется Татищев. – Я просто одолжил. Сам редко курю сейчас. Во время войны – курил, да. А теперь стараюсь не налегать. Руслан смотрит на него, не понимая, зачем для выражения такой простой мысли нужно тратить столько лишних слов. – Зачем тогда у меня просил? Татищев от этого вопроса слегка тушуется. Его взгляд упирается в стену, а пальцы дотрагиваются до шероховатого шва на кирпичной кладке, словно он пытается занять чем-то руки. – Не знаю, ты такой грустный ходишь всегда, жалко тебя очень. Ещё и ни с кем не общаешься. Я просто хотел завести с тобой разговор. Что ж. Руслан делает глубокий вдох и пытается смириться с мыслью о том, что да, Юра в единственной своей реплике смог пощекотать каждый из его раздражителей, и нет, он не собирается на него кидаться, потому что этот товарищ, каким бы он ни был, всё-таки угостил Руслана заначкой своего друга. На него бросают короткий взгляд исподлобья, который наверняка должен был остаться незамеченным. Руслан опускает голову и смотрит себе под ноги. Юра сейчас подумает, что от смущения, но на самом деле он пытается проглотить самый большой ком желчи в своей жизни. Где-то над ними, на полулысом худом деревце протяжно заливается свиристель. Лёгкий ветер щекочет затылок, а голову начинает немного подпекать. – Понятно, – на выдохе цедит Руслан, – ладно тогда. – Но правда, почему ты везде ходишь один? У тебя совсем нет друзей, да? – Существует тонкая грань между конструкторским бюро и детском садом «Звёздочка». Ты ничего не перепутал? – Эй, не кипятись. Я ничего такого не имел в виду. Видно, что ты толковый парень. Юра робко пробует улыбнуться, словно проверяя границы дозволенных ему жестов и выражений. Уголки его губ едва-едва приподнимаются, а глаза щурятся, проявляя полумесяцы мешочков под ними. – Спасибо. Получается больше похоже на змеиное шипение, чем на человеческую речь, но Юра каким-то образом считывает его редкую, практически краснокнижную искренность, и кивает в ответ. – Как поживают твои мелкие? Если честно, меня так радует, что в последние десятилетия появляется столько новых городов. Наконец-то пришло и наше время обучать младшее поколение. Всегда мечтал быть старшим братом. Руслан не удивлён: для него очевидно, что Юре очень идёт эта роль. Он похож на того самого доброго парня, пытающегося воспитать из сорванцов достойных членов советского общества не грубой силой, а разговорами и живым примером. Наверное, Татищеву не стоит знать, что дети Сибири чаще всего учатся на примерах мёртвых. Например, на оврагах с общими захоронениями заключённых, за состоянием которых нужно время от времени наблюдать, так как после весенних дождей грунт, бывает, подмывает водой. Раз множество сибирских населённых пунктов и городков уже существует исключительно за счёт лагерей, значит, они должны быть ознакомлены со всеми тонкостями лагерной жизни. Нельзя просто получать из шахт готовый продукт, как горячие пирожки из печи, не зная обратную сторону своего ремесла. Руслан вмещает ответ в короткую фразу: – Они много работают. – Я видел, как ты их строишь. Чем-то напоминаешь мне моего старшего. Татищев смотрит вниз. Тоскливая улыбка маской отпечатывается на его губах. – Надеюсь, это положительное сравнение, – полушутливо тянет Руслан, поворачивая голову, чтобы выдохнуть дым в сторону. В ответ неопределённо пожимают плечами. – Дисциплина, безусловно, важна. В остальном... впрочем, вряд ли у нас есть право друг друга учить. Каждый справляется, как может. Поразительно. Из уст Челябинска эти мудрые слова звучат особенно сильно. До тех пор, пока по долинам гуляют ветры, всё ещё пахнущие трупными миазмами, Руслан не воспринимает нормированную жестокость в воспитании как излишество. Кто знает, что им всем предстоит увидеть через десять или пятнадцать лет. Юра, скорее всего, из числа более щадящих наставников. Наверное, он хорошо ладит с детьми, а те его тоже любят и действительно считают добрым старшим братом. Руслан даже может понять, почему многие выбирают такой подход – гораздо проще быть мягким взрослым, чем требовательным. Но ведь Урал – место не менее кровавое, чем все остальные регионы их необъятной родины. Там тоже есть такие же лагеря, там тоже работает НКВД, там тоже выстраивают людей у стенки подвалов и расстреливают такими же настоящими пулями. Сердоболие Татищева не может не вызывать сомнения касательно его искренности. Потому что если он остаётся искренним в своей мягкости и доброте, влача существование в их мире, то у него точно есть какой-то диагноз. А если он всё понимает, но перед всеми строит этот святой фасад – значит, Юра просто обычный лицемер. Руслан уже порядком взбешён чужой беспардонностью. Его устраивает только своя. Пусть с их первой встречи прошло уже много времени, он до сих пор не может сопоставить грозный образ Челябинска, о славе которого в нынешнее время только глухой не слышал... с его, сказать прямо, довольно прискорбным исходником. Татищев больше похож на студентика с какого-нибудь техникума, чем на Челябинск. Да что говорить! Даже Тобольск больше похож на Челябинск, чем Челябинск. Взглядом Руслан задаёт немой вопрос: «Почему просто стоишь?. Ну закури ты эту папиросу ради приличия, будь мужиком». А вслух произносит только это: – Челябинску не к лицу быть здоровым. Юра думает, что это странное, немного кривое подобие доброй шутки, а он просто ляпнул что-то от большой нужды пособачиться. Снова возникает искажение заложенных смыслов. – Не понял, – выдержав паузу, отвечает простодушный Татищев. Его лицо забавно вытягивается от удивления. – Я просто совсем другим представлял себе Челябинск. Более матёрым, что ли. Более зрелым. Юре, кажется, даже в голову не приходит мысль обидеться. Он приглаживает ладонью волосы, пожимает плечами и с честнейшим видом отвечает: – Так я то же самое думал про тебя. Что ты высокий, бородатый, мускулистый и грозный. А ты на мухомора похож. – Ммм, – мягко тянет Руслан, – а ты похож на трубочиста. Он ещё не отточил свою внутреннюю язву до идеальной остроты, и их разговор получается чуть грубее, неказистее, чем мог бы быть. А Юра ещё не знает, что для достижения взаимопонимания с этим человеком ему нужно начать вставлять маты вместо запятой. Он прислоняется спиной к холодной стене и смотрит вверх, в небо. Спустя какое-то время Руслан повторяет его позу. Вот бы однажды уместить отрезок вот такого же покоя в повседневную жизнь. Немного хочется поддержать диалог. Но Руслан не может говорить о планах конструкторского бюро, заведомо догадываясь, что так только навредит себе колючими уколами бесконечного самобичевания и постоянного сравнения с другими. Общих тем, не связанных с работой, у них с Челябинском быть не может. – Мне давно было интересно узнать, – ни с того ни с сего начинает Юра, – как же выглядит эта ваша арктическая зона? Наверное, там очень красиво и снежно, как в зимней сказке. Жалко, в моей области ничего такого нет. Руслан долгое время даже не находит, что сказать. Арктика – это всё же больше к Норильску, чем к нему. Хотя стылые озёра и тонкие ветки деревьев, звенящие, как закалённое холодом стекло, его сердцу гораздо милее, чем всё, что относится к летнему зною. – Ну там холодно, – ёмко отвечает он. – Да уж это я понял, представь себе. Здорово было бы однажды увидеть всё своими глазами. Юра звучит мечтательно. Это глупо. Арктика это никакая не зимняя сказка, как он выражается. А если даже и сказка, то очень злая – со сторожевыми башнями, тёмными подземельями, охотничьими псами и смертью, идущей за тобой по пятам. Но природа там правда нечеловечески красива, хоть и свирепа до ужаса. То есть ровно такая, какой ей положено быть. В груди снова что-то тоскливо щемит. Не греет его сибирячье сердце никакое солнце, а лето на чужбине только усугубляет хандру. – Там много кто из ваших краёв теперь живёт. Приезжай к ним в гости. От воспоминаний о доме у Руслана даже голос теплеет. Юра с минуту осуждающе молчит. – Чего ради ты мне такое говоришь? – Чтобы ты был в курсе. Вот так Татищев впервые в жизни закатывает из-за него глаза. Их разговор мог бы протянуть и дольше, но у Руслана нет никакого желания торчать тут сверх необходимого. Не потому, что ему не понравилось. Всё же КБ-11 – не санаторий, а сверхсекретный военный объект, тут каждая минута должна быть потрачена на благо отечества. А ещё время обеда скоро пройдёт, они так и не попали в столовую, а Дугар вообще может его не дождаться. Засуетившийся Татищев, видимо, разделяет это беспокойство. – Ну... увидимся, – неловко бормочет Юра. Хорошо, что не предлагает пойти вместе. Руслан в ответ дежурно кивает. – Ага. Когда Юра уходит, он ещё пару минут стоит в одиночестве, прислонившись к прохладной кирпичной стене. – Где тебя носило, – совершенно безучастным тоном интересуется Дугар, когда Руслан усаживается рядом с ним с подносом в руках. Взгляд бесконтрольно мажет по периферии и выцепляет силуэты Татищева в компании Свердловска и какой-то рыжеволосой девушки, в которой он точно опознает один из уральских городов, но не может вспомнить, какой конкретно. У него всегда были большие проблемы с запоминанием имён. Дугар, уже практически прикончивший свой обед, отталкивает от себя поднос, прослеживает за направлением взгляда Руслана и не спрашивает, а скорее констатирует факт: – Ты в последнее время очень заинтересовался уралоидами. Урановые гонки и безвылазные копания в карьерах, должно быть, сильно ударили по душевному состоянию Иркутска. – Чего? – Вообще это промежуточная раса между европеоидной и монголоидной. Не думаю, что этот термин относится конкретно к ним, скорее к коренным народам Приуралья и Западной Сибири, но согласись, звучит солидно. Ты вообще читаешь для разнообразия какие-нибудь научные журналы? – Знаешь, не то чтобы у меня много свободного времени, – язвит Руслан, снисходительно оглядывая друга. – У тебя, кстати, тоже. И ты начал читать про «уралоидов», потому что...? – Мне эту литературу посоветовал Матвей ещё на прошлогодней сессии Верховного Совета. – Интересно, как давно Матвея интересуют теории, связанные с разными расами. – Кончай с такими намёками. Томск не настолько ужасный. Конечно-конечно. А Нарымский округ, который Томск не так давно с удовольствием к своей области присобачил – это одуванчиковое поле. Дугар вдруг внимательно в него вглядывается, под столом вопросительно боднув носком ботинка его ногу. К сожалению, он достаточно хороший друг, чтобы отследить в лице Руслана налёт какого-то странного, прелого отчаяния. – С Челябинском что-то не так? Всё помещение давно пропахло запахом еды. Ветер совсем не дует из приоткрытых окон, из-за чего в столовой стоит удушающая духота. Хочется поскорее выбраться обратно на свежий воздух. Руслан, впившийся взглядом в случайную точку на столе, бросает рассеянное: – С ним всё в порядке. – В твоих глазах сейчас нет ни грамма правды. Если хочешь научиться шпионажу, начинай с них. – Мне не нужно учиться тому, что уже у меня в крови. То есть фу, Дугар Якович, какой ещё к чертям шпионаж? Мы же офицеры. – Если ты настолько в этом хорош, тогда почему все сразу догадываются о том, какая ты дрянь? Руслан поджимает губы, скрепя сердце принимая правоту Иркутска. В 1947 году он уже считает себя дрянью, на самом деле являясь скорее обычной занозой для большей части своего окружения, но вектор развития его личности проложен, хотя ещё поддаётся корректировке. Настоящей дрянью он станет намного позже. – Не все. Дугар неопределённо хмыкает, но свой точёный взгляд отводит в сторону. Снова задевает ногу мыском, слегка к ней притираясь. Руслан низко опускает голову и прячет уставшую улыбку в стакан с чаем. Несмотря на явные старания Юры растопить между ними лёд, взаимодействовать с ним бывает очень тяжело. Внутри просыпается чувство какого-то неуловимого отторжения, и оно блокирует любое желание находить с этим человеком общий язык. Руслан объясняет себе это тем, что Юра просто не относится к тому типу людей, с которыми у него обычно получается выстроить связь – он для этого слишком бесхитростный и незатейливый. Человеку, которого он сможет назвать другом, не составило бы труда, например, подслушать разговор вон тех двух учёных и пересказать всю суть их беседы в двух словах. Они с Дугаром иногда делают так друг для друга. Юра же наверняка рабочий шпионаж считает недостойным методом сбора данных и вряд ли станет подобное терпеть. А ведь при большом желании и должном усердии можно залезть даже в личную спальню Сталина. Зря Челябинск не думает в этом направлении. Очень, очень зря. Они же в первую очередь приехали сюда, чтобы развиваться. Как бы порой ни хотелось сбежать от нового знакомого в другой конец здания, Руслан не рискует игнорировать те части диалогов с Татищевым, которые относятся к атомному проекту. Этот товарищ на короткой ноге с Курчатовым и может ненароком высказать что-то дельное. Ну мало ли. Руслану точно можно доверить пару производственных секретов. Он же не какой-нибудь бессовестный американец. – Вопрос опасности перегрева реактора до сих пор остаётся открытым. Смотри, сейчас учёные начали чаще предлагать использовать природные особенности местности, – делится Юра, увлечённый изучением схемы разработки котлована. Не челябинского, к сожалению, но не попросишь же его показать чертежи из своего архива. Это просто рабочий эскиз какого-то предприятия случайного города, который Руслан даже не запоминает. Секретные технологии случайных городов ему не интересны. Секретные технологии Челябинска – уже другое дело. – То, что недавно запускали под Москвой... – Руслан начинает размышлять вслух, не уверенный в том, как вообще собирается оформить мысль, но брошенное наугад предположение вскоре заканчивают за него. – Ты про реактор «Ф-1»? – Он так называется? – Да. Но его изначально построили для пробы, чтобы наработать принцип сборки... – слишком увлечённый разговором Юра, судя по всему, далеко не сразу осознаёт, что начинает заговариваться. А когда осознаёт, глупо бьёт себя по губам. «Идиот», – в сердцах думает Руслан. Юра понимающе улыбается, смотрит на него с великодушным снисхождением, как мог бы смотреть на сиротку-голодранку, попытавшуюся обокрасть его на базаре, и ворчит: – Руслан, ты хуже вражеской военной разведки. – Это оскорбительно. Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. Природные особенности местности против перегрева? Логично, что против перегрева в первую очередь должна быть налажена хорошая система охлаждения. Для охлаждения теоретически может помочь какой-нибудь ледник, которым Челябинская область, очевидно, не располагает, и, конечно, вода в огромном объёме. Интересно, Юра для этой цели уже присмотрел подходящий водоём? Поэтому его так потянуло на изучение Арктики? Он предполагает, что именно в этой зоне построят маленький близнец Красноярска с двумя загадочными цифрами на конце? Руслан не представляет, как такое можно реализовать. Очевидно, что челябинский проект разрабатывает настоящий гений. Прекращать общение с Татищевым было бы контрпродуктивно. Пока его лучший друг Уралов тратит время на переговоры с Москвой и звонит в Свердловск, чтобы держать своих работников в ежовых рукавицах, Юра валяет дурака и активно развивает чужой талант к шпионажу. Хотя эти нелепые подглядывания даже стыдно так называть. В основном Руслану просто нравится наблюдать за реакцией, ни в какие секреты производства он на самом деле не лезет, что в свою очередь вызывает ряд вопросов у ничего не понимающего Дугара. В конце концов, даже самый первый их разговор завязался на почве государственных тайн. Они всего лишь поддерживают традицию. Сам Руслан большую часть времени проводит, пытаясь заполнить пробелы в знаниях в надежде, что однажды его старания всё же окупятся. Например, в первую половину дня он ударяется в гидродинамические расчёты, пытаясь понять, как можно обеспечить эффективный отвод тепла от активной зоны при помощи воды. – В будущем нас наверняка попросят содействовать друг другу уже в наших личных проектах. Ну я не против, тем более ради общего дела. Мы же не чужаки. – Я тоже с радостью тебе помогу. – Нееет, – вдруг хитро тянет Юра, – не обижайся, но я тебя даже к схемам котлованов не подпущу. Мы как раз решили, что рабочие будут получать задания по частям, чтобы избежать утечки информации. А ты либо украдёшь мою идею, либо испортишь чертёж. – Как ты мог обо мне такое подумать? – рассеянно сетует Руслан, поглощённый изучением чужой схемы. – А меня Костя предупредил, что твоему лукавству нет предела и попросил быть с тобой осторожным. – У Уралова нет ни единого веского повода для распространения таких нелицеприятных слухов. По несчастливому стечению обстоятельств конец их разговора подслушивает Дугар, неудачно проходивший мимо. Позже, во время личной беседы он говорит, мешая слова с унизительными смешками: – «Лукавствооо»... какое оригинальное сравнение. Ещё никто не называл так поэтично твой талант заговаривать зубы. В него вселился дух Ленинграда? – Знаешь, «заговаривать зубы» тоже довольно мягко звучит. И заткнись, Дугар. – Ну мы же всё-таки находимся среди приличных людей. Вместо того, чтобы меня затыкать, ты должен был сказать: «мне нужно немного тишины». Или что-то подобное. Возможно, скоро у него случится ещё один нервный срыв. Итак, возвращаясь к Челябинску. О чём там проклятый Свердловск его предупреждал? Ну за такое Руслан вполне мог бы Юру у него отобрать. Серьёзно. Он умеет в труху раскатывать всё то сложное, что обычное находится в узеньком свободном пространстве между человеком и человеком. В этом смысле Руслан – самый талантливый диверсант. Но что-то не так в самой их дружбе, какая-то она странная. К такой, если честно, даже подбираться близко не хочется. – Чем занят? Рабочий стол Руслана скоро провалится под весом расчётов и чертежей. Припомнив слова Дугара о литературных потугах одного отпетого пролетария, он бормочет, не отрываясь от дела: – Конструирую реактор по производству шишечного варенья. Сгинь отсюда, глупец. – Очень смешно. Шутки в сторону, уступи место товарищу. Хочу посмотреть на твои наработки. Такая наглость просто вынуждает оторваться от изучения бумажек и поднять на собеседника огорошенный взгляд. – Ты меня ни с кем не перепутал? – Знал, что взбесишься. Стало быть, не такой уж я и глупый, – самоуверенно заключает Юра. Он вообще не глупый, ни на капельку не глупый. Это самое страшное. Потому что в каждом слове Татищева ясно считывается то, насколько он способный. У него не было шансов не стать исключительным в своей стезе, не было шансов остаться незамеченным. Всё, что Татищев имеет, он имеет не просто так. У Красноярска тоже получается держаться пусть не в эпицентре всеобщего внимания, но хотя бы в его обозримом периметре. И всё же делает он это за счёт того, что уже было дано его краю при рождении самой природой – лесами, реками, минералами – чем угодно, но только не личными заслугами. Руслан всю жизнь меняет своё золото на воздух, на пустые обещания, на целую горсточку «ничего», и с каждым годом ему всё сложнее называть честным обменом то, что на самом деле является откровенным грабежом. Но он всё равно на это идёт. В настоящем с золотом, а в будущем, если повезёт – ещё и с ураном. Благодаря помощи бывшего начальника норильского комбината Авраамия Завенягина, одного из тех, кто сейчас курирует атомный проект, норильский завод и стал производством полного цикла. Без его усилий город бы просто не родился. Неудивительно, что Завенягин воспринимает Никиту как собственного сына и старается проложить для него путь в достойное будущее. Руслан ведь брал спиногрызов с собой в основном для того, чтобы надавить на сантименты. И это сработало. Весь Таймыр теперь перекапывают геологи. В Хакасской автономной области тоже ведутся активные работы по поиску ураносодержащих руд. А ещё в ближайшие годы Абакан станет важным транспортным пунктом для перевозки грузов, направлявшихся в труднодоступные районы Забайкалья. Полковник, с которым Анфира когда-то познакомил предыдущий  секретарь крайкома, теперь курирует самое многообещающее месторождение молибдена в Хакасии. Только этого всё равно недостаточно. Руслану неизвестно, что такое зависть, если она белая. Юра владеет всем, о чём он мечтает, уже получает признание от старшего поколения, ему даются любые начинания. У него есть много друзей, ведь судя по всему, на Урале города между собой общаются теснее, нежели в Сибири. Юре не обязательно разбираться со своими проблемами в одиночку. Ему всегда готовы помочь. Юра может позволить себе быть приятным человеком.

* * *

Руслан терпеть не может зануд и заучек, но в последнее время у него самого голова забита одними расчётами. Бывает, что Юра пытается перегнуться через стол или высмотреть что-то, притаившись у него за спиной. Каждый раз он с громким хлопком шлёпает ладонью по листу, перекрывая доступ к своим секретам. И каждый раз Татищев ворчит в ответ что-то такое: – Подумаешь. Что я там не видел? Или такое: – У тебя тут смета некорректная, надо полностью всё пересчитывать. Да шучу я, шучу, успокойся, положи ножницы обратно на стол. Ну или самое любимое: – Понастроили тут кабинетов – еле вспомнил, где санузел. Будь другом, одолжи пару черновиков. И тысячи, тысячи других способов его отвлечь. Кстати, Юра зря недооценивает эти записи. А вдруг в них кроется ключ к его успеху? И, что куда более важно... – Вдруг мне удастся увести успех прямо из-под твоего носа? Руслан опять весь источает двойственность: рот улыбается и шутит, а глаза остаются неподвижными, зрачок не смещается ни на миллиметр. Юра, беспечный и прямолинейный, в такие моменты уже не кажется весёлым дурачком. На его лице застывает самодовольная улыбка, а глаза превращаются в две бездонные чёрные дыры. Вот так Руслан впервые рассекречивает в нём то же самое скотство, которое чёрной накипью лежит на дне его собственного сердца. Татищев перестаёт казаться ангелом небесным и становится похожим на город, который может пережить войну и выпустить готовый танк за время горения одной свечи. С одной стороны, он очарован. С другой – готов взорваться от возмущения. Юра на самом деле так спокоен, потому что с самого начала уверен в своей победе, а их немая борьба ему вовсе не интересна. Настрой Руслана подпитывают только редкие моменты, когда Татищев действительно напрягается или хотя бы колеблется в его присутствии. Он вонзается в эти секунды зубами, как зверь в кровящую рану на теле добычи. Здесь у него всё получается с первого раза, потому что из них двоих только Юра не знает, как охотятся на крайнем севере. Руслан выцеживает потенциально полезную информацию из разговоров других городов и людей в белых халатах. На собрании он узнаёт, что Кирилл смог объединить сразу несколько производств, эвакуированных во время войны, в единую, хорошо слаженную систему для обеспечения нужд атомного проекта. Сейчас он производит химическое сырьё в колоссальных объёмах. В Кемерово уже начали выпускать настолько важные и секретные компоненты для строительства ракет, что сами названия веществ запрещено упоминать и в письмах, и в устных переговорах. К концу поездки Руслан может думать только о том, насколько сильно ненавидит КБ-11 и всё, что с ним связано. Весь 1948-й год в Красноярском крае сломя голову ищут уран и торий. Появляются первые результаты, за которые не стыдно. Ребята большие молодцы, но Руслан снова забывает сказать это вслух. Зато он заблаговременно начинает сбор данных для нового отчёта. Страх, оказывается, явление далеко не всесильное. Он куда-то испаряется в момент, когда работа занимает руки. Из минусов – в речи чаще встречаются маты, временами проскальзывает даже тюремный жаргон, потому что Руслан слишком много времени проводит с заключёнными на объектах. Со временем забывается и жгучая горечь «Беломорканала», выкуренного под деревцем с птахой, голосившей о чём-то на понятном ей одной языке. К новой встрече в КБ-11 что-то между ними неуловимо меняется. Как ледяные глыбы Енисея трескаются и тают по весне, выпуская из трещин воду, подобно прозрачной крови, так постепенно оттаивает и что-то внутри Руслана. Он клянётся, что сопротивляется изо всех сил. Но при упоминании Татищева внутренности перестаёт сводить в неприятном спазме, а его имя больше не встаёт костью поперёк горла. Руслану чаще хочется просто подшучивать над Юрой, самодовольно доказывая своё превосходство в любой, даже самой незначительной мелочи, но не возводя их противостояние в абсолют. А Юра, кажется, и правда никогда не был заинтересован в соревновании с ним, потому что в нём совершенно отсутствует такая черта, как кровожадность. Либо она просто очень хорошо прячется где-то внутри. Юра ведь простой, как копейка. Это у Руслана под кожей круглогодично трещат ледники, и воды под ними текут только мёртвые. А Юра – вода живая. Вся его внутренняя злоба, та самая запредельная обида на мир ослабляет давление на грудную клетку. Руслан впервые разрешает себе мысленно назвать Татищева своим… хорошим знакомым. Да. Дугар не зря шутит, что стать его другом не легче, чем побрататься со Сталиным. Татищев сносный. У него есть пара очевидных достоинств, множество мелких недостатков и несколько тараканов в голове, с которыми Руслан ничего не собирается делать, потому что они не друзья. Просто иногда переговариваются, когда безумно хочется излить душу, а слушать некому. – …И после того, как они снова сделали неправильную разметку, меня выносили из котлована на носилках, как фараона из гробницы, – монотонным голосом договаривает Юра. Руслан прочищает горло и деликатно возражает: – Херня это, а не гробница. Меня во время работ недавно случайно засыпали заживо. Землекопам пришлось потом полдня шерудить лопатами, чтобы найти моё тело. – Я же говорил, что спускаться на дно твоей волчьей ямы можно только под присмотром страхующего человека. – А если сдохнет страхующий? Я по-твоему совсем баран своих работников убивать? Новых мне кто даст? – Тоже верно. КБ-11 изнутри напоминает кружок для сумасшедших. Такое впечатление об этом месте складывается 9 апреля 1946 года, и оно не меняется ни 1947-м, ни в 1948-м. Люди тоже не меняются, как и львиная доля горячо обсуждаемых ими идей. Руслан продолжает заниматься не только культивацией гнилых мыслей, но и разработкой идей для своего призрачного успеха. Работу приглашённых из столицы специалистов подстёгивает не монета, а простое человеческое нежелание уехать жить в Красноярский ИТЛ и работать на лесозаготовке до конца своих дней. Выбор между определением пассажира в Норильлаг или в одно из двадцати с лишним подразделений Енисейлага, работающих в Хакасии, не занимает много времени. Это ужасно, но ему всё ещё надо за счёт чего-то растить этих детей. Руслан на пару дней приезжает к председателю областного исполкома Хакасской автономной области, чтобы проверить состояние его камчи и посмотреть на успехи Анфира. Омск как-то пошутил, что он так строг с Абаканом, потому что мстит за каганат. На самом деле Руслан скорее мстит каганату, взяв под своё крыло лучшего его преемника. На протяжении всей встречи Анфир от него не отлипает. – Я вижу твои старания, продолжай в том же духе, – Руслан пытается подбодрить его, как умеет. – И ещё. Я знаю, что сейчас все твои силы направлены на другое, но в твоём возрасте уже можно потихоньку переходить от деревянной застройки к каменной. Постарайся начать работать и в этом направлении. Анфир учтиво кивает. Ну что за солнышко. – Хорошо, Руслан Андреевич. – Надеюсь, ты действительно намотал это на ус. Если сгоришь в пожаре, мне будет грустно. –Я тоже расстроюсь, Руслан Андреевич. – Рад слышать. В следующий раз, когда будешь в Красноярске, напомни мне сходить с тобой на Сибтяжмаш. Абакан практически захлёбывается своим щенячьим восторгом. – Хорошо, Руслан Андреевич! Хорошо! Я обязательно напомню!!! Со всей этой суетой, бесконечными поездками по краю и встречами, организованными крайкомом, Руслан чуть не пропускает очередной выезд в Горьковскую область. Саров в 1948-м выглядит так же удручающе, как прежде, но даже в этой кучке грустных домов с забрызганными дорожной грязью заборами и окнами угадывается безусловная вера в собственную победу. Это место словно знает, что его расцвет ещё впереди, как будто его не измарали в своих чёрных делах военные, а бесконечные испытания на полигонах не искалечили его белые кости. Белый – контрреволюционный цвет. Каждый раз после вечерних водных процедур Руслан подолгу мёрзнет у открытого окна, долго не решаясь перекрыть себе доступ к свежему воздуху. Иногда он сжимает в руке кружку с кипятком и греет лицо влажным паром, иногда стоит так. Дугар, единственный человек, которого Руслан ещё подпускает к себе, говорит, что он ослеплён недосягаемыми вершинами и не видит, что уже сейчас сильно выделяется среди многих городов, что о нём никто не забыл, что на него возлагают огромные надежды и что его вообще-то будут ценить и без всех этих головокружительных достижений. Руслан ему не верит, но в этом нет ничьей вины. Всё как в детстве: он просто проснулся случайным морозным утром уже разбитым, а рядом не было свидетелей, чтобы подсказать, кого в этом обвинить. Талант даёт успех только в сочетании с упорством и открытостью к миру. Он же плохо сочетается даже сам с собой – кровавые пряди волос, горячо одобряемые режимом, и обескровленное содержимое, режимом же испитое до дна, в единую картину никак не вяжется. Это середина знойного лета 1948-го года. Тишина после войны всё ещё бьёт, как тысячная капля воды на один и тот же участок кожи. Всё конструкторское бюро стоит на ушах от новости, знаменующей новую веху в развитии советской атомной отрасли: под Челябинском удачно запустили первый ядерный реактор в СССР и Евразии с проточной системой охлаждения. Татищев вряд ли предполагал, что станет для него путеводной звездой. Только за ней хочется следить не для того, чтобы выйти к свету, а из простого желания сдёрнуть её, поганку, с неба, как с погон предателя родины. Руслан мог бы съесть эту звёздочку заживо, если бы она не порола горло, как швейное лезвие. Но Юра стремительно идёт к укрощению атома, пока он теряет себя. Юра сохраняет чистоту своих помыслов, пока он теряет себя. По-ребячески усевшись на облезлый подоконник на лестничной клетке общежития, Юра с окрылённой улыбкой произносит: – Все говорят, что мы с тобой очень похожи. Что ты практически мой близнец. Руслан даже не моргает – вместо глазных яблок кто-то вкрутил ему в череп неповоротные стёклышки. Он теряет себя и снова теряет себя, следом возвращается к мысли о том, что они друзья и вновь спотыкается, теряя себя, а потом никак не может найти. Он бы хотел, чтобы в Юре обнаружили хотя бы один изъян. Чтобы партийное руководство перестало видеть в нём потенциал, выделять среди остальных и давать его драному Уралу новые задачи государственной важности. Почему Москва не может смотреть чуть восточнее? У них же уже есть хорошая альтернатива Челябинску. Они же практически близнецы. Но всем уже давно ясно, что альтернативы Челябинску нет. И вряд ли в ближайшие годы она появится. Теперь Москва не единственный сумасшедший в бюро. К нему присоединяются Курчатов, Харитон, Завенягин и толпы безликих учёных. Они все выглядят воодушевлёнными. Саров и до появления бюро не мог похвастаться спокойной жизнью – всё же большое количество тюрем не располагает к ведению мирного сельского быта – но именно КБ-11 уничтожил Саров, как прогрессирующая болезнь уничтожает организм. А из заражённого трупа потом образуется новая единица жизни. Руслан периодически натыкается на воплощение Сарова, нынешний объект №550. Это за него он когда-то принял Юру. Теперь уже очевидно, что они совсем друг на друга не похожи: если Юра этой жизнью ещё горит, то Саров уже просто дотлевает. Саров может откликнуться на целую простынь кодовых названий, в которых запутаться проще, чем в выжженной пустыне меж барханов и дюн, но уже никогда не отзовётся на своё настоящее имя. В нём, вечно одетом с иголочки, молча стоящем на собрании чуть в стороне, внешне непоколебимом, как скала, навсегда лишившимся свободы и собственных желаний, все эти люди не могут разглядеть свою главную жертву. Руслан то и дело напарывается на него взглядом, но редко подходит, чтобы поговорить лично. Вместо него этим занимается его новый секретарь, помешанный на успехе ядерной программы. Не зря он так долго выбирал кандидата на освободившуюся должность. Вот и сегодня застывший в отдалении силуэт остаётся сквозной дырой в картине общего веселья. Учёные делятся своими впечатлениями и прогнозами. Говорят, такими темпами они в скором времени смогут достичь паритета с США. КБ-11 как-то незаметно осатанел: всё бюро стоит на ушах, словно они встречают Новый год, а не обмывают день создания угрозы планетарного масштаба. Руслан и сам осатанел вместе с ними. У Татищева теперь есть свой ядерный реактор, с которого скоро соберут щедрый урожай плутония для ждущих своего часа бомб, а он до сих пор ходит и улыбается, наверняка воображая себя хорошим человеком. К нему не было бы вопросов, если бы он не выстраивал вокруг себя этот тошнотворный образ добродушного святоши. Руслан, видимо, один до сих пор видит в этом что-то лицемерное. – Привет, товарищ Енисейский. Чего такой задумчивый? – Размышляю о том, откуда в тебе столько прыти. Татищев начинает казаться вечным призраком конструкторского бюро. Он никогда не меняется и никогда не бывает в плохом настроении. Руслан почти уверен, что в нагрудном кармане у Юры лежит та же самая коробочка «Беломорканала». – Я не могу позволить себе остановиться, когда мне в затылок дышит такой серьёзный соперник. Сегодня поистине день чудес – иначе как объяснить то, что Татищев открыто признаёт факт их соперничества. Жаль, что Юра прочувствовал вкус борьбы так поздно, когда пламя уже выжгло его сопернику все нервные окончания. – Поздравляю. Ты хорошо постарался. – Пока не с чем, запуск только произошёл. Поздравишь, когда будут результаты. И сам знаешь, что на этом ничего не закончилось. Ни для меня, ни тем более для тебя. – Конечно. Не расслабляйся, Татищев. – С тобой не расслабишься. А вообще я хотел кое-что тебе сказать по секрету. Челябинск отныне – уже не просто бельмо на глазу, а здоровый такой, болезненный ячмень. Руслан выдавливает из себя заторможенное: – Что за секрет? Юра чуть наклоняет голову к его уху и шепчет: – Ты почти угадал в тот раз. От него пахнет «Беломорканалом» и едва уловимой горечью духов. В честь праздника, наверное, надушился. Руслан непонимающе хмурит брови. У него нет сил разгадывать загадки. Всё его нутро в данный момент занято тем, что пытается сожрать само себя. – Ты про что? – Про систему охлаждения. Я видел твои записи. Неплохо соображаешь. Юра простодушно улыбается, снова демонстрируя свои мешки под глазами, сетку мимических морщин и не оформившуюся до конца ямочку на правой щеке. А потом резко меняет тему: – Дубовского к тебе отправлю, ученика Игоря Васильевича. Хочешь? Руслан огорошенно молчит, пытаясь проанализировать этот смелый и внезапный шаг навстречу, и между делом незаметно отшагивает назад, отвоёвывая своё воздушное пространство. – Дубовский сам просится? – Не спрашивал. Он здорово поможет, когда придёт время. Мне тоже помог. – Тебе не кажется, что ты слишком... – А оно придёт совсем скоро, – наглым образом перебивает его Юра. – Ты уже давно ждёшь. А мне дома все уши про тебя прожужжали. Костя сказал, что места у тебя хорошие. Понимаешь, о чём я? Руслан совсем теряется. Он копошится в своём сердце, как в набитом хламом кармане, и с удивлением обнаруживает, что не чувствует под пальцами ничего, кроме космических пустот и чего-то, опасно напоминающего безразличие, горькую свободу проигравшего. Скорее бы вернуть долг родине, которая их взрастила, и наконец перевести дух. Когда уже эта гонка кончится? Руслан чувствует себя слишком молодым для их общего неблагодарного дела, но одновременно и безобразно старым. – Как назвал? – внезапно спрашивает он, сосредоточенно смотря в сторону. Юра сразу понимает, к чему относится вопрос. Все сегодня спрашивают его только об одном. – А-1. Но между собой называем «Аннушкой». – «Аннушкой»? Получше названия не нашлось? Руслан уже знает, что так зовут бывшую Пермь, которой отныне принадлежит грубое и воинственное имя – «Молотов». Ещё один Саров, только побольше и внушительнее. Понаблюдав за ней, он делает вывод, что своё имя она отрабатывает сполна. На это безобидное замечание Юра реагирует неожиданно остро: – Хорошее имя! Не возникай! Тишину, воцарившуюся после его пылких слов, можно отмерять ложками. Любовь служит человеку маяком во время бури, освещающим путь домой, а от одного её голоса в голове наступает штиль. Так Руслану когда-то говорили. У него нет желания подтверждать или опровергать чьи-то чувственные откровения, но для него не секрет, что не все вокруг такие же чурбаны. Его сердце никогда не смягчалось той нежностью, которую описывают другие, но пару раз в жизни оно заболевало, пылало и жглось. Если каждый из них, рабов атома, пребывает в вынужденном одиночестве, значит, каждый из них как белый архипелаг. А любовь – материк, необходимый для того, чтобы заземлять их и напоминать, откуда они все родом. – Ничего не говори, – смущённо цедит Юра. Почему он стесняется? Влюблённость ему к лицу, и всерьёз над этим Руслан смеяться точно не намерен. И всё же он позволяет себе безобидную дразнилку: – Надеюсь, она оценила, что ты назвал в её честь оборудование для производства оружия массового поражения. – Замолкни! Трудности военного времени, конечно, знатно укоротили ему язык, но всё же не вырвали его с корнем. Руслан не до конца понимает, что в этом трогательно смущённом лице смешного, но ему очень сложно удержать этот смех в себе. Он не может примерить чужую шкуру. Почему-то всегда казалось, что от избытка чувств сердце быстрее изнашивается, становится старым и червивым. Куда проще выращивать в груди тундру – вечную зелень по соседству с вечной мерзлотой, вечную смерть в сочетании с вечной жизнью. Сила в безразличии. Северный олень, попрощавшись со стаей, равнодушно падает на белый снег и знает, что не сгниёт. Значит, и вечнозелёное сердце Руслана на это не способно. После разговора с Юрой настроение на удивление слегка приподнимается, хотя где-то на языке всё ещё остаётся след прогорклых невысказанных обид, которые должны были свалиться ему на голову за то, что он такой хороший и преуспевающий во всём конкурент. Руслан верит, что Татищеву не суждено стать кем-то, кто имеет для него большое персональное значение, и забывает о нём, как только Челябинск перестаёт упоминаться в качестве товарища, разделяющего с ним участие в единой ядерной программе. В моменты, когда память всё же подкидывает воспоминания о раздражающем уральце, его с головой топит зависть вперемешку с отвращением к самому себе. Руслан никогда не сможет вырвать из себя это чёрное чувство. Зависть приходит к нему приливами и отливами, как ледяные волны Карского моря. Во время приливов сердце обугливается и отмирает от осознания того, сколько денег было влито в Челябинский проект. Во время отливов он старается заниматься своей жизнью, а не следить за чужой. Дома все слишком привыкли Руслана недооценивать. Даже когда его сделали краевой столицей, многие подумали, что он будет тратить ресурсы сугубо на нужды своего города, а новообретенные подчинённые не стеснялись громко жалеть себя в его присутствии. Может быть, однажды кто-то заметит, что он работает на благо всего края. Прогрессирующая тревога заставляет переживать новый вымышленный сценарий краха каждый день, а когда крах наступает в действительности, поступает по-сучьи и на корню обрубает даже страх ради самосохранения. К сожалению, Руслан не успевает вовремя заметить надвигающуюся беду. В 1949-м году вместо доклада о масштабных работах на урановых месторождениях его просят написать письмо с объяснениями, оправданиями и извинениями за «Красноярское дело». Одна журналистка, являющаяся постоянной гостьей на всевозможных научных конференциях и семинарах, приезжает в Минусинск и попадает в местный краеведческий музей. Там помимо прочих экспонатов ей показывают геологические коллекции, привезённые из-за рубежа ещё в начале двадцатого века, среди которых оказывается кусочек ураносодержащей руды, подписанный как «известняк». Охота за новостями и патологическое желание выслужиться вынуждают журналистку начать собственное расследование, обвинив геологов в том, что те специально скрывают урановые месторождения Сибири от правительства. Образцы музейных экспонатов отправляются на экспертизу в Москву без уточнения о том, что они были завезены в Минусинск из другой страны. Анализ подтверждает высокое содержание урана в «находках». Конторка журналистки сразу доносит об открытии высшему руководству. Большую группу геологов обвиняют в «заведомом сокрытии месторождений полезных ископаемых и вредительстве». Всех до одного раскидывают по лагерям и спецбюро. Всё происходит настолько стремительно, что Руслан не успевает опомниться, как его изрытые вдоль и поперёк карьеры остаются без лучших умов страны, профессоров и академиков. И объект №31, находящийся у побережья мыса Челюскин, потребовавший много финансовых вложений и только-только начавший давать небольшие единичные поставки, и палаточные посёлки по всему Заполярью, сплошь усеянные круглыми КАПШами, и Таштыпская геологоразведочная партия, ищущая руду в труднодоступных районах юга Хакасии, и месторождение, которое вот-вот должно открыться в Туиме, и множество разрабатывающихся рудников по всему краю – под угрозой оказывается всё. Всё, что они так долго строили. Руслан всегда любил повторять, что жалеть человека – пустая трата сил, какими бы бедными и несчастными ни казались люди, за их ошибки расплачиваться будет только он. Но он достаточно времени провёл бок о бок с этими геологами, чтобы точно сказать, что никто из них не был вредителем. Вся паршивая человеческая суть решает проявиться в лице журналистки Шестаковой. Дома даже Енисейск и Ачинск боятся подходить к Руслану, справедливо опасаясь попасть под горячую руку. А он не понимает, как объясниться перед столицей, зная, что Михаил Юрьевич теперь считает его дурачком, которого смогли легко облапошить предатели родины. Каждое его слово, сказанное в бюро, отныне может ставиться под сомнение, ведь никто не знает, точной ли информацией он руководствуется в своих докладах. На фоне этих событий приглашение в КБ-11 в 1949-м году выглядит как форменное издевательство, коим оно, скорее всего, и является. Его зовут туда уже не как подающий надежды город, а как «город, который один раз уже подвёл», и конечной точкой его путешествия в Саров станет не лаборатория, в которой учёные разрабатывают инновационные идеи, а кабинет Московского, где его ждёт серьёзный разговор наедине. Секретарю красноярского крайкома сегодня некоторое время придётся справляться в одиночку. Не так давно после такого же серьёзного разговора бывший министр геологии СССР пережил обширный инфаркт и отправился работать в Карелию. Просто чудесно. Зато Барнаул успешно организовывает поставки промышленного оборудования для объектов в закрытых городах. Кару настолько отчаянно хочет быть полезным, что активно продвигает себя и свой край как центр радиационного наблюдения для будущих испытаний, которые по планам должны пройти на Семипалатинском полигоне в Казахском ССР летом этого года. Предполагается, что значительную часть радиационного удара после испытаний возьмёт на себя Алтайский край. Учёные в Барнауле будут годами тайно изучать влияние многократно воздействующей радиации на местных жителей, собирать статистику заболеваемости раком и фиксировать появление всяких врождённых уродств. От того, с каким спокойствием Кару принимает свою будущую роль лабораторной мышки, даже некоторым учёным становится не по себе. По сути Барнаул всё делает правильно: его край всё равно обречён на облучение радиацией из-за близкого расположения к предполагаемому месту проведения испытаний, а менять это место ради него никто не станет. Когда Руслан снова встречает Татищева, жизнерадостного, весёлого, готового доложить о своих успехах членам конструкторского бюро и, что хуже всего, возомнившего их старыми приятелями, у него впервые возникает острая потребность накинуться на Юру с кулаками. Руслан не идёт на поводу у своих желаний не потому, что опять жалеет Татищева. Больше нет. Ему просто не хочется лишний раз привлекать внимание Московского – теперь оно и так всецело принадлежит ему. Во временном кабинете столицы, расположенном в бывшей монашеской келье, между ними разворачивается поистине библейский диалог. – Почему ты допускаешь таких недобросоветных людей к работе, Красноярск? Москва не сводит с него немигающего красного взгляда. Даже если бы Руслан физически мог проверить каждого из тысяч работников, раскиданных по всему краю, это бы не гарантировало отсутствие желающих саботировать их общих труд. Но этого он не объяснит. – Михаил Юрьевич, я уже рассказал вам всё, что знаю. У меня не было поводов сомневаться в их добросовестности. Мы работали, и результатами делились всегда вовремя. Да, объем добычи пока что небольшой... – Выражайся точнее: несоизмеримо маленький. – Михаил Юрьевич. – Или несоизмеримо огромный, но я об этом не знаю, потому что ты позволил себе невнимательно отнестись к своим задачам и передавал мне искажённые данные. Что из этого правда? Поскольку коллективное благо теперь превыше всего, а личный успех отходит на второй план, Руслан отвечает своей головой за то самое коллективное благо. Парадоксальная логика Москвы заключается в том, что он не собирается отстранить «вредителей» от дела, а хочет заставить их заниматься ровно той же деятельностью, но уже в качестве подневольных людей. Он отберёт у них свободу, дом, хорошо оплачиваемую работу и всё, что имеет для них значение, но ни за что не откажется от их труда. Абсолютное большинство заключённых лагерей Красноярского края, да и не только его, так и оказались в пасти ГУЛАГа, и никто из городов не может это исправить, а тот, кто может, собирается затащить в свою мясорубку новых жертв. Если бы Руслан не научился абстрагироваться от внутреннего отвращения и мысленно переводить настоящие человеческие жизни в бездушные цифры в отчётах, он в качестве административного центра своего края не протянул бы и года. Московский отвратителен, но Красноярск сам ничем не лучше. Точно так же избавляется от тех, кто может посеять сомнения в правильности его выбора в пользу освоения атома, точно с таким же холодным расчётом занимается рокировкой узников между лагерями. Он сравнивает себя и своё окружение с животными и называет их общую деятельность скотством, чтобы в голову не лезли сравнения с крестом, которое когда-то было солнцем. – Образец урана, прошедший исследование, не имеет никакого отношения к моему краю. Спуститесь в любую из моих шахт и проведите анализ сами, если не верите. Там вы найдёте ровно то, что отражено в отчёте. Я никогда ничего не пытался от вас утаить. Лицо Москвы после этих слов замирает в выражении какой-то хищной отрешённости. – Хорошо, Красноярск. Если ты ещё раз захочешь меня чему-нибудь поучить, я расстреляю столько твоих геологов, сколько букв наберётся в твоём самом большом докладе. – Извините. По слухам у Москвы сейчас вовсю развивается паранойя насчёт всеобщего предательства. Руслан не удивится, если окажется, что Московский лично проверяет каждый донос. Он делает глубокий вдох и терпеливо повторяет, надеясь, что раздражение никак не проскользнёт в его голос: – Михаил Юрьевич, произошла путаница. Нам просто нужно продолжить копать. Расстрел считается высшей мерой наказания для обычных людей, а для них это всего лишь неприятная процедура, которую при желании можно повторить столько раз, сколько потребуется. Может ли он получить пулю в лоб прямо здесь и сейчас, если выведет Москву из себя достаточно сильно? Вполне. – Сколько ты собираешься рыться в земле? Пять лет? Десять? У нас нет столько времени, Красноярск. Враг уже ушёл далеко вперёд, – остекленевший взгляд Михаила Юрьевича на мгновение зловеще мерцает. – Иди работать. И имей в виду, что следующую ошибку я тебе так просто с рук не спущу. – Я сделаю всё, что в моих силах. – Он на мгновение замолкает, а потом решается договорить, с трудом переступив через себя: – Вы рассмотрите возможность освобождения этих людей? – Я не освобождаю преступников. Спорить с ним не только бессмысленно, но и опасно. Любое лишнее слово может повлиять не только на него самого, но и на тех, кому не повезло в этой жизни стать частью Красноярского края. А лишнего уже без того было сказано немерено. Руслан выходит из кабинета с полным осознанием того, что теперь ему будет ещё сложнее получать достоверную информацию о рудниках, потому что многие учёные испугаются делать даже обоснованные реальными фактами негативные прогнозы. Как и положительные, потому что если затраты государства не окупятся из-за слишком маленького объёма сырья на месторождении, государство будет взимать долг свободой работников. Руслан спускается вниз, чтобы незаметно потеряться в уборной. Долго разглядывает мыльницу, пока ледяные капли стекают с щёк и подбородка на тугой воротник. На белую раковину падает пара ярко-красных клякс, и он заторможенно проводит ребром ладони под носом. Потом осторожно запрокидывает голову, смотрит в потолок и считает трещины. Наверное, Михаил Юрьевич считает, что даже если он пересадит всех горняков до единого, Красноярск сможет рыться в рудниках в одиночку. Всё равно некогда вольные работники вернутся к нему в качестве спецконтингента. Дверь с тихим скрипом открывается, впуская на порог того, кого сейчас хочется видеть меньше всего. Татищев оглядывает его с беспокойством и долго молчит. Руслан ловит его взгляд на себе через зеркало и на сей раз испытывает не туманное раздражение или смятение, вызванное неопределённостью чувств. Ему просто хочется вонзить что-нибудь острое Юре в глаз. Как он его нашёл? Почему он всегда так уверен в необходимости и уместности собственной компании? – Тебе нужна помощь? – Вон. Татищев вздрагивает, точно от непривычки. А Руслан некстати вспоминает про реактор «А», о котором до сих пор так много говорят в бюро, и чёрная взвесь, которой внутри него полно, начинает плавно подниматься к пищеводу. – Я просто хочу предложить тебе платок. В комнате воцаряется густое молчание. Не дождавшись ответа, Юра неуверенно подходит к раковине и оставляет на её уголке простой хлопковый платок, который только что достал из кармана гимнастёрки. Руслан продолжает следить за ним через зеркало с неопределённым выражением на лице. Всё его нутро сейчас мечется между желанием разрушить той журналистке жизнь и вдумчивыми советами секретаря о том, что его мысли не могут быть вечно завязанными на мести, что нужно найти в себе силы двигаться дальше, что сейчас нельзя тратить время на что-то кроме их самой главной цели. Дугар думает так же. Поникший вид Татищева заставляет что-то внутри расколоться на части. Его хочется размазать по стенке если не физическим воздействием, то хотя бы словами. В восемнадцатом веке во время набега Руслану пробили грудь топором. В ходе первой в его жизни аутопсии у него внутри обнаружили сквозной проход в тундру, где Арктика занимала две трети от общей массы сердечных мышц. Но почему-то на Юру он сейчас накричать не может. Льдинки разворачиваются острыми гранями вовнутрь. – Уйди, пожалуйста, – на грани отчаяния выдыхает Руслан. – Давай не сейчас. Он – слабейшее существо на свете. Это одновременно и тайна, и больше нет. Татищев понуро кивает и, замешкавшись лишь у самой двери, всё же выходит и плотно прикрывает её с обратной стороны. А Руслан прикладывает к носу платок, пропахший неизменным «Беломорканалом», и пачкает белую ткань проступающим багрянцем.

* * *

После ситуации с геологами затаённая злоба внутри него прорастает только глубже. Поначалу Руслан уверен, что у него неплохо получается бороться с последствиями. Колкое чувство вины постепенно притупляется, перед сном не так часто прокручиваются унизительные воспоминания, периодически даже возвращается что-то, отдалённо напоминающее душевное спокойствие. Пока Дугар не выбивает почву из-под ног своими честными и невиданно жестокими словами. – У тебя, конечно, колпак уже давно и крепко протекает, но после произошедшего я тебя просто не узнаю. А не пора ли тебе наконец взять себя в руки? Руслану всё равно. У Руслана свой мир. Руслану интереснее наблюдать в окно за тем, как отражается на крыше соседнего дома последний блик солнца. – Ты бредишь. Я в полном порядке. Скоро оно закатится под самый краешек света. – Нет, с тобой точно что-то не так. И я не имею в виду, что у тебя сложный период в жизни или ещё что-то, я имею в виду, что ты, блять, действительно чем-то болен. Ты искажаешь всё, что видишь и слышишь, начиная с себя самого. Все твои рассуждения не объективны. Ты никогда ни от кого не отставал. На тебя по-прежнему возлагают огромные надежды. Ты не подъедаешь за первым эшелоном – ты и есть первый эшелон. Это почему-то очевидно всем, кроме тебя. Ты вечно гонишься за кем-то, Руслан, но никто не понимает, за кем. На самом деле не так уж и хочется ему быть частью атомного проекта. Процесс продолжается скорее по инерции, вызванной тем внутренним волнением, которое он раскачивал изо всех сил ещё до того, как сам расщепился на атомы под грузом ответственности. – Слишком много «тыкаешь». Речь звучит немного нескладно. Я просто уже поднаторел в ораторском мастерстве за последние годы. Много времени ушло на это сочинение? – Было глупо надеяться на другой ответ. Слова Дугара бы смогли что-то в нём изменить, если бы к этому моменту до его души ещё мог добраться дневной свет. – Тогда чего добиваешься? – Не знаю. Твоего возвращения? – Я никуда не уходил. – Ты не рядом и не где-то далеко. Тебя просто нет. Я скучаю. Это так плохо – скучать по другу? Ох. Дугар с детства знает толк в поэтичных признаниях в чём бы то ни было. Руслан бы с радостью вернулся назад, во времена, когда атомный проект им ещё не снился. К Байкалу, который был стариком, когда они бегали по его берегу детёнышами. К недрам Енисейского кряжа, где уже существовала многослойная история земли, когда они только учились говорить. Но он слишком долго блуждал в этой темноте и успел адаптировать к ней и обоняние, и интуицию. Искажено его восприятие или нет, в темноте Руслану больше не нужно полагаться на то, что видят его глаза. Он разучился считывать все эти монохромные образы, даже если для кого-то они и выглядят очевидными. Может, Дугар прав, и он действительно серьёзно заболел. Из Сарова сбежать сложнее, чем из кипящего котла сатаны, КБ-11 полностью контролирует его жизнь, но это контрреволюционные мысли. Некуда бежать. Точнее, вроде как сбегать нет необходимости. «Сбегать нет необходимости», – напоминает себе Руслан, когда ему снова хочется уйти из конструкторского бюро и никогда сюда не возвращаться. Но на собрании он послушно озвучивает новый доклад несменяемой публике, а Москва в числе прочих внимательно его слушает. Работы по добыче урана и тория ведутся, результаты есть, вот сводка по этому руднику, вот сводка по другому. Вот радиоактивный керн, его подняли со скважины с почти двухсотметровой глубины. Вот вольфрам и молибден, без них атомному производству никуда. Вот эти образцы они отправили для исследования. Вот по этим кусочкам руды лаборатория уже дала свой ответ. Ответ, как и было заявлено ранее, оказался положительным. Руслан слышит одобрение комиссии, за которым гнался с первого посещения КБ-11, но от их слов несёт чем-то кислым и тухлым. Он пытается подловить свою долгожданную радость в момент её рождения и к собственному удивлению обнаруживает, что не испытывает ничего. Ни тепла, ни холода. Хочется только спиной к стене прислониться для опоры и выпить чего-нибудь обезболивающего. Или горячительного. А ещё в последнее время стали часто беспокоить почки и лёгкие. – Ты в порядке? – спрашивает Татищев после собрания. На этот раз они встречаются возле общежития. Оба слишком спешат добраться до своих комнат, поэтому не сразу друг друга замечают. Тот платок Руслан ему так и не возвращает, потому что если вернёт, то признает реальность произошедшего и нарвётся на лишние вопросы. Они ни разу не заговаривают об этом дне, хотя по Юре видно, как сильно ему хочется высказаться. Руслану в принципе мерзко от того, что кто-то видел его в настолько уязвлённом состоянии, а от мысли о том, что этим «кем-то» оказался именно Юра, становится плохо вдвойне. Возможно, есть что-то символическое в том, что они всегда сталкиваются случайно, когда один не ищет другого намеренно, но всё равно безошибочно находит. – Всё у меня хорошо. – Выглядишь неважно. – Ты выглядишь неважно круглый год, но я тебя тупыми расспросами почему-то не достаю. – Тебя настолько обижает любой намёк на моё беспокойство? – Не обижает, а злит, – резко перебивает его Руслан. – Я просто чем-то отравился. Мне надо полежать. – Не радоном, случайно? – Может и радоном. На краешке обозримого неба виднеются тяжёлые, смазанные тучи, словно утекающие куда-то вниз, как прекрасный ряд дымных водопадов. Слышен далёкий рокот грома. В скором времени ливень достигнет и их. Юра никогда не узнает, чего Руслану стоило в этот день остаться рядом с ним, незаметно доводя до идеала свою лживую уверенность. – Ну и ну, – поражённо восклицает Татищев, окинув пронзающим взглядом его руки, которые уже довольно продолжительное время прячутся под перчатками. – Неужели ты правда до сих пор работаешь на рудниках? Я думал, что ты покинул их после, ну, произошедшего. Что ж, этот шутливый выпад отличается неожиданной чёрствостью, пусть он и не преследует цель кого-то обидеть. Вместо ответа Руслан долго вглядывается Юре в лицо. Настолько внимательно, что тот тушуется и отводит взгляд в сторону. Его волосы немного отросли, скоро их нужно будет подстригать. Две верхние пуговицы его гимнастёрки осторожно расстёгнуты. Нервно дёрнувшийся кадык позволяет предположить, что он о чём-то волнуется. Может, даже жалеет о необдуманных словах. Потому что Юра очень добрый, и в этой очевидной, доминирующей черте его характера не сомневается даже Руслан. И в будущем он далеко не сразу сообразит, от кого пошли первые слухи о его легкодоступном поведении и «склонности к мужеложству». Он ни разу не покажет, что задет, но на самом деле эти сплетни разрушат его самоценность до основания. И всё равно Руслан до последнего не станет рассматривать вариант причастности Юры к их распространению. Потому что Юра очень добрый, честный и принципиальный, он бы никогда ни с кем так не поступил. Но это трагедия будущего, а пока что Юра доверчиво стоит рядом. Несмотря на свои ещё не совершённые ошибки, он останется одним из самых отзывчивых и бескорыстных людей, которых Руслану доводилось встречать на своём пути. На это горькое осознание уйдёт не один десяток лет. Сейчас же мысли утекают в совершенно противоположное русло. Едва родившись, они сразу становятся последними кусочками старой головоломки. Когда кусочки встают на свои места, внутри воцаряется почти торжественная тишина. «Я его ненавижу, хотя он этого не заслуживает». «Боюсь, я буду ненавидеть его всю свою жизнь». Руслана окончательно засасывает в ту самую отравленную, искажённую реальность, в которой Юра считает его какой-то нежной белоручкой, раз даже одно только предположение о том, что Красноярск может лично копаться в собственной земле, вызывает в нём столько сомнений. Хочется взорваться и громко уйти, но он остаётся на месте. Наигранная безмятежность из ловушки для зрителя превращается в капкан для самого себя – ведь теперь у него точно нет выбора не играть. – Да, – слова теперь очень легко соскакивают с его губ, словно прыгая из гортани сразу в невесомость. – А в чём дело? Я правда очень сильно хочу тебя размазать. Татищев долго смеётся с шутки. Всё это время Руслан не сводит с него помертвевшего взгляда. – Прости, – отдышавшись, щебечет Юра, – прости-прости, просто ты выглядел таким серьёзным, и это было уморительно. У тебя такое злое лицо. – Правда? – Не в обиду. Я знаю о том, что у тебя произошло, и мне очень жаль. Правда жаль. Я хочу, чтобы ты знал, что можешь рассчитывать на мою помощь в любое время, хорошо? – Конечно. Спасибо. – Руслан? – Мм? – Почаще так улыбайся. Тебе идёт. Руслан снова ловит себя на мысли, что ужасно скучает по зиме. Сейчас для успокоения ему бы хватило просто оказаться вне досягаемости КБ-11, в морозном лесу среди искрящихся на солнце завалов снега, белого, как мышьяк, как лунная пыль, как кремированные секретные письма. Юра резко отворачивает от него голову, словно что-то его обжигает. – Ладно, нам, наверное, пора расходиться. Скоро пойдёт дождь. – Согласен. Дождь начинается через полчаса после их прощания.

* * *

«Первая молния» пронзает землю в августе 1949-го на Семипалатинском полигоне Казахской ССР. Заряд устанавливают на металлической башне высотой почти сорок метров. Плутониевой атомной бомбе каплевидной формы массой почти пять тонн дают скромное, обезличенное имя – РДС-1. РДС-1 – самый страшный ребёнок, которого Руслану доводилось видеть в своей жизни. Здесь помимо учёных и руководителей проекта стоят те, кому действительно пришлось пожертвовать этому ребёнку лучшую часть себя. Их измождённые непосильным трудом лица похожи друг на друга, как две капли воды. Руслан всего лишь один из многих. На Семипалатинском полигоне, не имеющем ничего общего с арктическими морями, весь день стоит скрежещущий вой белух. Руслан никогда в жизни не слышал такого грохота и не видел настолько чёрную пыль, словно с неба на них осыпается мировая скверна. Сегодня их ждёт либо успех, увековеченный множеством свидетелей, либо поражение, высмеянное врагами. Страна корчится в потугах, пока что-то злое, большое и баллистическое толчками вылезает на свет. Металлическая плоть рвёт чрево на кровавые лоскуты. Учёные-повитухи сходят с ума: их ноги прилипли к земле, а глаза не отрываются от линии горизонта. Никто не сдвинется с места, даже если новорождённая бомба убьёт страну-роженицу. Руслан становится частью круговорота серых лиц, смазанных, как на неудачных фотографиях, и разговоров, возвращающихся к одному и тому же. Он всего лишь одинокая частица в потоке без личных мыслей, идей и, самое главное, чувств. Саров принимает поздравления Москвы и Ленинграда. Сегодня в стране нет города важнее него. Лик Челябинска выделяется среди монохромного окружения тем, что он и до их преображения был чёрно-белым, а теперь и его чернота, и его белизна приобрели отличительную глубину. Руслан находит его таким: с плоской фуражкой на голове, с чёрными тенями на лице и руках, с белоснежным, сиротливо горящим под рёбрами сердцем. Главная цель КБ-11 достигнута. Учёные празднуют рождение новой жизни и окончание старой. А в 1950-м предложенное Русланом для реализации нового проекта место у отрога Саян получает одобрение комиссии. На долю секунды он ловит пришибленный взгляд секретаря крайкома. Они оба поначалу отказываются верить своим ушам. Пейзажи там, безусловно, живописные. Члены крайкома неоднократно лично посещают предгорье Атамановского хребта, слушая тихий шелест маленькой речки Кантат и проникаясь спокойствием окружившей их природы. В надежде, что скоро здесь появится чадо, которому получится скормить всю эту красоту. Но получив добро, Руслан не может поверить в реальность изложенных на бумаге планов. Уже кажется, что будет проще построить реактор на летающем острове, чем осуществить задуманное на его земле. Перед глазами всплывает далёкое облако чёрного дыма, разрастающееся на горизонте, как огромное дерево, сотканное из тумана. Мыслями он часто возвращается к тому полигону. Москва не разменивается на поздравления или лишние напутственные слова, но в речи столицы сквозит откровенное предупреждение: «не смей снова меня подвести». – Направим тебе опытных помощников. Это не редкое явление для атомного проекта. Специалистов, сумевших поставить на ноги объект в одном регионе, часто перенаправляют на другой конец страны, называя это «командировкой без срока возврата». В основном таким переливанием кадров занимаются Саров, который чаще всего фигурирует в секретных отчётах как Арзамас-16, и Челябинск-40, ставший родиной первого в СССР предприятия по производству оружейного плутония. День, который весь крайком ждал несколько лет, затаив дыхание, на поверку оказывается вполне обычным. Никто не успевает ничего осознать. Руслан держится спокойно. Потом, вернувшись из поездки домой, он пригласит к себе секретаря, и пару часов они просидят за столом, препарируя взглядом стаканы. Водка обожжёт стенки горла, прополоснёт внутренности пожаром. Руслан позвонит Дугару, забыв про дороговизну телефонной связи, и услышит в ответ искреннее «поздравляю», а сам с удивлённым смешком отметит, что спустя столько лет уже перестал всерьёз на что-то надеяться. Краевой комитет в знак признательности подарит ему блестящие запонки, а вечером они соберутся в ресторане «Север». На следующее утро он проснётся позже обычного, но ни за что не опоздает на работу. Руслан не против собрать у себя в краю величайшие учёные умы со всего Союза ради того, чтобы они все пораскинули мозгами и придумали что-то, что сделает его детище самым необходимым для обороны страны звеном. Он нетерпеливо ожидает кого-нибудь достаточно опытного и почти давится собственным языком, когда в дополнение к приезжим физикам-ядерщикам в качестве помощника со стороны получает его. – Привет, красный. Знаешь, что пришло мне в голову? У тебя не должно было возникнуть проблем с самоопределением во время Гражданской войны, да? Руслан строит на лице выражение, которое можно интерпретировать как снисходительное недопонимание. Шутка снова шокирует его неожиданной жестокостью. Она никак не вяжется с несокрушимым простодушием Юры, за годы их знакомства намертво сросшегося со своим образом. От голоса человека, с которым он скомканно прощался на полигоне, надеясь не увидеть его ещё сотню лет, тоскливо щемит сердце. Слова путаются в голове. Ничего из того, что Руслан действительно хочет сказать, не выглядит уместным. Татищев стал более нахальным и самоуверенным. Так на него повлиял тот проклятый реактор «А», при упоминании которого на глаза каждого советского ядерщика наворачиваются слёзы счастья? Если Руслан расскажет о невыносимости Челябинска кому-нибудь ещё, то его не поймут, ведь для всех остальных Татищев – душа компании и просто золотой парень. Впрочем, когда было иначе? Поймав подходящий момент, он прохладно язвит: – Я смотрю, успехи последней декады сильно отразились на твоём эго. Юра закатывает глаза, но даже это у него получается как-то по-доброму. Его сосредоточенный взгляд блуждает по лицу Руслана, оставляя на нём почти физически ощутимые жгучие следы. – Ты когда-нибудь бываешь в хорошем настроении? – Я в прекрасном настроении. Скажи честно, боишься, что я снесу тебя с твоей высоты? Кажется, кое-кто давно хотел здесь побывать. Интересно, Юрины щёки так к северным ветрам готовятся, заранее наливаясь лёгкой краской? – А нет шанса, что мы сможем ужиться на этой высоте вместе? В честном ответе Руслана есть даже лёгкий налёт сожаления: – Со мной – точно нет. Первое место на то и первое, что оно неделимо. Занять второе место в принципе значит то же самое, что занять последнее. – Не думал, что ты вот прямо настолько жадный до успеха. – Ты ещё не видел жадных. Дни текут стремительно, и весь партийный аппарат края по уши зарывается в дела. С приездом звёздного гостя почти забывается, что знаменательное событие вообще-то вот-вот произойдёт не где-то на чужой земле, а в настрадавшемся без внимания Красноярском крае. Они присматривают область в глухой тайге в пятидесяти километрах от Красноярска. Они – это член крайкома, Московские гости и четверо ядерщиков под руководством Дубовского. Его появление пробуждает внутри какое-то призрачное чувство узнавания, но Руслан долго не может вспомнить, что за воспоминание связано с этим именем. Времени проходит немало. Чуть позже короткий фрагмент давнего разговора пробегает рябью перед глазами и встаёт костью поперёк горла. Что-то в нём истошно рычит и сопротивляется каждый раз, когда именно Юра пытается ему помочь. Что получится сейчас, когда содействие в строительстве – главная задача, которую Татищев обязан выполнить по приказу столицы? Хочется верить, что ничего смертельного. Руслан понимает: время, проведённое в КБ-11 среди людей, которые его в упор не замечали, должно сыграть ему на руку или сейчас, или никогда. Он штурмует все старые записи, вплоть до смятых черновиков, благодаря себя за то, что в своё время не решился выбрасывать даже мусор. Когда они заканчивают разработку плана строительства, в его теле нет места, которое бы не ныло и не болело от напряжения. Так сказывается непрекращающаяся тревога, настолько всеобъемлющая, что человеческое тело с ней попросту не справляется. Ему пока что трудно представить, что их великий замысел впрямь может оказаться реализуемым. С другой стороны, если он не сможет этот замысел воплотить, стало быть, в бюро его годами игнорировали не просто так. Руслану снова выпадает шанс прыгнуть выше головы. Ради этого шанса он готов разбиваться ещё хоть тысячу раз. На безымянной горе в окружении тайги из последних сил работают заключённые. Их сгорбленные спины напоминают о том, что его успех не обходится без грязной работы. Не будет такого, что через пятьдесят лет он сможет вспомнить историю создания своего воздушного замка и не захотеть скрыть какие-нибудь неудобные факты. Руслан часто возвращается мыслями к той ситуации с геологами. Сейчас ситуация слишком свежа, чтобы на неё повлиять, но дождавшись конца эпохи «Герцеговины Флор», они попытаются призвать к юридической реабилитации пострадавших, по крайней мере тех из них, которые смогут до этого момента дожить. Даже если иногда что-то гноящееся просыпается внутри, он учится проглатывать это чувство. Рядом с новым объектом незаметно достраивается исправительно-трудовой лагерь «Гранитный». Теперь заключённые сами сюда просятся, ведь тяжёлая работа и перевыполнение плана награждаются существенным сокращением срока. Руслан – человек нечестный до мозга костей. Он никогда не признается в том, что тихая уверенность и тотальное спокойствие Юры, прекрасно знающего, что им нужно делать – то, что значительно ослабляет удавку на его шее. – Вы с ума сошли?! Хотите развернуть это прямо внутри горы? Я когда узнал, еле сдержался, чтобы не примчаться сразу же! Холодный ветер ласкает щёки, даже глаза от его напора слезятся. Руслан не помнит, когда в последний раз на этой пустоши было настолько ветрено и стыло. – Мы всего лишь решили использовать природную особенность местности. – Нееет, – со смешным придыханием возражает Юра, не отрывая от него горящего взгляда, – вы наглым образом перешиваете природу под свои нужды. Залезаете ей под кожу. Это уже совершенно новый уровень варварства. – И что, ты расстроился из-за этого? – Шутишь? Я очарован! В гробовой тишине разносится едва уловимый обескураженный смешок. Руслан не сразу понимает, что он принадлежит ему самому. Прямо внутри гранитного массива Атамановского хребта, в недрах Саян сейчас строится то, что в будущем станет сверхсекретным комбинатом №815. За колючей проволокой ведутся работы над строительством рабочего городка. Это семя однажды даст жизнь настоящему городу. Руслан чувствует, как вгрызается в собственную землю и переписывает её историю. Это больно, потому что он знает каждый из своих пейзажей всю жизнь и будет тосковать по ним целую вечность. Но боль всегда оказывала на него опьяняющее воздействие, и нет ничего, чем бы он не пожертвовал ради своего процветания. – Там не один реактор, а целых три, – с мертвенным спокойствием произносит Татищев, – ты решительно настроен меня обогнать. Руслан стоит к нему спиной, разбирая карту местности, но эхо чего-то трудноопределимого, затаённое в этом голосе просто вынуждает его отложить дело и обернуться к собеседнику лицом. – Я думал, что ты давно забыл про нашу гонку. Самым главным минусом Юриной «Аннушки» стала её роль «первопроходца». Учёные учтут все ошибки этого реактора и создадут новый с куда более совершенными технологиями. Но когда-нибудь такая же участь ждёт и красноярский проект, так что с этим ничего не поделаешь. – Да я бы с радостью, знаешь. Нам ведь вовсе не обязательно всё время соревноваться друг с другом. Смелое заявление, но Руслан не может с ним согласиться. Не может сказать, что они обойдутся без гонки. – Ты скучный, когда тебя не хочется прибить. Он врёт, однако для устоявшейся между ними модели общения такой ответ – самый логичный. Пусть это и меньшее, что хочется сказать. – У меня всегда присутствует небольшое желание тебя прибить, но со временем это может наскучить, – реваншем язвит Татищев, – хотя нет, я соврал. Сомневаюсь, что мне это когда-либо надоест. Красноярск не просто так годами грезил о своём личном объекте. Прошло всего три месяца с подписания приказа о строительстве 815-го комбината, а работы уже вовсю кипят. Здесь надрываются не только заключённые, но и вольные шахтёры, работники столичного «Метростроя» и желающие со всей страны. Челябинцы будут обучать персонал нового комбината и открывать первые рабочие смены. Они продолжат следить за объектом до тех пор, пока производство не выйдет на стабильный режим. Запуск нового промышленного комплекса по степени опасности сравним с хождением по самому краю крыши Красноярского речного вокзала, но жизнь несчастного акробата спасают призрачные руки, готовые удержать его на высоте за секунду до падения. Конечно, Руслану сразу становится дурно от такой позорной аллегории, но... просто но. Без дальнейших пояснений. Впервые в жизни он становится частью чего-то настолько масштабного, что ни разу не возникает проблем с финансированием. За Красноярским краем сейчас безостановочно бдит сама столица на пару со Сталиным. От этого немного хочется кричать. Новая железнодорожная ветка возьмёт начало от станции Базаиха, помимо рабочего посёлка на огромном участке застроятся линии электропередачи и линии связи. Атомное сердце Саян однажды забьётся. Большую часть времени они проводят в полевом конструкторском центре, в котором Руслану нравится намного больше, чем в Сарове. Всё чаще он вспоминает тот день, когда Татищев ненароком назвал его своим близнецом. Может, дело в том, что Советский Союз действительно вложил в них единую генетическую программу, а возможно, все эти параллели существуют только у них в голове. Но Челябинск – индустриальный гигант, у которого есть теневой спутник Челябинск-40, а у Красноярска в скором времени появится Красноярск-26. Все технологии, которые ядерщики разрабатывали для Челябинска, совершенствуются в Красноярске, только уже под землёй. Даже Красмаш и ЧТЗ были основаны с разницей в год. В годы войны ЧТЗ производил танки, а Красмаш – зенитные пушки. Атомный проект связал их настолько тесно, что теперь некогда недосягаемый Челябинск помогает ему со схемами расположения штолен для будущей транспортной системы комбината. Татищев из тех, кого рабочий процесс меняет до неузнаваемости – больше никаких тебе глупых шуточек или препирательств на пустом месте. Хотя если честно, за последнее скорее ответственен Руслан. – Куда девается извлечённая порода? – спрашивает Юра, сосредоточенно постукивая пальцами по столу. – Мы засыпаем ей распадки в хребте. – Прямо всё засыпаете? – Нет. Остаток мы выгружаем вдоль берега Енисея. – Вы хотите что-то там возвести? Для транспорта? Руслан очень долго молчит. Признание чужой правоты доставляет ему почти физическую боль, поэтому ему нужно время, чтобы собраться и сказать: – Хотим дорогу проложить. Обычную и железную... а ещё знаешь, меня немного беспокоит, что после запуска объекта из-за работы системы охлаждения рано или поздно можно будет определить местонахождение комбината. – Ты всё равно никак не избавишься от теплового следа. Всё будет хорошо, не переживай так. Он же под горой. Утешают его неизменной полушутливой интонацией, ведь более серьёзного и глубокого тона его и без того уязвлённое сознание просто не выдержит. Приходится уместить ответ в один кивок, чтобы появился шанс наконец завершить разговор, не сгнив до костей под тяжестью чужого острого взгляда. Татищев гостит в Красноярском крае ровно неделю, а потом уезжает домой. Кажется, они оба испытывают смешанные эмоции по поводу его отъезда: невооружённым взглядом видно, что Юра по уши влюблён в этот подземный комбинат, а Руслану просто спокойнее иметь под боком такого энтузиаста. Надолго разлучиться им не позволяет КБ-11. Несмотря на то, что основная цель проекта уже достигнута, просторные залы бюро продолжают собирать народ. На этот раз встреча состоится в честь полномасштабного строительства комбината №815, а главной звёздочкой станет Красноярск – сердце Сибири и воплощение её непоколебимого духа. Он упивается тем, что именно ему удалось сместить с пьедестала раздражающих уральцев. В груди впервые за долгие годы тишины с треском коротит. Руслан улыбается в этот день так часто, как не улыбался, наверное, никогда. Теперь уже его окружают любопытные учёные, восхищённые головокружительными успехами Красноярска. Его край называют атомным щитом Сибири, а 815-й объект – главным оружием против врагов. Вечный голод наконец притупляется. Он чувствует себя по-настоящему живым только сейчас, после того, как занимает своё заслуженное первое место, и упрямо не смотрит ошарашенному Челябинску в лицо, когда добивает его своей немного неуклюжей, но искренней благодарностью. Руслан снова привозит с собой детский сад. Никита, не привыкший к светским мероприятиям, слишком очевидно нервничает в незнакомом окружении, а вот Анфиру больше любопытно, чем страшно. В этот вечер Руслан позволяет себе слегка ослабить поводок: пусть зверьки вкусят немного воли и попробуют не опозорить его прилюдно, а он будет следить за ними только одним глазком. Счастливчики. Вот они с Дугаром в детстве коротали свободные часы на заросших мхом полянах, а из развлечений у них был выбор между поиском сброшенных оленьих рогов и бросанием шишек в беличье дупло. Это хрупкое счастье. Оно развеется дымом, как только наступит рассвет, потому что оно фиктивно, но Руслану просто хочется немного задержать его при себе. Он несколько раз за вечер набредает взглядом на смазанный силуэт Татищева, на его приветливое лицо, на то, что можно интерпретировать как подбадривающую улыбку, на его очевидную радость за свершения совершенно постороннего для него города. Так сильно хочется подойти и отгрызть от этого счастья целый кусок, чтобы оно не растрачивалось зря. Пугает, что Юра не выглядит униженным или разозлённым своим проигрышем, ведь это может служить ещё одним доказательством в пользу его фатального равнодушия. От него же ничего сверх меры не требуется: пусть просто позлится немного, взаправду позлится. Пусть обнажит любую эмоцию, которую можно счесть за весомую. В 1950-м году Руслан по-прежнему думает, что его одного из всех этих изнеженных городов невозможно разбить. Когда собрание заканчивается, а большинство работников бюро разбредаются по кабинетам, его подлавливает кое-кто очень неожиданный. – Здравствуй, Красноярск. Отойдём? Это Свердловск, что уже должно насторожить. Наверное, Уралову непривычно иметь в запасе свободное время, пусть оно и исчисляется парой минут. Он же постоянно ходит хмурый, будто вечно на что-то сердится, даже разговаривает как-то рвано, сухими обрывистыми фразами. Многие члены КБ-11 побаиваются его не меньше, чем Москву. Вот этот самый Уралов вдруг отводит Руслана в сторону и говорит: – Поздравляю с твоим успехом, Красноярск. Ты справился со сложнейшей задачей. Молодец. Он в ответ выдавливает из себя дежурную улыбку и даже на секунду теряется, не зная, что сказать. Тяжело найти хороший ответ, когда от чужой похвалы внутри снова становится так пусто, словно всю его суррогатную радость в одночасье высосали изнутри. – Надеюсь, это не предел, – механическим голосом продолжает Уралов. – Вся страна будет тобой восхищаться. Какая глупая ложь. Страна если и догадается о его подвиге, то очень и очень нескоро. Во всём Советском Союзе едва ли наберётся горсточка людей, которые знают о его достижениях, и то больше половины из них – те, кого Руслан именует недоброжелателями. Наверное, Уралова всё же немного гложет, что его друг теперь далеко не единственный в своём роде. На Юру тоже не может не давить ответственность перед земляками. Он обязательно скоро вернётся в КБ-11 с новыми сумасшедшими планами по возвращению всеобщего внимания к своей персоне. Руслан за него не боится, потому что, как бы тяжело ни было это признавать, вряд ли существуют такие преграды, которые Татищев не сможет преодолеть. Зато есть вероятность, что их соперничество будет жить и искрить огненными всполохами ещё много лет. Разве это плохо? Руслан долго пытается придумать, что сказать, но то, что в итоге произносится его ртом, остаётся большой неожиданностью в первую очередь для него самого. – Он тоже старается. Уралов недоуменно замирает. Руслан чувствует себя до невозможности глупо. – Конечно, старается. Однако атомным щитом страны не может быть кто-то один, – с осторожной заминкой отвечает Свердловск, – никто не осилит такое в одиночку. Поэтому я очень рад, что отныне ты возьмёшь часть общей ноши на себя. – Я не совсем об этом. – А о чём? Руслан открывает рот, но так и застывает на долгие секунды. Как оформить все слова, что кипят внутри, в пригодный для понимания вид? – Просто хочу сказать, чтобы вы не списывали его со счетов. Как объяснить, что близким Татищева сейчас, возможно, стоит быть чуть мягче, потому что каким бы спокойным он ни казался с виду, такие моменты просто не могут проходить бесследно? Руслан говорит по делу. Только Уралов смотрит на него ещё более непонимающим взглядом, чем прежде. – Ну... мы и не собирались, – растерянно объясняется он, – даже если кто Юрку и обгонит. Пусть он перестанет быть таким востребованным для руководства, но для нас ничего же не поменяется. – То есть? Свердловск, холодный, собранный человек, с виду словно выкованный из цельного камня, вдруг делает кое-что очень нехарактерное для своего образа – его взгляд падает на пол, а уголки губ коротко дёргаются, сдерживая улыбку. Когда Уралов говорит о своём друге, вся его речь пронизана настолько обжигающим теплом, что рядом с ним невозможно дышать. – Если честно, Красноярск, многие из нас были бы рады, если бы ты просто забрал всю его славу себе, – выдавливает он из себя вместе с тонким, неловким смешком, даже не подозревая, что каждым своим словом прорубает в груди Руслана новую дыру поверх старых шрамов. – Я шучу, конечно. Но он правда слишком много времени проводит на своих заводах. Мы... скучаем? Пожалуй. И, признаться, довольно сильно. Руслан кивает и прикусывает губу, чтобы в моменте себя заземлить. – А. Ну хорошо. Всё в их разговоре настолько странное, настолько не поддающееся объяснению, что он больше напоминает сон. Например, Руслан понятия не имеет, почему без веских причин испытывает такую страшную боль, словно сам себя полоснул лезвием изнутри. А в Сибири всё устроено по-другому. Стоит ему просесть хоть в чём-то, на него просто перестанут рассчитывать. Такое уже было, и не раз. Ещё у них есть этот странный ребёнок с пронзительными голубыми глазами, и все почему-то пророчат ему великое будущее. Руслан может сколько угодно отказываться от встречи с малышом, ссылаясь на занятость, но он не может вечно бежать от самого себя и осознания того, насколько же ему страшно. А у Юры этого просто нет? Да быть такого не может. Это же всего лишь Урал – соседний регион, не соседняя планета. Он скомканно прощается со всеми. Кемерово и Барнаул стоят у подоконника и о чём-то оживлённо беседуют, к ним присоединяется Томск, приволокший под ручку и своего подопечного. Дугар стоит на другом конце зала с Читой и Улан-Удэ. Все занимаются своими делами, и это замечательная возможность уйти незамеченным. Руслан в особенности старается обойти широкой дугой компанию уральцев, но спустившись на первый этаж, всё равно получает взволнованный вопрос в спину: – Всё нормально? Заданный именно тем голосом, который сейчас так не хочется слышать. Юра обходит его так быстро, что уже через долю секунды стоит прямо перед ним. Руслан блуждает по телу, вставшему у него на пути, одубевшим взглядом, ради сохранения остатков гордости не позволяя себе допустить даже лёгкий намёк на любые эмоции. А Юра, конечно, не сразу, но всё же ловит его с поличным, и глаза настоящего стервятника, обезображенные чёрной ненавистью, встречаются с тупыми вопрошающими глазами оленёнка с глаукомой. – Всё прекрасно. Кажется, ему не верят. Наверняка товарищ Танкоград бы так просто не сдался, но ситуацию неожиданно спасает Никита, крохотный силуэт которого удачно замечает Руслан, отчаянно ищущий способ сбежать отсюда как можно скорее. Норильску тяжело даётся бодрствовать допоздна с его режимом, учитывая разницу часовых поясов. Уловив, что мальчик начинает зевать чаще, чем моргать, Руслан без слов уводит его на улицу с целью как можно скорее добраться до общежития, а по пути выхватывает и не сопротивляющуюся тушу Абакана. Эти детёныши делят двухместную комнату и в теории могут провести весёлую ночёвку, включающую пересказ всяких страшный историй и глупые игры. От вида детей рот Юры, вновь встретившегося им на пути уже на крыльце бюро, растягивается в улыбке. Их что, преследуют? – До чего славные малые, – воркует он, наклонившись к Норильску и Абакану, своими словами вынуждая Руслана даже в состоянии кромешного ужаса закатить глаза почти на триста шестьдесят градусов. – И как вас зовут, будущие герои социалистического труда? Что Никита, что Анфир пожирают Юру вылупившимися глазёнками, не веря своему счастью. А как иначе? Перед ними ведь стоит тот самый Танкоград, главный кумир советской молодёжи. Зрелище довольно жалкое, но по-своему милое. Даже осаждать их уже не хочется. – Я... аа.. аааа.. – потерянно мычит раскрасневшийся Абакан. – Да, они у меня оба очень красноречивые, – без особого интереса вклинивается Руслан. – Соберись, Анфир. Анфир хотя бы пытается собраться. Никита же слишком потрясён, чтобы что-то сказать. – Всё нормально, – неизменно добродушным тоном утешает Юра, выпрямляясь в полный, очень впечатляющий с детской перспективы рост. – Сразу видно, чья порода. У вас троих совершенно одинаковые выражения лица. Руслан сначала осматривает собеседника на дураковатость, находит все признаки, а потом неуверенно тянет: – Тебе кажется. – Нет, точно не кажется. И я думаю, это довольно мило. Под тяжестью молчания, возникшего после этих слов, скрипят и раскалываются километровые дюны льда. Руслан быстро кивает и уводит детей в сторону общежития, коротко махнув рукой в ответ на Юрино слезоточивое «до встречи». А перед самим общежитием для его и без того убитой нервной системы разыгрывают ещё один концерт. – А мы сможем потом ещё раз поговорить с Челябинском? – надрывно шепчет Абакан, откровенно нарываясь на затрещину. – Я не успел ему ничего сказать. Норильск замогильным тоном лепечет: – Ты хотя бы попытался. – Не знаю. Возможно. Потом решим. Вам обоим пора спать. – Пожалуйста! Ну пожалуйста! Я согласен на то, чтобы мы не ходили на Сибтяжмаш, если у вас нет времени или желания, только дайте ещё раз с ним увидеться! Теперь Руслан действительно оскорблен и, возможно, даже немного обижен. Если эти двое вместо сна решат продолжить валять дурака в комнате, то в их интересах сделать так, чтобы он не услышал ночью ни писка, а иначе это будет считаться естественным отбором. Через десять минут его грозный силуэт уже замирает на пороге комнаты мальчиков, подпирая одним плечом косяк, а другим поддерживая полуоткрытую дверь. Никита и Анфир вяло переодеваются в домашнее, по очереди уходят умываться, потом разевают рты, чтобы доказать, что зубы почищены, и грустно укладываются на кроватях, опять позабыв, что им ещё нужно встать, чтобы запереть дверь. Анфир пинает пару раз одеяло, пытаясь удобно устроить ноги, и наконец затихает. Руслан, следивший за ними пустым взглядом, коротко прощается: – Спокойной ночи и не забудьте запереться. Услышу шум – до конца поездки спать будете стоя. Мальчики выдают нараспев нестройный, сонный ответ: – Спокойной ночи. Он кивает и плотно прикрывает дверь, но с места сдвигается только когда слышит, как с той стороны щёлкает шпингалет.

* * *

Транспортные тоннели нового объекта введут в эксплуатацию ещё нескоро, но строительные работы уже идут полным ходом. – Теперь дело пойдёт в гору, – голос Юры на секунду затихает, давая возможность оценить его очередной бесподобный каламбур. – Рабочих и материалы внутрь доставит электропоезд. Честно, я нигде прежде такого не видел. Боюсь, мы тебя потеряем. Товарищ Челябинск с поразительным упорством отвлекает Руслана, загипнотизированного видом огромного проёма, проделанного прямо в горе, своими бестолковыми размышлениями. – В смысле? – Ну ты теперь явно вздёрнешь нос до небес и начнёшь смотреть на своих коллег как на кривозубых крестьян, не стоящих твоей тени. Под его горой находится новое инженерное чудо. Тут действительно можно сойти с ума от масштаба. Но настоящий успех – это ноша, которую ещё нужно попробовать выдержать. – Ты что-то говорил? – задумчиво переспрашивает Руслан, не сводя завороженного взгляда с горы. – Да, вот именно это лицо я и имел в виду. Так держать, скоро тебя все возненавидят. Наверно, ты рад. А его уже все ненавидят. Странно, что Челябинск до сих пор не в курсе. – Все – это кто? Кривозубые крестьяне? Так они просто завидуют. Юра тепло улыбается. – У тебя самого на руках кожа чернющая, и эта грязь будет слазить ещё тыщу лет. Кого пытаешься надурить? Руслан не находится с ответом, потому что ему правда всё равно и на въевшуюся в кожу грязь, и на периодические головокружения от слабости, и на сосущее под ложечкой чувство голода. Юра прав. Их государство не любит неженок. Очередное собрание в Сарове не заставляет себя ждать. Главная новость на повестке дня – снова Красноярск-26, плод любви человеческого гения и тяги к разрушению. Руслан не думает о том, сколько хорошего принесёт в этот мир его детище и перевесит ли польза всё плохое, что в нём уже есть. Конечно, не перевесит. Но городам не так обидно ошибаться – для них изначально не предусмотрено рая, есть только вечность или ад. Здорово, когда АД – это не место, где терзают души, а «аппарат Доллежаля». В будущем его АД дополнят двумя другими реакторами – АДЭ-1 и АДЭ-2. Долгие годы только воспоминания об этих трёх реакторах будут защищать его сердце от окончательного оледенения. Вечная мерзлота Руслана похожа на колонию чёрной плесени. Споры заражают его поздним вечером 1950-го года, когда он, ни о чём не подозревая, отдыхает в своей комнате в общежитии КБ-11 после тяжёлого рабочего дня и вдруг слышит продолжительный стук в дверь. Руслан вздрагивает от неожиданности. Был бы это Дугар, давно бы уже позвал голосом. Кроме него есть только один человек, имеющий достаточно наглости, чтобы стоять у его порога в такое позднее время. В комнате очень холодно. Ходить по этому полу босиком – всё равно, что наступать на дрейфующую льдину. Нельзя так просто впускать к себе незнакомцев, но Руслан парализован запредельной усталостью и вытекающим из неё нежеланием от кого-либо бежать. За дверью раздаётся приглушённая просьба: – Я не займу много времени. Впусти, пожалуйста. Он не принимает гостя в распростёртые объятия, но и не даёт однозначный знак покинуть его порог. Только слегка дёргает дверь на себя, сразу отпуская ручку и позволяя двери открыться шире под давлением хладнокровных ко всему законов физики, а не его руки. Незнакомцы бывают опасны. От Юры веет жизнью какой-то иной, нереалистично тёплой, и это чужеродное тепло облизывает кожу даже сквозь толстую стену. На Руслане сейчас нет ни кителя, ни ватной куртки – только длинная нательная рубаха да домашние штаны. Юра всегда идёт к нему, подсознательно предугадывая момент, когда он к их встрече совсем не готов. Руслан был бы не против завести дружбу с чужим городом, если бы это не означало подружиться с Юрой. Что должно случится, чтобы Челябинск понял, что дальше статуса «хороших знакомых» их взаимоотношения не зайдут? Ну не видит он Юру в качестве своего приятеля. Ни сейчас, ни через десять лет, ни через двадцать. Слишком много веры в хороший исход для того, кто до сих пор весь неосознанно поджимается от громких звуков. Куда он прятал эту веру от свиста пуль? В каких окопах её берёг? Когда дверь открывается, незваный гость ещё пару секунд стоит на пороге, будто до конца не осознавая успех своего тарана. Потом робко проходит внутрь и нелепо жмётся у дверного коврика, словно никакого тарана и в помине не было. Основную часть комнаты от небольшого пространства прихожей разделяет узкий пустой проём. Незваный гость пока что держится в буферной зоне. Прекрасно, пусть там и стоит. – Весь день на работе хотел к тебе подойти, но ты был занят. Его голос – угасающий костёр, шипящий на последнем издыхании. – А в чём был вопрос? Руслан слышит себя словно со стороны и понимает наконец, что всё это время пытался вбить ему в голову Дугар. В погоне за своей исключительностью он превратил себя в совершенно пресный и бессодержательный мешок с костями. Кожа рук потеряла цвет и высохла, ногти нездорово побелели. Душа болезненно вздулась, перекормленная гнилым наполнением. Юра оглядывает его немного потерянно. Наверное, потому что за всё время ни разу не видел его в гражданском, ведь военная форма – тоже своего рода броня, за долгие годы приросшая к коже. – Хотел проверить, всё ли хорошо, – он нехарактерно мнётся прежде, чем продолжить. – Давно собирался сказать... я наблюдал за тобой, пока вы с Костей в тот день разговаривали. Мне показалось, что тебе было грустно, но у нас так и не получилось с тех пор нормально поговорить об этом. Юра как всегда маскирует нервозность за обнадёженной улыбкой. От его вида внутри один за другим развязываются изнывшие от трения узлы, крепкие, как корабельные. Не от того ли Челябинск настолько его отторгает, что рядом с ним, таким безупречным, сверкающе белым архипелагом, Красноярск ощущает себя всего лишь его бессмертным чёрным близнецом? Спецпоселенцем, приговорённым к вечному труду без результата и смысла. Руслан впервые не может совладать с собственным языком. Не сказать, что правда нечаянно соскакивает с его губ. Скорее, его рвёт честностью. – Не знаю. Мне всегда казалось, что нам с тобой не о чем говорить. Оказывается, Юра просто имитирует раздражение, закатывая глаза и начиная браниться. Когда что-то его действительно ранит, то он вмиг теряет всю свою природную выразительность и становится тихим, практически бесшумным призраком. В будущем каждый слой этой сложной реакции Руслан будет соскабливать и изучать под микроскопом. Ничего в Татищеве не останется для него таким же родным и знакомым, как его гнев. – Слышал, в Иркутской области готовятся возводить свою электростанцию. Здорово. Передай своему лучшему другу мои поздравления. А ещё его всегда выдают глаза – он так и не научился их шифровать. Руслана за секунду с головой затапливает липкий стыд. Он настолько часто и глубоко уходит в себя, что всё время забывает спросить, как дела у Дугара. Когда они в последний раз разговаривали? Его тяжёлый взгляд застывает на уровне чужих ног, и отсутствие скорого ответа наверняка позволяет незваному гостю догадаться, в чём дело. Стыд полощет внутренности кислотой. Татищев никогда бы не позволил себе так обращаться со своими друзьями. Может, поэтому он до сих пор лучший во всём. Даже если технологии его реактора давно устарели, а производственные мощности его комбината во многом уступают подземному чуду Красноярска, в рамках их внутреннего соперничества Юра всегда будет маячить где-то далеко впереди, как Полярная звезда. Самый важный ориентир для всех северян. – Я ужасный друг, – признаётся Руслан, пряча лицо в ладонях. В его сторону бросают позабавленный взгляд. – Не сомневаюсь в этом. – Помолчи, пожалуйста. – Какой злобный. В голосе Татищева вновь проскальзывает знакомое тепло, от которого становится только хуже. Лучше бы он окончательно разочаровался и ушёл от него, решив никогда больше сюда не возвращаться. – Ты подраться хочешь? – безжизненно бормочет Руслан. – А если я скажу «нет», ты дождёшься, когда я отвернусь, чтобы со спины напасть? – Я ждать не стану, полезу прямо сейчас. – Хорошо. Тогда идём ко мне. Какой же он... невозможный просто. – Иди к чёрту. Оцепеневшее тело не сдвигается ни на миллиметр. Юра должен был уже давно послать его хотя бы из уважения к себе. Но он не только остаётся, но ещё и смотрит так, будто его весь этот разговор не ранит, а смешит, что, конечно, не может быть правдой. К этому часу Руслан мысленно идёт на своего пожизненного соперника с окровавленным ножом. В реальности его самого обезоруживают с первого же удара. – А я всё равно хочу быть твоим другом, Крас. Не выдержав, Руслан красноречиво фыркает: – Что за идиотское сокращение? – А тебя так дома не называют? Странно. Оно же само на язык просится. Наверное, выражение полной растерянности на лице сильно дешевит его образ. В голове всё ещё звенит набатом это откровенное «хочу быть твоим другом», которое сегодня прозвучало вслух в первый раз, но сквозило в каждом жесте Татищева с того самого дня, когда они познакомились. Руслан, слишком потрясённый чужим упорством, огрызается уже вполсилы: – Зря стараешься. Со мной очень трудно ужиться. – До тебя даже дотянуться не просто, не то что ужиться, – с готовностью возражает Юра, – но тем интереснее! Ну же, хватит от меня бегать. Московский – больной идиот, без причины рассадивший твоих людей по лагерям. Ты ни в чём не виноват. Давай просто выпьем по рюмке и обосрём его с ног до головы. И остальных можем попутно зацепить. Я же вижу, что тебе тут никто не нравится. Он слишком привык, что знающие его с пелёнок соседи давно не оценивают Красноярск как что-то, способное на дружбу, поэтому слова Юры ударяют по самому сердцу и причиняют по-настоящему волшебную боль. Но нельзя игнорировать образ, даже если его излишки подползают к стенке горла с рвотными массами. Руслан придаёт себе отрешённый вид. А у Татищева, похоже, даже мысли останавливаться не возникает. – Ну вот, – вздыхает он, опять разглядев что-то, доступное только ему. – Почему ты снова на меня злишься? – Я зол всегда, и не только на тебя. На всех. – Тяжело, наверно, существовать с таким бешеным нравом. Здесь можно закурить? Замявшись на мгновение, Руслан всё-таки кивает. – Тебе сейчас вообще не обязательно это терпеть. Можно просто уйти. – А я хоть раз говорил, что мне не нравится? Татищев переступает буферную зону и усаживается на кресле за его столом, вперяясь взглядом в чистую стеклянную пепельницу. Увидев коробок «Байкала», гость с любопытством просит разрешения попробовать. Руслан снова отрешённо кивает. – Ты же не куришь? – Бывает, захочется иногда по настроению. С ним сегодня всё не так. Он чувствует себя ужасно потерянным. Эта маленькая комната, это кресло, этот вид из окна – то, что обычно служило ему защитой. Он добровольно впустил сюда главную причину своих мигреней, чтобы что? – Ты когда нибудь бывал на Урале? – ни с того ни с сего спрашивает Юра. Руслан бросает на собеседника долгий неопределённый взгляд. – Никогда. – А зря, у нас очень красиво. Приезжай как-нибудь, полюбуешься. Хотя я сомневаюсь, что тебя можно чем-то таким удивить. Можно ли считать это комплиментом? Он внутренне убеждён в том, что Саяны намного краше Урала, а Юра, конечно, про себя думает наоборот. Они все любят свой дом больше, чем способны выразить словами или поступками. – Что, ответного приглашения не будет? – вдруг язвит Татищев, так и не дождавшись его реакции. Атамановский хребет он уже видел, комбинат тоже. Кажется, ему когда-то хотелось побывать в арктической зоне, но вряд ли у кого-нибудь из них найдётся время для праздных поездок. Поэтому Руслан спрашивает прямо: – А зачем тебе приезжать? В воздухе надолго повисает удушливая тишина. Юра поджимает губы и сосредоточенно рассматривает тлеющую папиросу, а потом буравит многозначительным взглядом его лицо. – Дурак ты, Енисейский. Давно хотел об этом сказать. И дикарь, потому что с людьми разговаривать не умеешь. Похоже, слишком долго лоно природы не могло тебя от себя оторвать. Слова вроде обидные, а вроде насквозь прошиты теплом. Какая разница. Его мятежной душе от такого тепла – как упырю от солнечного света. Руслан поднимает взгляд, то ли еле сдерживая гнев, то ли едва справляясь с его отсутствием. Губы Юры на секунду кажутся белыми от пепла, словно он выжил из ума и забыл, как курятся папиросы. – Иди нахуй, Татищев. От неожиданности этого выпада гость даже давится дымом. – Сам пошёл нахуй, придурошный. Как бы их пути ни разделились в будущем, Руслан навсегда запомнит этот момент. И неказистый диалог, неожиданно вместо головной боли принёсший облегчение, правда будет согревать его душу какое-то время. Небольшое, правда. Двадцать с копейками минут. Но хорошего и не должно быть много. Перед тем, как уйти к себе, Юра на пару секунд замирает, прислонившись к одному из откосов сквозного прохода между прихожей и тусклой комнатой. – Вообще-то я пришёл, чтобы ещё раз напомнить тебе и себе, что мы оба справимся. Руслану поначалу хочется сделать вид, что он ничего не расслышал, но наступившее вслед за этими словами молчание имеет слишком явный ожидающий окрас. – Не надо утешать ни меня, ни себя. Это плохая привычка. – Я не утешаю, – с терпеливой готовностью отвечает Юра, сложив свободную от папиросы руку на груди. – Просто излагаю сухой факт. Мы справимся и заберём себе всё, что можем. Ты точно не тот, кто согласится на меньшее. – Как ты пришел к такому выводу? – У меня есть глаза. Руслан опускает задумчивый взгляд на пепельницу, медленно остывающую на столе. Рождается мысль, уродливее которой его сознание ещё не видело: возможно, ему и стоило бы выбрать меньшее. Он подходит к голому проёму с вмятинами и ранами от отсутствующих петель, как никогда остро чувствуя нехватку двери, которой сейчас впору было бы просто хлопнуть, чтобы избавиться от незваной компании. Прислоняется спиной к противоположному откосу, пока самодовольный Татищев смотрит на него сверху вниз с этой его дурацкой знающей полуулыбкой. – Ты обычно сговорчивее, – подмечает он немедленно. – Почему сегодня молчишь? – Твоя тупость выматывает. – Правда? – Чистая правда. Юра вдруг опускает голову с тихим шелковым смешком. Может, задушить его прямо здесь, и дело с концами? – Ты вообще бываешь чем-нибудь довольным? – С чего бы мне, – тягуче отвечает Руслан, – ничего хорошего ещё не произошло. – Напоминаю, что ты скоро достроишь 815-й комбинат. – Этого недостаточно. – Твоя ненасытность поразительна, но я могу её понять, – шепчет Юра, не сводя с него тёмного взгляда. – Я тоже как приезжаю в КБ-11, так всё время чувствую себя голодным. Как бы он ни старался разрядить обстановку, ничто не может унять до конца вновь подступающую внутреннюю тревогу. Наверно, потому что Татищев – не тот, кто может его успокоить. Скорее, наоборот. – Поделишься потом плутонием или ураном, если припрёт? Юра предлагает это будто всерьёз, докуривая папиросу, но губы из-под дымного облака все равно просвечивают уже с улыбкой. Каждая мысль, которая проносится в голове Руслана в этот момент – вопиющее предательство, сплошная контрреволюция. Но боже. Как кто-то может быть настолько красивым? В сизом дыму и полумраке собственной комнаты всё скрытое проступает наружу. Его немного пьянят одни только смазанные контуры. Руслана слегка шатает вперёд, и он не успевает отследить в себе это секундное недомогание своевременно. Перед глазами стирается всё, кроме бледных губ, стресканных, как бесплодные почвы их общей родины. Красивая линия подбородка, крепкая шея. Тёплый и игривый взгляд. Лёгкость, с которой он идёт по жизни несмотря на любые невзгоды. У Руслана полон рот плутония, и на расстоянии считанных сантиметров он успевает остановить себя от сиюминутного исполнения чужого желания. – Ты в порядке? Обеспокоенный голос Юры прорывает невидимую мембрану, раздаваясь в небезопасной близости. Скверная реальность вновь принимает Руслана в свои объятия. С приоткрытого окна дует ветер. По краям прозрачной пепельницы струятся белые барханы пепла. А через секунду в лёгких расползается жидкий пожар. Он делает слишком резкий шаг назад и крепко прилипает спиной к откосу, как кукла, приколоченная к стене гвоздями. Возможно, у него начинаются проблемы с дыханием или какие-нибудь другие телесные проявления ужаса. Например, носовое кровотечение или что-то ещё более жалкое. – Да. Я хочу спать, так что пошёл вон. В голосе больше нет опоры. Юра может отреагировать на его ворчание, как на смешную шутку, и с тихим хихиканьем попрощаться, ведь он уже и так собирался уходить. Его сознание существует настолько далеко от пространства мыслей и чувств Руслана, что даже не заметит в их прощании никакой заминки. Для него молчание хозяина комнаты так навсегда и останется всего лишь красноречивым намёком на то, что ему пора покинуть чужую спальню, а Руслан заплатит за этот хрупкий мир своим исполосованным сердцем. Но жизнь распоряжается иначе, и Руслан платит своим исполосованным сердцем за их пожизненную войну. Его смазанный взгляд проскальзывает по лицу напротив, опасно сосредоточенному и застывшему в выражении, которое невозможно определить. Щёки, переносицу и мочки ушей украшает густая багровая краска. В сочетании с бледной кожей она выглядит ещё темнее и болезненнее. Взгляд стопорится на чужих глазах – слишком внимательных, слишком осознанных. Руслан гулко сглатывает, не представляя, куда теперь себя деть. Юра ведь всё прекрасно понял. И теперь приближается к нему мучительно медленной поступью, взаправду рассерженный и оскорбленный – ровно такой, каким его хотелось сделать уже очень давно. Но вряд ли когда-нибудь найдутся силы порадоваться этому зрелищу. Руслан смиренно ждёт ослепительной мощности удар. А на него резко наваливаются, приподнимая лицо за подбородок, и целуют что есть мочи, не щадя ни оробевшее дыхание, ни пристыжённое сердце. Затылок больно бьётся об древесину. Возможно, на её шершавой поверхности даже останутся его волосы, зацепившиеся за колючую выщербину. Руки неуверенно замирают между телами, а спина крепче жмётся к откосу в нелепой попытке прервать это мучительное наваждение. Но его запах, холодный кончик его носа, уткнувшийся в пылающую щёку, его твёрдые губы – всё это совсем не похоже на наваждение. За целую минуту у Руслана ни разу не получается сделать нормальный вдох. У него перед глазами всё чаще мелькают чёрные спирали. Он опускает руки на чужие плечи и поднимается ладонями к горячей шее. И это совсем не похоже на наваждение. Когда от него отстраняются, в ушах стоит звенящая тишина, похожая на ту, что утопила Семипалатинский полигон через секунду после взрыва атомной бомбы, первой в истории Советского союза. Механическим жестом Руслан облизывает губы. Медленными шаткими вдохами он наполняет свои лёгкие кислородом. Способность складывать в голове внятные мысли не возвращается к нему, даже когда следы горячки начинают сползать с лица, оставаясь на коже лёгкой розовой пылью. Как только он открывает рот, чтобы хоть как-то обозначить своё пребывание в сознании, по щеке прилетает жгучая пощёчина, и все слова сразу заталкиваются обратно. Лицо горит, как обожжённое. От него резко отскакивают, шумно шоркая ботинками по полу. Неведомыми усилиями заставив себя стоять прямо, Руслан решается заговорить: – Что ты... – ЗАКРОЙ. РОТ. Ему прежде не доводилось слышать подобные интонации в исполнении Юры. Голова невольно поворачивается, чтобы появилась возможность лицезреть это воочию. Руслан сам только что всё разрушил. Во всяком случае, теперь он может позволить себе посмотреть. Не будет преуменьшением сказать следующее: то, что он видит, разбивает ему сердце.  – Мы же это не всерьёз, – Юра замирает, смотря строго себе под ноги, и выпускает короткий смешок. – Да? Смех у него впервые получается отнюдь не добрым. В общежитии нельзя шуметь. За нарушение порядка предполагается суровое наказание, это плохо повлияет на его репутацию, а о репутации Руслан действительно печётся. Как можно заметить из его сегодняшних действий, приведших их к такому печальному финалу. – Уходи. Вот и всё, на что его хватает. Руслану физически больно отрывать себя от стены, но он собирается с силами и на негнущихся ногах проходит к кровати, в глубину комнаты, чтобы оказаться как можно дальше от гостя, которого он изначально не хотел никуда впускать. Который с самого начала сам пробирался к нему тараном. Это так несправедливо. Юра стоит у его двери практически ночью, одетый в полный комплект офицерской формы, и его побледневшее лицо выражает то ли недоумение, то ли ярость – он весь в невидимой броне, защищён с головы до ног, до него никаким ножам сейчас не добраться. И всё же он выглядит так, будто готовится поймать грудью пулю. Он не видит, что на него не собираются нападать, не понимает, что на данный момент в мире нет ничего, чего Руслан бы боялся сильнее, чем его гнева. – Спрошу ещё раз. Мы же это не... – Ну конечно же НЕТ! Оторопь медленно сходит на нет. Юра отчётливо вздрагивает от вскрика, между его густых чёрных бровей образуется тонкая складка. Собравшись с мыслями, он медленно кивает и открывает рот, явно намереваясь чем-то этот разговор добить. – Хорошо, потому что я не такой. – Не такой, как кто? Договаривай, Татищев. Договаривай, или богом клянусь, я тебя сейчас убью. Глупость какая. Он же как-то смог перестать верить в бога, так избавился бы и от этих душераздирающих клятв. – Не такой... не такой, как ты. Я не такой, как ты. Так понятнее? Вшитая в кожу ещё с раннего детства отчаянная озлобленность просыпается, начиная нагревать тело с кончиков пальцев. Их что-то колет и чешет изнутри. Руслан гортанно смеётся, обожжённый каждым чёртовым словом. – Ты не такой, Юр, но твоя помешанность на мне тоже выглядит довольно не однозначно. Может, тебе не стоило втягивать меня в свои фантазии. Одно это предложение становится красным флажком для разъярённого быка. Вот так Руслану удаётся единственным выстрелом отвести от себя самые болезненные последствия ударной волны и доказать, что все испытательные взрывы в домашних полигонах КБ-11 не прошли даром. У Татищева от его слов широко распахиваются глаза. В них, таких больших, чёрных и влажных, отражается бездна. – Что ты сказал? – Ты всё слышал. – Руслан. – Ты всё слышал. – Ты ведь не думаешь так на самом деле, да? Пожалуйста, скажи, что ты так не думаешь. Пожалуйста, – Татищев вдруг делает небольшой шажок по направлению к нему и звучит до того умоляюще и плаксиво, что это отвращает. – Просто скажи, что ты придумал это всё, чтобы меня задеть. Руслан?... Руслан. Вдогонку летит выведенное одними губами очередное «пожалуйста». Юра шепчет ему «пожалуйста», продолжая неосознанно топить в неестественной черноте своих зрачков, вымазанных сажей, наверное, всё ещё надеясь на то, что их из этого минного поля выведет чудо. Руслан слишком долго ходил в темноте. Настолько долго, что разучился полагаться на зрение. Ему сейчас слишком больно и страшно, и ни для кого не секрет, что обычно случается дальше, когда его начинает заносить. Юра спрашивает разбито и тонко, словно перед ним не человек, а стихия – огненный вал, пытающийся облизать его своими пылающими колосьями: – Почему ты молчишь? Руслан переводит на него пустой взгляд. Он мог бы сказать, чего хочет на самом деле. Почему ему так важно зажигать в своём товарище пожар соперничества, даже если этот товарищ уже обошёл его на пару десятков шагов, даже если у этого товарища дома есть целый ядерный реактор, названный в честь кого-то, безусловно, очень и очень важного. У него никогда не было такого, чтобы сердце нежно грелось лучами чьего-то внимания или пело на соловьином языке. Он так не умеет. У Руслана внутри всё просто горит и печёт. Быть может, этот невыносимый человек ему и живой исток, и урна для праха. И пускающий в ночь огоньки маяков материк. Юра на мгновение словно приходит в себя: в его глазах мерцает огонёк осмысленности. Его легко затушить одним неверно подобранным словом. Дрожащей мольбой, отражённой в этом взгляде, невозможно налюбоваться, но можно попробовать запомнить её оттенки, чтобы воспоминаний хватило на долгую, долгую жизнь. Если бы вместо того, чтобы душить и себя, и его ужасными словами, Руслан мог заговорить иначе и влить что-то важное в крохотное междустрочное пространство, он бы сделал это. Если бы мог быть честным хотя бы на языке жестов, он бы нашёл, на чьи руки указать пальцем. Где же они, эти ручки, в которых можно ярко допылать, чтобы потом спокойно в них же разлагаться, не задумываясь о том, как это смотрится со стороны? На тумбочке стоит маленький торшер. Руслан, застывший подле кровати, никак не может отвести от него взгляд и как приворожённый прижимается пальцами к тёплому зелёному абажуру. Интересно, зачем он здесь нужен? Это слишком странная и самоуверенная попытка навести уют для места, которое даже Норильск, знающий о лагерях всё, мог бы перепутать с тюрьмой. Их поцелуй – слишком большая ошибка, чтобы можно было попытаться всё исправить. Лишь когда точка невозврата остаётся далеко позади, Руслану, годами желавшему навсегда оттолкнуть от себя Юру, становится жаль, что всё так вышло. Хочется отмотать время хотя бы на полчаса. Торшер, случайно поддетый рукой, падает на пол с глухим стуком. Он такой странный. Всё время гонится за кем-то, но никто не видит, за кем. Юра же сам – маяк, последняя надежда уставших архипелагов. Таких, как он должны воспевать поэты, а не партийные лозунги. Жаль, что им никогда не пришвартоваться к друг другу бортами и не выйти вместе в открытое море. Было бы проще, если бы в тот далёкий день на первом собрании КБ-11 встретились два одиночества. Вот почему Юре всегда удаётся носить в себе столько тепла? Даже сейчас, когда Руслан собирается осознанно вонзить в него нож, чтобы спастись самому. – Начнём с того, что ещё четыре года назад это я заслуживал быть первым. Не ты, Челябинск. Тебя просто переоценили. С самого начала это должен был быть я.