Бесконечность поселилась у тебя в волосах

Я ненавижу его нежность. Ненавижу, как на меня смотрят его ласковые глаза, когда я нахожусь на грани нервного срыва. Ненавижу его мягкие руки, что ложатся на мои ладони в попытке успокоить. И терпеть не могу его голос, полный любви. Кажется, что в этом голосе её настолько много, что она выливается из него словно из переполненного сосуда: льётся как тихая река и лишь иногда выплёскивается каплями, что попадают прямиком в моё пустое сердце. А он просто смеётся в ответ на это. И я не могу это терпеть. Клянусь своей жизнью и силами, клянусь всеми покинувшими нас ведьмами, меня тошнит от этого. И я не понимаю, зачем позволяю вновь и вновь ему успокаивать меня своим тихим голосом. Почему я снова иду к нему ночью, зачем я опять ложусь к нему и молчу, пока он перебирает мои волосы? И о какой хранящейся вселенной в моих волосах он говорит? Там остались лишь мои глаза, я знаю. Я проверял это. Я проверял каждый их взгляд и каждое выражение их эмоций, если я посмею так сказать. И я знаю, что они никогда не отличаются от того, что думаю я. По крайней мере, не отличались, когда я проверял. Но он... Он говорит, что видит там что-то совершенно другое. Что-то красивое, странное и очень притягивающее. Словно космос, что когда-то там был, до сих пор остался. Хотя чего можно ожидать от почти слепого печенья, кроме того, что оно дорисовывает себе то, чего нет? Моё сердце завяло ещё совсем давно, если там вообще было, чему цвести. И единственное, что осталось на его месте — бесконечный хаос. Пёстрый, лживый, но весёлый и мой. Созданный по полочкам, максимально проработанный и контролируемый лишь мною. Кто бы мог подумать, что даже хаос нужно измерять по линейке? Никто. Никто даже близко не подойдёт к пониманию того, через что мне пришлось пройти, чтобы продолжать заполнять эту картину, полную, как кажется на первый взгляд, бессмыслицы. Я даже не подозревал, насколько хрупким этот хаос на самом деле был, что одно проявление слабости, даже самое незаметное, заставит разрушить всё, что я так тщательно строил. Я долгое время думал о том, что его разрушил этот... Этот... Недопечённый дурень! Вдруг резко решивший, лишь глянув одним глазком, что все мои чертежи были неверными. Но время шло. И я шёл. И иду я снова к этой тошнотворной нежности, которую хочется растерзать руками, зубами и всем, чем только можно, но... Я понял, что чертежи я разрушил сам, в попытке их защитить от чужих рук. А что же тогда сделал... Пьюр Ванилла? ...Ничего. Он лишь смотрел на всё, что я строил, хоть и не понимал ни одной детали. Лишь аккуратно прикасался к каждой из них в попытке разобраться, как оно работает. А уже поздно. Всё уже разрушено. И теперь без этого хаоса мне становится скучно. И я пытался снова его воссоздать, снова построить его по старым чертежам. Но откуда-то появились новые детали, без которых эта конструкция не сработает. А я даже не могу понять, куда именно мне их пихать! Для чего они вообще? Всё это раньше работало прекрасно и без них, а теперь... А теперь, даже не понимая, что именно из себя представляют эти детали, я всё равно не могу прожить без них и дня. Как бы я ни пытался. Без них не работает. Они похожи на маленькие жёлтые звёзды. Может быть, их можно просто распылить по механизму, а парочку взять с собой, положив в карман. Порой я всё ещё слышу из них чей-то голос, зовущий меня. И как моё имя, полное яда, такое громкое и опасное, может звучать так жалко и нежно на чьих-то устах? Нет. Как моё имя может звучать так... На его устах? Я всё ещё слышу... «Шадоу Милк Куки». Так тошно. Как меня может тошнить от собственного имени? Нравилось ли оно мне вообще всё это время? Я был горд каждый раз, когда произносил своё имя вслух. «Шадоу Милк Куки!» Эти звёзды зовут-зовут-зовут, и это просто выбешивает. Могу ли я побыть сам с собой, как я всегда это делал? Я бы мог выкинуть эти звёзды из своего кармана, но каждый раз, когда я держу их в руках с намерением их бросить куда-то в бездну собственной души и никогда не вспоминать... Я могу только лишь приблизить их к своему лицу, наслаждаясь их теплом. Могут ли звёзды это чувствовать? Надеюсь, что нет. «Шадоу Милк Куки...» Куда они меня зовут? Или... Кто меня зовёт через них? Точно, звёзды не могут говорить. Звёзды не могут чувствовать. Но я зачем-то продолжаю давать им личность, хотя это не так. «Шадоу Милк Куки...?» Да, теперь я слышу. Меня зовут не звёзды. Меня зовёт кто-то через них. Я не хочу идти на этот зов. Я хочу идти на этот зов. Я должен остаться с собой, не потерять последние крупицы своей личности. Я... Всё равно иду. Я всё равно открываю свои глаза. — Шадоу Милк Куки? Ты в порядке? Я открываю свои глаза и снова вижу что-то материальное. Не вечно меняющиеся образы и метафоры, не собственные страхи, обиды, гордость, хаос и веселье. Просто комната: жёлтые стены, огромное окно на полстены, мягкая кровать, на которой я лежу, деревянный пол и бесконечно растекающаяся ночь за окном. Всё это так темно и так слепит от своей яркости одновременно... Но это не самое главное. Самое главное, что я опять не в своём шпиле, не в своём доме. Я опять у него... У Пьюр Ваниллы Куки. Он снова смотрит на меня этими ласковыми глазами и гладит по волосам. И я это ненавижу. Зачем я опять сюда пришёл? — Тебя что-то беспокоит? Но я не могу выдавить ни слова в ответ. Я пытаюсь прожечь своим взглядом его глаза, показать, что я ему не рад. Может, тогда он испугается и отступит, и я снова смогу нормально жить. — Ты... плачешь? — А? Я плачу? Какого чёрта я плачу?! Я моментально протёр свои глаза и щёки и обнаружил влажность. Я действительно ныл. Я хотел бросить что-то максимально наплевательское. Но, чтоб меня, я не смог. Я даже знал, как оправдаться за свою слабость. Я могу сказать, что я не ныл, что слеза вытекла из-за того, что я просто долго лежал на боку и глаза случайно намокли, отчего потекла слеза. Но я не мог даже подать голос без надрыва. Это вымораживает ещё сильнее! Я жалкий. Ведьмы, какой же я, чёрт бы его побрал, жалкий. Меня сейчас вывернет наизнанку, это просто невозможно терпеть. Но несмотря на всю ту злобу, что я сейчас испытываю, я не могу напрячь ни одну мышцу своего лица. Как бы я ни пытался. А он... Он смотрит на меня. Я вижу это беспокойство в его глазах, и, честно говоря, я хочу вмазать ему по лицу, ударить его по правой щеке, но, зная его, когда я это сделаю, он подставит левую. Он... коснулся моего лица, моих глаз и щёк, вытирая мои слёзы. Думаешь, я не могу сделать этого сам? Думаешь, мне нужна помощь? Такие, как ты, мне отвратительны больше всего, но будь что будет. Вытирай мои слёзы, если тебе так этого хочется, ублюдок. — Скажи, пожалуйста, что тебя беспокоит? Зачем ты это говоришь? Почему ты считаешь, что можешь спрашивать меня о таком? Изучаешь механизмы, да? Хочешь знать, что меня беспокоит? Ты не поймёшь, даже если я тебе распишу ВСЁ, что меня беспокоит, на трёх листах. Даже не пытайся, грёбаный садист. Я скажу, что меня беспокоит, — так скажу, что ты сам будешь рыдать. И только тогда ты пожалеешь, что спросил такую бессмыслицу. — Я тебя ненавижу, Пьюр Ванилла. Просто ненавижу. Да. Нет. Стой. Нет, я ляпнул не подумав... Хотя нет, я хотел это сказать. Я действительно тебя ненавижу. Может, хоть так ты поймёшь то, что ты... Что я... Что это всё просто бред. Почему я сразу этого не понял? Мне срочно нужно убираться отсюда, какой же это позор. Я и сам спокойно справлюсь без тебя. Без твоего тепла, без твоих рук и глаз. Я должен свалить прямо сейчас... Я не поднял ни одну свою конечность, продолжая гневно смотреть ему в глаза. А он... Он словно издевается. Я сказал, что ненавижу тебя, идиот! Хватит меня трогать, гладить, успокаивать, хватит. Я вижу, что улыбки на твоём лице больше нет. Я не слепой. В отличие от кое-кого в этой кровати. — Шадоу Милк Куки... И словно по команде я затаиваю дыхание. Я больше не могу нахмуриться. Мне отвратно то, как он произносит моё имя, я это упоминал? По крайней мере, он выглядит разочарованно. Такой его вид мне больше нравится. Нравится видеть его жалким. Ещё более жалким, чем я. Ну давай, опусти свою голову, пойми наконец, что все твои попытки — пустая трата времени, что я всю свою жизнь был самодостаточен и что ты мне совершенно не нужен. — Помнишь, я говорил, что в твоих волосах находится целая вселенная? — Чушь. — Неправда. Знаешь, что я вижу сейчас в этой вселенной? — Ничего правдивого. Ты почти что слепой. — Не совсем. Я не могу видеть на свету, это так. Но в темноте я прекрасно всё вижу. И я сейчас вижу... Он прикасается к моим волосам почти невесомо, лишь проводит костяшкой своего пальца по ним, и меня покрывает мурашками. — Страх... Я вижу печаль... Я вижу надежду и отчаяние, я вижу нужду и в то же время отторжение. Оно похоже на страх... Я не вижу в них ненависти. Ни одного, даже самого маленького, намёка на неё. Шадоу Милк Куки. Знаешь, что самое главное я вижу? ... — Я вижу любовь... ... Нет. Нет. Нет. Никогда, ни за что, ни в коем случае, только через мой труп, о ведьмы, нет. Что ты несёшь? Что ты несёшь?! Я чувствовал, как мои ноги сжимаются, это был знак. Мне нужно бежать как можно дальше и быстрее. Плевать на всё, просто плевать, он говорит бессмыслицу, нонсенс! Моё тело буквально само несло меня отсюда, и в кое-то веке я смог встать с кровати. Не знаю, в силу того что было темно или моё сознание было настолько затуманено, но я даже не заметил, как быстро я встал. Я готовился бежать, я не видел ничего перед собой: он больной, просто больной, он проецирует или просто хочет мной воспользоваться, что угодно. Но как только моя первая нога оторвалась от пола, я словно почувствовал наручники на своём запястье. Он... Притянул меня обратно или просто остановил. Я не хочу тебя слушать, я не хочу тебя слышать, отстань от меня, отпусти, останови меня... — Это не страшно. Такое бывает, не бойся. — Заткнись, заткнись, заткнись! Ты псих, если думаешь, что во мне есть хоть что-то, способное любить, в особенности тебя! Мой голос звенит в собственных ушах, я чувствовал, как моя глотка разрывается. Я могу поклясться, что пытаюсь вырваться изо всех сил, так почему он даже не напрягается, держа моё запястье? Почему оно не болит? Я теряю сознание? Я плачу? Я смеюсь, кричу? Я просыпаюсь? Я чувствую, как его вторая рука начинает водить по моему предплечью, и я не знаю, куда деться. Он смотрит на меня, я чувствую себя совершенно голым перед ним или даже без кожи. Одно лёгкое движение его руки к себе — и я тут же падаю обратно. На кровать или на дно своей гнилой души. Может, проваливаюсь в его свет. И мы опять возвращаемся к тому, что я лежу на кровати, совершенно отказавшись от концепции реального мира, а он смотрит на меня сверху вниз, поглаживая макушку моей головы. — Пожалуйста, не бойся меня. Я не сделаю тебе больно. — Ты говорил, что нам суждено быть вместе прямо перед тем, как сбежать из моего шпиля. Ты думаешь, ты не сделал мне больно? Вот это... Вот именно это я сказал не подумав. Вот именно об этих словах я пожалел через секунду после того, как выпалил. Зачем я говорю об этом, зачем я подтверждаю его бред о любви? — Ты лжец и лицемер, Ванилла. Самый настоящий. — Я никогда не отказывался от своих слов, глупыш. Я здесь, с тобой. Разве ты не видишь? «Глупыш». Глупыш? Да за кого ты меня принимаешь? Думаешь, я идиот, да? Смеёшься надо мной, высмеиваешь... Как вообще возможно кого-то дразнить с такой... Невероятной лю... Невероятным сборищем приторных эмоций? Плевать. Просто плевать. Думаешь, это смешно? Думаешь, мне не было больно? Да мой мир буквально разваливался на части, а ты... Насмехаешься, строишь из себя непонятно кого. Думаешь, ты мой спаситель? Думаешь, я прыгну тебе в объятия, буду плакаться тебе в плечо? И все будут жить долго и счастливо? Ха, я прожил целую вечность в жестокости, я к ней привык, я и есть её олицетворение. Мне не жаль, мне не грустно, мне не одиноко... Зачем я вообще только когда-то позволил тебе приблизиться? Я мог просто сразу отобрать твой Соул-Джем, и всё. Это было нетрудно. Зачем я только слушал твои слова о том, что нам суждено быть вместе? Зачем я даже допустил идею того, что мы могли бы править миром вместе? Зачем я так радовался, когда ты обыграл меня во всех играх, что я приготовил, моими же правилами? Зачем я так... Полюбил тебя? —...Мне было больно. Я не понимаю, зачем я это говорю. Как это происходит? Почему у МЕНЯ, «Источника знаний» когда-то, так много вопросов? — И сейчас. Мне тоже больно. Я даже не смотрел в его сторону. Я знаю, что на его лице. На его лице только эта приторность. Но я почувствовал, как он... Как Пьюр Ванилла опустил руку на мою грудь. Он медленно проводил пальцами по моим рёбрам. Может, он щупал их для того, чтобы вырвать? Чтобы вслед за ними вырвать моё сердце и растоптать. Хотел знать, насколько они прочные. А они прочные, они пережили много. Ты их не вырвешь. Но коль сможешь — пожалуйста. Но к сердцу прикасаться не смей. — Скажи... Где тебе больно? — Что? — Где именно тебе больно? Какой тупой вопрос. Он вообще знает, что такое метафоричность? Это не физическая боль, а моральная. Её нельзя просто излечить своей лечащей магией. Это так не работает. — В груди. И в животе. Отдаёт в горло и голову. Я не вижу его лица, но я точно знал, что он кивнул со своим этим маленьким «Угу...». Мне не нужно было бы это знать. Я не хочу знать, что у него там в мыслях и на лице. Меня это не беспокоит. Но ещё я чувствую, как он меняет своё положение, его колени упираются мне в бок. Как он медленно наклоняется ко мне и... Его губы мимолётно прижимаются к моему животу почти что ватным поцелуем. Какого чёрта он творит?! Я медленно сгибаю ноги в коленях. У меня уже нет сил бороться — ни физически, ни мысленно. Будь что будет. Его поцелуи медленно переходят от моего живота к моим рёбрам. Его рука медленно поднимает мою спину вперёд. Я ощущаю, как буквально таю, словно кубик сахара под водой. Я чувствую, как эти предательские слёзы приливают к моим глазам, пока он так нежно целует меня. Затем он поднимает мою голову, я уже знал зачем. Но я не знал, что об этом думать. Я просто не мог этого делать. Не сейчас. Я чувствую, как он аккуратно покрывает поцелуями мой кадык, и медленно улыбаюсь. Это так смешно и нелепо. И так странно. Но в какой-то степени... Мне даже нравится такой метод лечения. Конечно, я всё ещё обижен... Но, полагаю, я мог бы относиться к нему чуточку лояльнее. Знаете, как к «единственному, кто меня понимает». Или как он там говорил... Наконец очередь доходит до головы. Но перед этим он аккуратно смахивает скатившуюся слезу по моей щеке. А я даже и не заметил, как пролил её. Он уже даже не держит мою голову, я сам подставляюсь под этот поцелуй. Он наклоняется к моей макушке, и... Это было почти неощутимо, но я просто знал, что он делает, и не мог пошевелиться. Я могу почувствовать, как от него пахнет ванилью с такого расстояния. Он не был приторным, просто лишь слегка сладковатым. И даже приятным... В той или иной степени, конечно же. Пьюр Ванилла Куки отстраняется от меня, и я смотрю ему в глаза, улыбаясь как придурок. — Где-то ещё болит? Он улыбается мне в ответ. Сам же напрашивается, глупый Ванилли. — Ну... Я тут подумал... У меня безнадёжно болят губы! О боже, только самый опытный врач в истории сможет их излечить! Возможно, какой-нибудь древнейший целитель! Я прислонил руку ко лбу, одним глазком поглядывая на улыбку Пьюр Ваниллы. И тоже улыбался. ... На самом деле вся боль не прошла. Но, может быть, она пройдёт сама собой. С этим вполне спокойно можно жить! Что же, я думаю, я смогу к такому привыкнуть... Но хаос всё равно придётся перестроить. Просто, возможно, только возможно... Жёлтый... не так уж плохо смотрится на синем.