Влюбиться опять, но уже не в двадцать пять

Он не сказал ни на следующий день, ни через неделю. Декабрь катился к Рождеству, засыпая Сохо редким, тающим на лету снегом, а Грегори Браун всё носил в себе своё открытие — бережно, как носят в кармане хрупкую стеклянную фигурку: и выбросить нельзя, и показать страшно. Они продолжали видеться. Теперь — почти каждый вечер. Это вошло в привычку, в ритуал, в форму необходимости, которую оба не называли вслух. Иногда ужинали вместе — то у Шарли, то в «Короне и Скипетре», где Грега уже знали по имени, а Шарли — как «того самого француза, который всегда заказывает шампанское вместо пива». Иногда просто сидели в гостиной — читали, каждый своё, но вместе. Молчание между ними давно перестало быть неловким. И Грегори ловил себя на том, что смотрит на Шарли — не просто смотрит, а любуется. Тем, как тот поправляет волосы, убирая прядь за ухо. Тем, как он смеётся — запрокидывая голову, обнажая длинную шею с выступающим кадыком, который когда-то поставил Грега в тупик, а теперь казался... красивым. Родным. Он ловил себя на том, что ищет поводы для прикосновений — самых невинных, самых мимолётных. Передать чашку так, чтобы пальцы соприкоснулись. Положить руку на плечо, проходя мимо. Задержать ладонь в рукопожатии на секунду дольше положенного при прощании. Он ловил себя на том, что скучает. Скучает — остро, почти болезненно — в те редкие дни, когда у Шарли были вечерние клиенты или когда он сам задерживался в конторе допоздна. Пустота, которую он прежде считал нормой, теперь ощущалась как отсутствие. Конкретное, невосполнимое ничем, кроме присутствия одного конкретного человека. Однажды вечером, за две недели до Рождества, они стояли у окна в квартире Шарли. Снег — на этот раз густой, хрустящий — валил за стеклом, укрывая улицы белым, приглушая звуки, делая мир похожим на старую чёрно-белую открытку. Шарли протянул Грегу кружку с глинтвейном — сам приготовил, сказал, что это семейный рецепт из Лиона. Их пальцы встретились на тёплой керамике. Задержались. Никто не отдёрнул руку. — Грег, — сказал Шарли, глядя не на него, а в окно, на падающий снег. — Можно я задам вам вопрос? Возможно, слишком личный. — Задавайте. — Вы когда-нибудь думали о том... — он запнулся, и Грег увидел, как напряглась его шея, как дрогнули ресницы. — О том, чтобы снова... чтобы кто-то был рядом? Не просто сосед или друг. А... Он не закончил. Но Грег понял. Сердце пропустило удар. Ещё один. И понеслось галопом. — Думал, — сказал он. Голос был низким, чуть осипшим. — В последнее время — чаще. Шарли повернулся. В свете настольной лампы его глаза казались не янтарными, а золотыми — глубокими, влажными, полными того же страха и той же надежды, что жили сейчас в груди Грега. — И что вы думаете? — спросил Шарли почти шёпотом. Грег смотрел на него — на эту тонкую фигуру в мягком свитере, на эти губы, которые чуть подрагивали, — и все слова, которые он готовил две недели, вновь испарились. Осталось только самое простое. Самое честное. — Я думаю, что устал быть один, — сказал он. — И думаю, что... Он замолчал. Протянул руку. Коснулся щеки Шарли — точно так же, как тот когда-то коснулся его. Шарли замер. А потом прикрыл глаза и чуть повернул голову, прижимаясь щекой к ладони Грега, как кот, который наконец дождался хозяина. — Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже устал. Грег не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, оба одновременно. Может быть, воздух между ними стал слишком плотным, слишком наэлектризованным, и не двигаться было просто невозможно. Их губы встретились. Поцелуй был неуверенным, почти робким — ни один из них не делал этого очень давно. Грег почувствовал вкус глинтвейна — пряный, сладкий, с корицей и апельсином. Почувствовал тепло дыхания Шарли. Его ладонь всё ещё лежала на щеке француза, и он чувствовал, как под пальцами бьётся маленькая жилка — быстро, часто, в унисон с его собственным сердцем. Шарли отстранился первым — но не далеко, всего на сантиметр. Его глаза всё ещё были закрыты. Ресницы дрожали. — Грегори Браун, — прошептал он. — Вы понимаете, что мы с вами два старых дурака? — Понимаю, — так же шёпотом ответил Грег. — Вы понимаете, что нам обоим давно не двадцать, даже не тридцать, что мы соседи, что это всё... странно, неудобно, нелогично? — Понимаю. — И вас это не останавливает? Грег открыл глаза и посмотрел на Шарли. Тот тоже смотрел — растерянно, недоверчиво, счастливо. — Меня останавливало много вещей, — сказал Грег. — Мой возраст. Мои привычки. Моя дочь. Память о жене. То, что я консерватор. То, что вы — мужчина, а я... я никогда. Но знаете что? — Что? — Всё это перестало иметь значение. В тот момент, когда я понял, что вы — единственный человек, ради которого я готов перестань беречь своё одиночество так рьяно. Шарли всхлипнул. Или рассмеялся. Или и то и другое сразу — тихий, влажный, дрожащий звук, который он тут же попытался спрятать, уткнувшись лбом в плечо Грега. — Вы невозможный, — пробормотал он в ткань его рубашки. — Я думал, это я здесь француз и мне положено говорить красивые вещи. А вы... — А я просто умею подбирать слова. Шарли поднял голову. Его глаза блестели, и он улыбался — улыбкой, которую Грег так любил: немного асимметричной, с лучиками-морщинками у глаз. — И что теперь? — спросил он. Грег взял его за руку. Переплёл пальцы с его — нежно, осторожно, будто держал в ладони птенца. — Теперь, я полагаю, мы будем жить дальше. Только... вместе. Если вы не против. Шарли покачал головой. Не против. Совсем не против. Давно не против, с того самого дурацкого шкафа и круассанов на коврике, с записки и баттенберга, с балета и чёртова массажа, после которого он сам не спал полночи, думая, что навсегда всё испортил. За окном падал снег. В камине — старом, давно не работающем, но всё ещё красивом — потрескивали свечи, которые Шарли зажёг на кирпичном переднике. А они стояли у окна, держась за руки, и не знали, что будет дальше. Но теперь им было всё равно. Потому что будущее перестало быть пугающим. Оно перестало быть пустым. Где-то далеко, в доме, где пахло имбирным печеньем и звучала тихая симфония Баха, Элиз Браун смотрела на телефон и думала: «Папа опять не позвонил». Но вместо тревоги она почувствовала странное, неожиданное спокойствие. Она вспомнила его голос в тот раз — когда он сказал о «друге, приятном соседе с верхнего этажа». Вспомнила, как он запнулся на слове «друг», будто оно было ему тесным. И улыбнулась. — Мам, — прошептала она, глядя на фотографию Маргарет, что стояла на каминной полке, — кажется, наш папа снова влюбился. Маргарет — с чёрно-белого снимка, где она смеялась, держа на руках маленькую Элиз, — смотрела так, будто знала это с самого начала.