Пустой

Зиму Ичиго не любит по многим причинам. От множества мелких незначительных до отравляющих жизнь вязкой болью. И холод он не любит больше всего на свете. Оттого, стоя на балконе, зябко кутается в куртку, натягивая рукава свитера  по самые кончики пальцев. Щелкает зажигалка, и в  темное небо плывет тонкая струйка дыма вперемешку с паром. Каракура – небольшой город, но звезд все равно не видно. Тусклые едва заметные пятна в темно-сером небе. Воспоминания возникают некстати – перед глазами возникают очертания места, где сплошь такие же безликие серые пейзажи. Место, где Ичиго когда-то оставил себя всего. Справа глухая стена, слева стоит сушилка для белья с детскими вещами. Напротив – смотрящий пустыми черными глазницами окон дом. Сейчас глубокая ночь, и едва ли в каком из окон зажжется свет. За спиной Ичиго темнота. Где-то за закрытой балконной дверью, по ощущениям, очень далеко, спят Орихиме и Кадзуи. У кровати теплым светом горит смешной ночник в виде динозавра, на столе цветы и фотография в рамке. Куросаки с остервенением затягивается, кашляет, давясь дымом. Холод проникает под куртку, а отвращение к «жизни за дверью» запускает свои корни куда глубже. Горечью струится по венам, чистый яд, какой он есть. Для сожалений прошло слишком много времени, но Ичиго ничего не может с собой поделать. Особенно в такие ночи, где все вокруг напоминает собой Хуэко Мундо. Напоминает о том, кого он там оставил, выбрав правильную и столь необходимую жизнь обычного человека. Ложь. Мираж и иллюзия. Сигарета сгорает до фильтра, обжигая пальцы, и Куросаки тихо шипит. Бросает окурок под ноги, сразу же тянется за следующей. Дурная привычка, из-за которой Орихиме всегда недовольно поджимает губы. Но Ичиго наплевать. Как плевать и на все остальное – имеет ценность лишь маска примерного семьянина, все остальное давно потеряло свою важность. Война с Квинси осталась далеко позади. Десять лет – слишком долгий срок, но все равно недостаточный, чтобы исцелить сердце. Он смотрит в беззвездное небо и ждет, сам не понимая чего. Ему безумно хочется оставить дом за спиной, исчезнуть в пустоте. В черной бездне, которая всегда неровными краями разрезала небеса, открывая путь навстречу потаенным желаниям. Отойдя от дел шинигами, Ичиго закрыл себе путь в  тот мир. И гарганта не раскрывается над Каракурой уже очень давно. Невесело усмехаясь своим мыслям, Куросаки ведет пальцем по шраму на тыльной стороне ладони. Застарелая рана, напоминающая о десятках других, подобных ей. У кого-то рваный шрам пересекает всю грудную клетку. Ичиго знает – у него самого внутри такой же, отзеркаленный – давно раскроивший сердце надвое. Он свешивается вниз, через каменный парапет. Пятый этаж, и до земли недалеко. В форме шинигами он бы преодолел это расстояние в два прыжка. А сейчас приходится сдерживать себя. В прыжках, желаниях, поступках, мыслях, во всем. Если Иноуэ и знает, где он сейчас, то ни за что не выйдет проверить. Поддерживать иллюзию благополучия у них обоих давно вошло в привычку. Замерзшие пальцы сводит, и так некстати вспоминаются чужие руки, всегда горячие. Огромные ладони, длинные пальцы и грубоватая кожа. Ичиго улыбается. Где-то в необъятной дали одна из звезд мерцает ярче, чем другие. Инстинкты никогда ему не врут. Отточенные во множестве сражений, когда до гибели оставалась лишь секунда. Ичиго знает: кто-то рядом. И это точно не внезапно проснувшийся Кадзуи ищет по квартире отца. Кругом стылая тишина, даже воздух будто замер. Лишь на периферии слуха едва слышимые шаги, где-то наверху, на крыше. Будто бесшумно ступает огромная кошка, вышедшая на охоту. – Йо, Куросаки! – Ударить бы тебя, да руки заняты. Он стряхивает пепел под ноги, пачкая чужие сапоги. Руки свело невыносимо, а сейчас и вовсе дышать тяжело. Внутри все морским узлом перекручено, но Ичиго знает – со стороны он выглядит просто уставшим и расслабленным. Гриммджоу видит сквозь любые маски. Сквозь наросты десятилетней давности, отдалившей их друг от друга. – Вечно у тебя одни отговорки. Но я бы не отказался. – Получить от меня в лицо? – Подраться с тобой, Куросаки. Как в старые добрые времена до того, как ты стал примерным мальчиком.  С легкостью миновав границу крыши и балкона, Гриммджоу ехидно склабится. Стряхивает пепел со своих сапог на кроссовки Ичиго – ухмылка становится шире. – Скучал? – Шутишь? Еще чего не хватало. В голове Куросаки миллиард вопросов, а в груди будто что-то лопается, растекаясь сладковатым теплым гноем. И горит, словно едкое пламя. Цвет волос Иноуэ – тусклое нечто по сравнению с этим пламенем. В Гриммджоу вся его жизнь, которую он так бездарно потерял. – Врешь, – выдыхает он прямо в лицо, ловя губами сигаретный дым. От него несет мятной жвачкой и дешевым одеколоном; над особенностями гигаев Урахара никогда особо не парится. Чувствовать его так близко, ощущать под кожей всполохи реяцу, едва заметные, от этого почти сходишь с ума. Ичиго замирает, прижавшись своим лбом к чужому. В этот момент привычная жизнь разбивается вдребезги. На утро будет стоить больших усилий собрать ее в одно целое. – Пришел посмотреть, как ты тут живешь без меня. Ожидаемо, херово. – Уже успел полюбоваться и сделать выводы? Ну так проваливай, тебя здесь никто не держит. Слова злые, резкие, а руки сами цепляются за чужие плечи. Все, что он может себе позволить, вот так украдкой, раз в никогда – сходить с ума, отпуская на волю свои желания. А после ходить в непривычно застегнутой рубашке, вежливо улыбаясь Иноуэ.  За некоторые ошибки приходится расплачиваться до самой смерти. Его никто не поймет. – Мало полюбовался. – Жаркий шепот в самое ухо, отчего по всему телу отдает дрожью. – Не насмотрелся еще на твои жалкие метания. Гриммджоу перехватывает удар, кулак Ичиго впечатывается в его ладонь. Тянет на себя, мерзко ухмыляясь, ведя губами по мочке уха. Где-то на углу улицы редкий пьяный прохожий голосит что-то непотребное сам себе. В голове такой туман, что Куросаки не приходится сомневаться – он сейчас такой же свихнувшийся, как и тот, внизу. Шторы на балконе плотно задернуты, и если его жена не решит проверить… Но она никогда не решается, лелея одной лишь ей понятные надежды. – Мне так нравится эта долбаная игра, Куросаки. И в то же время страшно злит.  – Ты больно разговорчивый сегодня. – Он тянется вслепую, мажет пальцами по щеке там, где должна находиться костяная маска. Ожидаемо, ничего нет, и потому не удается сдержать разочарованного вздоха. – Так ведь давно не виделись. Хотя в Хуэко Мундо не замечаешь хода времени. Не хочешь освежить забытые воспоминания? Но Ичиго и не нужно. Он помнит бесконечную пустыню, словно та выжжена на сетчатке. Даже по Обществу душ он не скучает настолько сильно. Только глухо произносит: – Воздержусь. И толкает Гриммджоу к стене, в самый угол. Оставляя их зажатыми между кирпичным балконом и сушилкой, скрытыми от всех посторонних глаз. – Смотри, не испачкай вещи своей семейки, – развязно шепчет арранкар, и гнев застилает глаза алой пеленой. Что он, черт побери, делает со своей жизнью?! Ответов у Куросаки нет, впрочем, один – самый главный – стоит как раз перед ним. Да только это не ответ, а проблема. Заноза в загноившейся ране, но Ичиго упорно цепляется за прошлое, не решаясь вытащить. Они целуются до боли, до ссадин на губах. Кусаясь, зализывая укусы и повторяя снова, причиняя друг другу боль. Вместо невысказанных слов, взамен пустой серой жизни. У них есть эти минуты под тусклыми звездами, а больше ничего и нет. – Договоришься, я тебе зубы выбью, – доверительно произносит он, а арранкар только смеется в ответ. – Давно мечтаю сразиться с тобой снова. Да только ты больше ни на что не годен. – Не стоит брать меня на слабо, я уже давно не мальчишка. – А ведешься все так же с пол-оборота. Гриммджоу тычется ему в шею, как огромный кот, прикусывает открытую кожу, тянет и засасывает. Хоть убивай его, а метки оставлять не перестанет. Будь Куросаки хоть трижды женат, пусть все знают, как обстоят дела в реальности. Ичиго бесится, злится, досадливо краснеет. Все в его жизни уже давно идет наперекосяк. Он прижимает арранкара к стене, и Гриммджоу, довольно хмыкнув, с силой надавливает на плечи. Заставляет опуститься еще ниже, на колени. Внизу пепел и окурки, мелкий мусор, нанесенный ветром с улицы. Жестко упираясь коленями в бетонный пол, Ичиго утыкается лицом в пах. Джагерджак, будучи в гигае, обожает носить узкие джинсы, которые сейчас не скрывают ровным счетом ничего. – Ты такая блядь, Куросаки… – Пальцы в волосах сжимаются с такой силой, что Ичиго шипит. – Всем своим видом умоляешь. Так и быть, я позволю отсосать себе, а после оставлю, чтобы ты снова неделями думал о своем поведении. – Заткнись, или я откушу твой бесполезный член. Гриммджоу сдавленно смеется: – Перед Урахарой будешь объясняться сам. Замерзшие пальцы слушаются с трудом, Ичиго торопится, целуя сквозь ткань джинсов, сжимая губами твердую плоть. Его и в самом деле ведет не на шутку, ни с одной женщиной он и близко подобного не испытывал. Гриммджоу не церемонится с ним, оттягивая пряди, скалясь в злой улыбке. И только замирает, сдавленно выдыхая, когда Куросаки все-таки тянет одежду вниз. Под кожей струится бешеная реяцу арранкара, вытесняя из головы все остальные мысли. Ее хочется коснуться, погрузиться полностью и раствориться. Вместо этого он обхватывает ладонями чужие  бедра, целуя куда попало. Лижет уже твердый член, то коротко, едва трогая, то широко проходясь языком. Джагерджак умолкает, только стискивает кулак в волосах, уже не позволяя отстраняться. Позади слышится шум, но Ичиго слишком плевать, чтобы обращать внимание на мелочи. Нагрянь сюда хоть весь Сейретей во главе с Кераку, он… Плевать на все, когда наконец-то, за многие месяцы, чувствуешь себя настоящим и живым. Но дверь остается закрытой, и Ичиго, закрыв глаза, ведет языком по внутренней стороне бедра, выше – только на ощупь, прижимается щекой к чужому члену. Не трогая руками – Гриммджоу и так вздрагивает от ледяных прикосновений. Трогает губами головку, слизывая каплю смазки, насаживаясь ртом. Сверху слышится вздох, и его прижимают к себе так плотно, что ни отодвинуться, ни вдохнуть. Член арранкара упирается в стенку горла, а Ичиго сам дрожит, смаргивая выступившие слезы. – Чего остановился? Соси, Куросаки, ты же за этим здесь. «Можно подумать, у тебя иная причина», – проносится в мыслях. Он двигается на автомате, слизывая терпкий вкус, пока чужая реяцу агонией бьется в его собственных венах. Джагерджак вскидывает бедра, мелко вздрагивает и даже не позволяет отстраниться. В горло льется теплое и горькое, Ичиго складывает сперму и едва не давится, кашляя. – Надо почаще заходить на огонек, больно уж хорошо ты работаешь ртом. – Его силой дергают на ноги, просовывая ладонь в расстегнутую ширинку. Нескольких грубых движений достаточно, чтобы заставить кончить и его. Гриммджоу ухмыляется, демонстративно вытирая руку о куртку Ичиго. «Объясняйся потом сам» – читает он в молчании. Мир за несколько минут ничуть не изменился, но Куросаки кажется, что его выжгло дотла, оставив мертвое пепелище. Джагерджак, бездумно смотря на звезды, тянется к оставленной на парапете балкона пачке сигарет, закуривает. И Ичиго клянется, что четкий профиль, выделяющийся в темноте, он еще долго будет видеть в бесконечных снах. – Мир Хуэко Мундо для тебя всегда открыт. Да хотя бы даже вашего поганого Общества Душ. Они оба знают ответ. В словах смысла нет. Смысл спит в квартире за закрытой дверью, заполнивший жизнь Куросаки, не оставивший места для себя самого. – Бывай, красавчик. – Ухмылка Гриммджоу точь-в-точь оскал зверя. Он бесшумной тенью исчезает с балкона, так же незаметно, как и пришел сюда. Никаких прощаний, никаких обещаний на будущее. Ичиго только плотнее кутается в свою куртку, дрожащими пальцами щелкая зажигалкой. Внутри разъедает пустотой. На утро проснется Иноуэ, Кадзуи нужно будет отвести в школу. Трогая саднящие губы, Ичиго горько улыбается. Он бы все отдал, чтобы увидеть черную бездну гарганты, которая поглотит его, выплюнув на другой стороне миров. Гриммджоу вновь уходит без него; условности и обязательства держат накрепко. Выдыхая дым в морозный воздух, Ичиго до боли стискивает кулаки. Без арранкара внутри остается лишь холод и пустота.