пунктир

под языком триган-д,

тела сплетутся в тандем.

Киса ощущает твердость двух таблеток под языком и нетерпеливо дергает коленкой в ожидании, пока те растворятся и подействуют, как было заказано. Ему неисправимо хочется дорваться до той точки, в которой его беспорядочные конечности безобразно врезаются в хенковские ребра с намерением поцарапать до щекотки, а не пересчитать до хруста. Он делает так только в танце галлюцинаций. Возможно, именно поэтому никто не помнит Кису трезвым. Даже он сам.

через одежду к окну,

дым вокруг моих рук.

Хэнк тем временем позволяет себе курить не крепче косяка или смятой сигареты из заднего кармана – должен же оставаться в контролирующем состоянии хотя бы кто-нибудь. Киса, конечно, ненавидит контроль, но конкретно в таком положении вещей его это даже возбуждает. Боря следит за тем, чтобы в одежду не впиталось никаких улик от проведенного вечера, поэтому тусит у окна, а Кислов ежится и ворчит; иногда болеет. Это превращается в пытку и поток физической равномерной боли. А запах от того дыма, который обволакивает его руки, когда Хэнк курит, впечатывается в костяшки и остается осязаемым воспоминанием. Это на больную голову злит.

мы дальше всех этих сплетен,

мы глубже всех этих слухов.

Кису в принципе не трогает то, о чем говорят за его спиной, если это не касается матери, поэтому впечатлить заезженным «пидорас» его довольно сложно, а вот Хэнк реагирует на это немного иначе. Старается не выдавать себя, конечно, но Киса же не глупый. Да даже если – они знакомы со времен, когда в тетрадях в школе писали «молодец» или наклейки шлепали, поэтому Киса все замечает. И не понимает, почему Хэнк так парится. Как будто его пиздить за школой собираются всей параллелью послезавтра. При условии, что из них двоих именно Киса больше выглядит пидорасом. Может, это даже правда.

внутри бушует ветер,

время шепчет на ухо.

Киса – ребенок без тормозов, который искренне проживает каждый свой день так, будто он – последний. Хэнк думает, что его лучший друг готовится в могилу, и это перестает быть смешным через какое-то время.

отшумим на года вперед,

бокалы разобьем об кафель,

любовью заменив старье,

одна минута — сто фотографий.

Нет такого человека в Коктебеле, который не знал бы Ивана Кислова – это имя было на устах чем-то кислым, ха-ха. В ушах – чем-то звонким. На языке – невообразимой смесью. Потому что Киса обожал экспериментировать. И однажды это сыграло с Хэнком злую шутку. Он смутно помнит тот день, но изящной резьбой у него на подкорке остались Кисины оскорбления в порыве гнева – спорили из-за чего-то глупого, снова во мнениях не сошлись. И оно само собой завертелось. А потом Борю рвало на части. Потому что они в чьей-то крохотной заблеванной квартирке, на очередной тусовке, которую Киса обязательно был приглашен, от которой Киса обязательно не должен был отказываться, ибо «нужно жить так, чтобы ты в гробу переворачивался от того, с какой частотой тебя даже после смерти обсуждают, шаришь?». Так вот Киса Хэнка больно кусает за губу и шарит во рту своим языком с привкусом всего на свете. Это невероятно в некоторых отношениях, поэтому Боре безусловно хочется еще, но он знает, что никогда не добьется такого рвения в состоянии абсолютной трезвости. Это удручает, конечно. Но у него в качестве трофея остаются порезы от разбитого стекла и куча смазанных фотографий, сделанных Кисой в приподнятом настроении. Это, кажется, предпоследнее светлое.

друг другу оставим рубцы,

главное побережем.

Киса расходится на мордобои в прохладном марте и оставляет за собой белесые шрамы, но все еще таскает Хэнка по сомнительным впискам, которые все меньше вызывают доверия. Боря рад, что может наблюдать со стороны и вмешаться в случае чего, но не рад тому, что именно наблюдает. Киса почти умоляюще обращается к нему с просьбой не присаживаться на мозг. И, видит бог, Хэнк через силу справлялся с поставленной задачей, еще не зная о том, что из-за этого воздержания в последующем обвинит себя в произошедшем.

мы полюбили ночные мосты,

мы полюбили лезть на рожон.

Киса все чаще превращался в неуловимое, адреналиновое животное, подстрекая Хэнка на самые абсурдные и малобезопасные поступки. Один из таких разов закончился бы плачевно, если бы его не оказалось рядом, но из благодарности у Кисы в арсенале только плевок в лицо за обломанный кайф – большего не положено.

останься во мне простудой,

запахом старых квартир,

самым нежным поступком,

Киса нередко болеет со своим слабеньким иммунитетом и привычкой одеваться под настроение, а не по погоде. Возможно, еще Хэнк виноват. Да, да, абсолютно. Поэтому он заглаживает свою вину лекарствами, очевидно запрещая использовать их не по назначению, какими-то снадобьями и тем, что в простонародье называют заботой. Киса из содранных стенок горла выпускает в сторону Хэнка слово «жалкий», когда тот вытирал его блевотину рядом с унитазом. Без какого-либо негатива, конечно. Это в простонародье у Кисы так говорят «спасибо». Может, он в него даже ткнет своими пересохшими губами в липкой белесой субстанции, похожей на сперму. Ну, когда будет метаться по кровати, весь такой потный, в ознобе и неспособный дышать. Он ведь знает, что Боречка Хенкин рядом с ним тоже не способен дышать. И сердце у него бьется быстрее. И глаза... Кисе снятся его грустные, как у псины, глаза.

оставь за собой пунктир.

Хэнк пересчитывает цепочку из расцветающих синяков, идущих по телу, и думает, что не против сохранить их как память. Может, Кисе однажды станет стыдно, и он даже сможет извиниться. Не то чтобы Хэнк очень сильно на это рассчитывает, строя из себя великого мученика под потолком глубокой ночью, но хоть что-нибудь хорошее ему же полагается, правда?

подставляй голубой огонь,

градусы наших вулканов,

Вопреки чужим ожиданиям о завязке, Киса все больше развязывается в самых мерзких компаниях. И только лучший друг уравновешивал его до тех пор, пока они не поссорились. Кисе на самом деле просто нужна была причина, чтобы не водить Хэнка за собой – тот бы ведь не одобрил, начал отговаривать. И Киса бы, возможно, отказался раз или два. А Хэнк бы повелся, даже если Киса ничего ему не обещал, потому что до последнего верит в его совесть и в то, что Ваня Кислов, с которым они делили стремные обеды в школьной столовой, еще где-то внутри заколочен, неспособный выйти на свет. Киса не хочет опровергать это. Другими словами: не хочет говорить Хэнку то, что его убьет. Это ведь не сломанный нос или разбитая губа – это катаклизм. Ложка уже нагрета черной зажигалкой, где белым маркером Боря однажды написал «с др, кис».

гладим иглу, пока не уколет,

две цифры в наших экранах.

У Кисы гардероб полон вещей с длинным рукавом, но весна заканчивается – он обильно потеет, воняет и превращается из души компании и секс-символа в блядушного наркомана. Совсем скоро начнет подставляться – вопрос времени. Которое, в свою очередь, течет как-то по-другому – на разбитом экране Кисиного мобильника существует только число; месяца он определяет по погоде. И в люди не выходит. Хэнк за это время пишет несколько пробников на высокие баллы и скидывает их Кисе, вместо того чтобы позвонить и узнать, как у того дела. Это кажется ему путем наименьшего сопротивления.

скандалом закончим путь,

пылью заметай следы.

Разыгрывается самая настоящая драматическая постановка, которую Киса когда-либо видел. В театрах таким только рукоплещут. Отмирающие клетки в его мозге улавливают только обрывки фраз, а расширенные зрачки – застланные пеленой глаза напротив. Киса очень любит их цвет. Киса очень не любит делать Хэнку больно. Все зашло слишком далеко, и он даже чувствует это, когда говорит «отъебись» так приглушенно, словно это сделал кто-то другой. У Бори надламывается голос. Так они и расходятся. Хэнк иногда возвращается на базу и подолгу пересчитывает пылинки на Кисином скутере, который сам ему собрал. Который Киса любезно постарался не сливать за дозу.

ключом бьет семнадцать в грудь,

знаю где ты, будучи слепым.

Хэнк не готовит подарок и празднество сюрпризом, потому что другу явно не до того. Он старается мириться с мыслью, что Киса загнивает на том же куске земного шара, что и он, пока сам Хэнк тонет в однообразной бытовухе и ничего не может сделать. Он просто знает, что Киса бы сказал ему или предложил. Знает, какие развлечения их могли бы ждать. Знает, с кем Киса сейчас и как отмечает свой день рождения. Все было предрешено еще тогда. Хэнк учится жить и с этим знанием тоже.

нам оставлена гибель,

нам нарисован рассвет.

Рано утром, перед отъездом, Хэнк взбирается на их с Кисой любимую крышу – его провожает августовское голубо-розовое небо с рассветным солнцем. Он фотографирует и мгновенно помещает в альбом «для кисы», который иногда распаковывает, чтобы повоображать, как бы Киса реагировал, будь он здесь. Самая первая фотография датируется серединой августа – на ней самое адекватное Ванино селфи на кресте и эпитафия скромная на бумажке. Хэнк знает, что Киса бы смеялся вовсю, если бы видел. Но он не видит, а Хэнк и не планирует показывать.

мы полюбили ненавидеть,

но мы запомним семнадцать лет.

Хэнк знает, что никогда бы не смог найти кого-то, эквивалентного Кисе. А Боря никогда бы Ваню не отдал.