Страхи и исцеление

Все это время они жили в бесконечной борьбе, этот мир научил их лишь тому, как зубами выгрызать себе право на место под солнцем, но даже оно стало их главным врагом. Порок же дал им самое главное — навыки выживания в самых суровых условиях, когда у вас банально нет времени, чтобы остановиться на минутку и сделать глубокий вдох и выдох. Оставалось только обеспокоенно вглядываться в лицо человека напротив, которое стало до боли родным за эти мучительно долгие несколько месяцев, и искать — искать в усталых глазах подтверждение тому, что вы все еще есть друг у друга. Молчаливые диалоги — все, что они успевали в этой смертельной гонке. Пришлось наизусть выучить язык тела друг друга, создать собственный способ общаться и почти что начать читать мысли друг друга. Они оба могли лишь молиться, что борьба будет стоить результата. Иногда было невыносимо продолжать. Мысль однажды проснуться без второй половины души, которая носит его имя, хуже смерти. Во много раз хуже смерти. Невозможно представить свое будущее, в котором не будет одного единственного любимого голоса и знакомых прикосновений. Когда они смогли добраться до безопасного убежища, это было равносильно чувству, которое испытывает младенец, когда делает первый глоток воздуха: кажется, что тебя пронзили миллионы маленьких иголок — болезненно, мучительно, но все же необходимо. Сначала на них накатило ощущение полной нереальности происходящего. Затем, с каждой минутой, становилось привычнее дышать. Через некоторое время даже младенец понимает, насколько это важно — свободно дышать, когда ты делаешь желанный глоток воздуха, и твои легкие впервые полностью раскрываются. С этого момента ты способен самостоятельно управлять своей жизнью. Порока больше не существует. Никто не сможет контролировать каждый их шаг, дергать за ниточки там, где тебе кажется, что ты принимаешь собственное решение. Тот факт, что они не могли даже выбрать, как им умереть, говорит сам за себя. Но в убежище их больше ничего не связывает. И тем не менее, это не означает, что им сразу стало легче. Нет. Все это время они были в самом эпицентре событий, им было некогда обдумать происходящее. Сейчас наступил момент, когда осознание всего произошедшего накатило снежным комом. Им обоим придется каждый день бороться с собой, с кошмарами и страхами, которые обвиваются вокруг них паутиной и тянут за собой в темноту. Каждую ночь прошлое в самых страшных образах приходит им во снах. Ньют и Томас слишком часто просыпаются от собственных слез или криков друг друга. Это происходит намного чаще, чем хотелось бы, и им приходится учиться с этим жить. Ньют, на самом деле, привык к этому быстро. Хотя ему понадобилось достаточно много времени, чтобы смириться с кошмарами тогда, на поляне, сейчас образы мальчиков, покрытые черными венами и кричащие в агонии, уже не пугают как раньше. Он все еще может на одном дыхании перечислить имена всех, кто был потерян по пути до безопасного убежища, но горло больше не сжимает железными тисками от непролитых слез. Он скорбит, но делает это по-своему, тихо. Чувство вины стало перманентным, и от этого — привычным спутником. Иногда он снова и снова видит сны о том, как падает. Это падение ощущается как целая вечность, а перед глазами возвышается каменная стена, увитая плющом. С этого ракурса она словно пробивает небо своей угрожающей высотой и злобно смеется над ним. Ньют знает, что мозг никогда не перестанет напоминать ему об этом провале. Для него все эти кошмары ощущаются как наказание, которое он принимает как само собой разумеющееся. Но что пугает его больше всего — сны, в которых он причиняет боль Томасу. Чаще всего Ньют просыпается от удушающего чувства страха, когда перед глазами стоит навязчивая картина холодного тела Томми. Его милого Томми, которого он в каждом из этих снов убил собственными руками. Находясь еще между сном и реальность, Ньют осознает, что в какой-то момент Томас ладонями обхватывает его лицо и большими пальцами мягко смахивает слезы, текущие неконтролируемым потоком. Ньют даже не понимает, в какой момент он начал плакать. Он просто чувствовал сильное жжение в глазах и легких, когда отчаянно ловил одними губами воздух. Видеть первым, после пробуждения, обеспокоенное лицо Томаса перед собой — все равно что удар в сердце. В чужих карих глаза читается одновременно и страх, и настойчивая просьба вернуться к нему в реальность. Но Ньют мог лишь отдаленно слышать голос Томаса, который приятными вибрациями проходил через его тело, а также нервные движения пальцев Томаса на своих щеках. Ньют выбирает наконец-то сосредоточиться на ощущении шероховатых пальцев Томаса и его теплом дыхании, которое он мог ощущать на своей коже — настолько близко было лицо Томаса. Ньют понимал, что такое паническая атака: ему приходилось переживать это вместе с другими глэйдерами и сталкиваться самому, поэтому он знал, как безопаснее всего выйти из этого состояния. Но, боже, он никогда не думал, что просто присутствие Томаса сделает это намного-намного легче. Его тело будто само знало, что нужно расслабиться, отпустить, потому что вот он, Томас, — настоящий, здоровый, живой. Смотрит своими трогательными глазами на него, в которых отражается столько любви и заботы. Держит его в своих теплых объятиях, и Ньют ощущает, что находится в нужном и правильном месте. Это заземляет. Но не избавляет от страха снова ненамеренно причинить ему боль. Не избавляет и от горькой вины, которую Ньют каждый раз терпеливо проглатывает. Он привык не нагружать других своими проблемами, и от этой привычки ужасно тяжело избавиться, даже когда ты знаешь, что тебя любят. Томас столько раз доказывал ему, что он не просто обуза. Что ему не нужно бояться быть слабее, потому что Томас всегда его поймает. Но именно это заставляет Ньюта делать все возможное, чтобы у Томаса не было еще больше проблем. Ньют хочет быть его опорой, а не причиной для беспокойств. Он думает, что из них двоих, Томас должен больше заботиться о рациональной составляющей, а Ньют обязательно позаботится о том, чтобы они оба были в порядке. Именно поэтому ему каждый раз больно видеть, как Томас страдает от кошмаров и воспоминаний, которые волной сбивают его с ног. Больше всего на свете Ньют хотел бы избавить Томаса от его переживаний. Забрать часть себе, лишь бы не видеть, как этот прекрасный, добрый, отважный мальчик теряет опору под ногами. Томасу некогда было постепенно адаптироваться к обстоятельствам. Его ураганом занесло в окружающую действительность, и он, в силу своей натуры, делал только хуже, постоянно задавая вопросы и желая действовать, действовать, действовать, чтобы наконец-то спасти всех. Исправить ошибки человека, которым он был раньше. Томас не знает, как он мог так поступить со всеми этими мальчиками. С Ньютом. Однако он знает, что беспощадно избил бы себя прошлого за все страдания, которые им пришлось несправедливо пережить. Может быть, Ньют и не обвинял его, но Томас никогда не сможет простить сам себя. Ощущение вины въелось в него настолько, что его хочется содрать вместе с кожей. В плохие дни Томаса не покидает мысль, что он не должен был выжить после всего случившегося. Они потеряли слишком много людей, они потеряли их из-за его решений. Он во всем виноват. Томас просыпается ночью от оглушающего звука собственного крика, и понимает, что не может дышать. Это длится, кажется, целую вечность, пока заботливые руки не утягивают его в теплые объятия, и теперь Томас концентрируется на любимом запахе. Мята, скошенная трава, мокрая земля и нежная ваниль. Он бы ни с чем его не перепутал. И это успокаивает — знать, что ты находишься в нужных руках. Он тонет в ласковых прикосновениях Ньюта, и позволяет себе окончательно сорваться, пока горло не начнет болезненно рвать, а голова ощущаться тяжелым камнем на его плечах. Он утыкается лицом в шею Ньюта и фоном слышит, как знакомый голос с акцентом шепчет успокаивающие слова, в которых столько безграничной любви, что Томас снова всхлипывает и теперь сам крепче прижимает к себе Ньюта, всем своим существом желая слиться с ним воедино, чтобы больше не пришлось чувствовать страх потерять его. Томас часто, слишком часто видит сны, где Ньют умирает в миллионах разных сценариев. Иногда это пистолет, иногда это нож, но каждый чертов раз Томас видит, как его прекрасные шоколадные глаза наливаются непроглядно черным, и Томас теряет единственного человека, которого любил. Ньют все еще двигается, выглядит живым, но теперь в нем не осталось ничего, что делало его Ньютом. Заботливым, внимательным, любящим, терпеливым. Его Ньютом, которого Томас полюбил с первого взгляда. Нет — он знает, что любил его всегда. Поэтому каждый раз его травмированный мозг подкидывает ему кошмары о том, как сквозь его пальцы утекает жизнь Ньюта — такая хрупкая и драгоценная. Томас уже не разбирает, кто из них перестает дышать, потому что потеря Ньюта равноценна собственной смерти. Томас не представляет свою жизнь без него, он не хочет этого. Это заставляет его в моменты, когда он снова и снова просыпается от изматывающих кошмаров, цепляться за Ньюта, как за последний шанс выжить. В конце концов, вся эта битва была ради него, — думает Томас, когда дыхание наконец-то выравнивается и он чувствует, как нежные пальцы массируют его кожу головы. Его не отпускает ощущение, что Ньют слишком хорошо знает, как помочь ему выйти из этого отвратительного состояния. Это напрягает, но Томас безмерно ему благодарен. И они сидят так некоторое время, пока Томас прислушивается к ровному сердцебиению Ньюта, а Ньют возвращает его обратно в их общую реальность. Чуть позже они смогут поговорить об этом, потому что Томасу важно выговориться, а Ньют не позволит ему закрыться в своих переживаниях. Не важно, что сам он делает ровно наоборот. Так будет лучше для них двоих. Каждую ночь им приходится быть сильными друг для друга. Но в этом нет ничего нового, в конце концов, они прошли через самые ужасные времена спина к спине. Нет ничего более привычного, чем поддерживать, утешать, любить друг друга. Томас и Ньют не променяли бы ни на что возможность ощущать знакомое тепло и изгибы тела под своими руками, каждое утро просыпаясь в объятиях друг друга. Это счастье, за которое они боролись. Было страшно, что их время, разделенное на двоих, — одолжение, за которое однажды придется горько заплатить. Но вот они, здесь, и они собираются держаться за каждую секунду, проведенную вместе. Они исцеляются. Медленно, но вместе становится проще. Нет ничего прекраснее, чем знать, что утром ты проснешься в руках любимого человека. Томас был бы готов остаться в их общей постели навсегда, наслаждаясь близостью друг друга, и плевать на внешний мир. Для него время останавливается, когда он чувствует тепло тела Ньюта в своих объятиях. Но Ньют непреклонен, и каждое утро он убеждает Томаса, что им нужно работать на общее благо. Порядок, который нужно соблюдать. Томас не может избавиться от воспоминаний о днях, проведенных на поляне, когда Ньют говорил ему похожие вещи. Эти мысли заставляют его сердце болезненно сжаться. Ему кажется, что это было в прошлой жизни. Столько всего изменилось, кроме старых привычек. В конце концов, они все еще Томас и Ньют. Прижимая Ньюта еще ближе к себе, Томас каждый раз вызывает у него мягкий смешок в ответ. Серьезный тон Ньюта сменяется взглядом, полным привязанности, и он снова просит Томаса выпустить его из своих крепких объятий, но теперь эта просьба становится настолько слабой, что Ньют уже сам не уверен, что на самом деле хочет вылезать из их теплой кровати, в которой он чувствует себя защищенно и уютно. Иногда он позволяет себе проиграть эту битву, потому что соблазн подольше остаться рядом с Томасом и разделить с ним эти минуты раннего утра, когда все вокруг только начинает свой день, слишком велик. В этом есть что-то притягательное: спокойствие, умиротворение от осознания, что на самом деле не нужно никуда бежать. Сегодня мир может подождать. Их больше ничего не торопит. Ньют наконец-то может доспать все свои бессонные ночи, проведенные на поляне или в жаровне. Томас может отпустить чувство контроля и научиться ценить каждую минуту каждого дня. Он все еще иногда теряется в своих мыслях, но Ньют спускает его на землю и помогает замечать красоту в деталях. А еще больше общаться. В конце концов, Томас герой, а люди тянутся к нему как к кумиру, но он все еще выглядит ужасно неловко в попытках вести себя непринужденно, за что получает смешок от Ньюта и издевательство от Минхо. Черт бы их побрал. Томас все равно безумно их любит. На самом деле, дни еще никогда не были настолько легкими. Да, им предстоит много работы, все-таки отстроить новое общество — занятие не из легких. Но люди вокруг приветливые и добродушные, а их повседневные обязанности не входят даже в сотню самых серьезных трудностей за всю их жизнь. Здесь и душа, и тело наконец-то расслабляются. Ньют давно понял, что больше всего хотел бы заниматься садоводством. Это было частью его обязанностей на поляне, после того как он повредил ногу, и он никогда не жаловался. Теперь же, оказавшись в убежище, он понял, что хотел бы сделать это делом своей жизни. В этом есть что-то философское, ведь своими руками Ньют дарит фактически новую жизнь. Он всегда выбирал созидание, вместо разрушения. Он всегда хотел помогать людям вокруг, делать их жизнь счастливее. Это помогает справиться с тяжестью сожалений и двигаться дальше. Томас тоже сбросил с себя груз ответственности, моментально отказавшись от предложения и дальше занимать позицию лидера, отдав бразды правления Минхо и другим. Он просто хотел заниматься, ну... Чем-нибудь полезным? Его физические возможности позволяют ему заниматься охотой и всем, что требует серьезную подготовку. Но в целом, Томас так и не определился со своей ролью. Ньют постоянно подшучивает над тем, что из талантов у Томаса только бег, а на острове сильно не разгуляешься, поэтому он как потерянный щенок. Не то чтобы последняя часть была неправдой. Спустя некоторое время их община решила, что нужно проводить обследование того, что осталось от городов после падения Порока. Вот тогда-то Томас и вернулся в свое привычное положение. Ему было очень важно выяснить, к чему привели эти изменения и сколько еще иммунных людей остались в беззащитном состоянии. Возможность осуществить рейды воодушевила Томаса, но негативные последствия не заставили себя ждать. Естественно, Томас вызвался в первых рядах. Когда он вообще останавливался перед лицом риска и опасности? В его группу, конечно же, вошел Минхо, и Ньют чувствовал свою естественную потребность быть рядом с ними, как это было всегда. Ньют, Томас и Минхо. Трое друзей, которые прошли огонь и воду. Он просто не мог остаться на острове в одиночестве, пока эти двое занимаются черт знает чем без его контроля, и не понятно, в безопасности ли они. Вернутся ли они. Ньют бы не выдержал и часа в разлуке с ними. Без Томаса рядом. Одна мысль об этом хуже любой пытки. Но Томас был категорически против. У Ньюта нет иммунитета — как он может рисковать его жизнью после всего, через что они прошли? Это было бы безответственно. В его жизнь нет ничего дороже, чем Ньют, и он бы отдал все, чтобы он оставался в безопасности. Они ругались. Много и долго. Казалось, что вокруг наступил второй конец света. Никто не привык, когда они ссорятся, да и сами Томас и Ньют чувствовали, что это просто неправильно. В первую очередь они заботятся друг о друге, и даже сейчас их эмоциональные всплески основаны на желании защитить друг друга. И Ньют ведь знает, что Томас согласился на рейды не ради собственной выгоды. Такова его натура: кидаться в горящий дом, когда нужно спасти умирающего. Он все еще чувствует ответственность за произошедшее, и хочет сделать как можно больше, чтобы искупить вину. Ньют знает, и все равно не может победить собственное, разрывающее на мелкие кусочки, беспокойство. Как он может перестать волноваться и думать о худшем, когда Томас сам дает поводы? Ньют одновременно любит и ненавидит его за это. Потому что Томас — герой для всех, но для Ньюта он просто Томми. Прекрасный, добрый, смелый, но все еще просто мальчик, который тоже может быть уязвимым и слабым. Томас не фарфоровый, нет, — он самый сильный человек, которого знает Ньют, но он и не бессмертный. И больше всего Ньют боится, что рядом с Томасом не будет никого, чтобы остановить его от очередной безумной идеи. Ньют не доверяет никому, кроме себя, когда дело касается его Томми. Но в конце концов Ньют сдается. Томаса невозможно переубедить, если он уже что-то решил. Перед первым путешествием он целует Ньюта так, словно хочет заставить его забыть все тревожные мысли. И это почти работает. В эту ночь Ньюту кажется, что у него еще никогда не было настолько огромной потребности быть рядом с Томасом, чувствовать его везде: в воздухе, на кончиках пальцев, внутри себя. Ему казалось, что он задыхается от каждого движения и снова падает. Это витальный страх. Потерять Томаса — равно расстаться с самим понятием жизни. Но Томас ловит его, прижимает ближе к себе, и в каждом прикосновении безмолвно обещает всегда быть рядом. Ньют отчаянно ловит губы Томаса своими и надеется, что они станут одним целым. Поездки Томаса не продолжаются долго, потому что каждый раз это приводит к очередному разногласию между ним и Ньютом. Перед каждым уездом между ними натягивалась тонкая струна нервов. Томас объяснял себе, что это необходимо для них всех. Что это стоит того. Что Ньют должен это понимать. Но как бы рационально не пытался Томас оправдать свое решение, им не становилось проще. Ньют не мог справиться с беспомощностью от ощущения неизвестности. Месяцы вдали от Томаса превращались в вечность. Невозможность сократить это расстояние, услышать его голос, просто знать, что он в порядке — все это вызывало неконтролируемую тревогу. Ньют ненавидел быть бесполезным. Он ненавидел, что он здесь, в безопасности, а Томас — там, снова рискует своей жизнью. Навязчивые мысли не отпускали его, он становился раздражительнее, чем обычно, и это пугало. Потому что возвращение Томаса облегчало лишь наполовину, остальная же часть Ньюта была в абсолютном гневе. Но разве он может по-настоящему злиться на Томаса? Естественно, все вставало на свои места через некоторое время. Пока не наставало время для нового рейда. Ньюту казалось, что они застряли в чертовой петле. У самого Томаса с каждым днем все сильнее разрывалось сердце от одного вида Ньюта. Он выглядел потерянным. Он выглядел преданным. И Томас был причиной этого. А ведь он поклялся себе, что сделает его счастливым. Он проклинает себя за каждую секунду, проведенную в разлуке. Томас не может сам понять, почему вообще снова и снова выбирает опасную неизвестность вместо такого любимого, такого родного Ньюта, который всегда рядом. Ему нужно было с самого начала прислушаться к Ньюту. В конце концов, он, как всегда, наступает на одни и те же грабли, а Ньют оказывается прав. Но сколько бы кризисов у них не было, они справляются. Да, жизнь в убежище спокойная, но не беззаботная. В результате привыкаешь к отсутствию опасности, и стресс вызывают какие-то более мелкие проблемы. Иногда даже смешные. Они ругаются из-за немытой посуды, раскиданных вещей или невнимательности к своему же здоровью. Но это необходимые ссоры. Они заставляют чувствовать себя живыми. И они бы не променяли эту жизнь ни на что. Они любят проводить свободное время на берегу океана. Они наслаждаются шумом приходящих и уходящих волн и ощущением теплого песка под ногами, когда размеренно прогуливаются вдоль океана, держась за руки. Затем Томас обязательно поймает момент, когда Ньют меньше всего этого ожидает, и утянет его в воду. Ньют будет ругаться и возмущаться, но Томас не поверит ему ни на секунду, потому что смех Ньюта говорит громче любых слов. И на этот смех невозможно не ответить взаимностью. Ньют улыбается так невероятно ярко, что у Томаса щемит сердце. На какое-то время он глупо зависает, пока Ньют не притянет его ближе к себе для медленного поцелуя. И они блуждают руками по телам друг друга, уже зная наизусть каждый сантиметр. Эти прикосновения почти фантомные, их легко перепутать с ласковыми движениями волн океана, который обнимает их со всех сторон. Отпрянув друг от друга ровно настолько, чтобы все еще слегка касаться губ напротив, они сталкиваются лбами и не могут перестать тяжело дышать. Сколько бы времени не прошло, им все еще мало друг друга. Это ощущение вечной потребности. Прекрасная пытка. Попробовав один раз, ты уже не сможешь отказаться. Возможно, кто-то скажет, что это зависимость, но они оба уверены, что находятся там, где хотят быть. Томас не может поверить, что Ньют реален. Если ангелы существуют, то один из них сейчас находится прямо в его руках. Он смотрит в его затуманенные желанием глаза и крепче сжимает руки, которые обхватывают его талию. За это время у Ньюта появилось пристрастие к легким рубашкам, которые свободно развиваются на ветру и просвечиваются на солнце. Он выглядит так божественно невинно, что Томас разрывается между желанием поклоняться ему и животной потребностью овладеть им как запретным плодом. Но, возвращаясь в настоящее, Томас не может оторвать свой взгляд от того, что он назвал бы самой греховной картиной на свете. Рубашка Ньюта промокла настолько, что фактически полностью облегает его торс, и Томас может рассмотреть каждый миллиметр его бледной кожи. От прежнего невинного вида не осталось ничего, и Томас не может ругать себя за то, что он хочет сделать с Ньютом прямо сейчас. Никто не имеет право осуждать его за это. Поэтому Томас снова целует его, а затем низким шепотом говорит о том, как сильно любит его, и это срывает все тормоза. Не то чтобы Ньют не умел сдерживать себя. О, он, пожалуй, самый терпеливый человек на свете, как минимум потому, что встречается с Томасом. Но то, как близко Томас, заставляет его чувствовать лихорадочный жар внизу живота. Ощущение его крепкого тела под своими руками только подкрепляет это неконтролируемое желание. Боже, как же сильно он любит его широкие плечи, его чертовы руки, которые умудряются одновременно и заботливо, и грубо держать Ньюта. Каждое прикосновение Томаса отзывается электрическим ударом по телу, и это удовольствие заставляет желать большего. А его хриплый от очевидного возбуждения голос влияет на Ньюта словно заклинание, потому что осознание того, что именно этот невероятный мужчина каждый раз выбирает его, хочет его, сводит Ньюта с ума. Поэтому он набрасывается на Томаса, словно утопающий. Прошлый томный поцелуй превращается в мокрый и нуждающийся. Прикосновения становятся настойчивее, а стоны громче. Они ловят каждый желанный звук друг друга ртом, и чувствуют, что умирают от голода. Им нужно больше, больше, больше. Не то чтобы у них никогда не было секса на пляже. Хотя они и не признают этого, но иногда просто невозможно терпеть до их небольшой палатки. И кто знает, может быть, это один из таких вечеров? А может быть, Ньют утащит Томаса за собой в кровать, и Томас последует за ним, словно моряк, загипнотизированный прекрасной сиреной. И тогда это будет еще одна ночь, когда они не смогут оторваться друг от друга. Томас снова забудет на какое-то время о собственном удовольствии, и полностью сосредоточится на том, чтобы заставить Ньюта издавать самые прекрасные звуки, извиваться на простынях и умолять о большем. Томас мог бы вечность находиться в этом моменте, потому что Ньют даже не подозревает о том, как прекрасно он выглядит в собственном удовольствии. Однако ночь длинная, поэтому Ньют не позволит Томасу полностью забыть о своем наслаждении. Он хочет показать Томасу, как сильно его любит. Как сильно нуждается в нем. Как все это время тосковал по его прикосновениям, мечтая однажды стать тем, кого Томас будет видеть каждый раз, когда закрывает глаза. И пусть он никогда не навязывал Томасу свои чувства, это все еще не значит, что он не хотел быть с ним. Тогда Ньют мог только позволить себе представлять, как будет тем, кто целует Томаса, заявляет свои права на него каждым прикосновением и имеет возможность называть его своим Томми. Он думал, это навсегда останется лишь болезненной фантазией. Но теперь он действительно каждое утро просыпается в нежных объятиях Томаса и оставляет на его лице легкие поцелуи, а каждую ночь пространство вокруг них заполняется звуками страстных поцелуев, и дразнящее трение его бедер о заметное возбуждение Томаса в какой-то момент превращается в полное слияние, когда между вами размываются все границы и другой становится продолжением тебя. Одна душа на двоих. Они занимаются любовью так часто, насколько это возможно. Окружающие ненавидят их, потому что палатки только создают видимость личного пространства. Поэтому Галли был первым в очереди за то, чтобы Томас и Ньют были первыми, кому построят настоящий дом. Минхо полностью его поддерживает, потому что: «Не понимаю, в какой момент я дал активное согласие на участие в постельных делах этих придурков». Но это все мелочи, потому что их друзья отдали бы все, чтобы снова и снова видеть их вместе. Они могут поклясться, что нет ничего лучше, чем знать, что эти двое счастливые и влюбленные. Ньют и Томас были созданы друг для друга. Возможно, их души сформировались из одной звезды, и в каждой жизни им суждено разделять жизнь одну на двоих. Иначе невозможно. Потому что любовь такой силы становится палкой о двух концах: она может либо спасти целые миры, либо уничтожить все живое.