Карусель

Тэхён проснулся с чётким ощущением, что сегодня случится что-то важное. Солнце лезло в окно нахально, без спросу, золотило край пододеяльника и его взлохмаченную макушку. В комнате пахло пыльцой, форточка была открыта всю ночь, и ветер принёс с собой запахи цветущих деревьев. Откуда-то издалека доносилась музыка: сосед включал старое радио, кто-то сигналил во дворе, жизнь начинала новый день с такой энергией, что Тэхён не выдержал и сел на кровати, растрёпанный и сонный, но уже улыбающийся. Телефон пиликнул уведомлением. Чонгук: Ты проснулся, доброе утро ☺️ Тэхён: доброе ☺️ Чонгук: Я скоро подойду к твоему подъезду ☺️ Тэхён подскочил так, будто под кроватью сработала пружина. Он не помнил, чтобы одевался когда-нибудь быстрее. Джинсы, которые он накануне вечером бросил на стул, толстовка с длинными рукавами, голубая, под цвет неба, волосы можно и не причёсывать, всё равно в них мгновенно врывается ветер. Он натянул кеды, схватил пару сендвичей и рюкзак, на секунду замер перед зеркалом в прихожей и разочарованно вздохнул. Ну почему у него такие круглые щёки? Почему Чонгук такой красивый всегда, даже когда спит, а он — Тэхён — выглядит как сонный хомяк? — Мам, я гулять! — крикнул он на ходу и вылетел на лестничную плодадку, предпочитая бежать пять пролётов вместо лифта. Чонгук стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу. На нём была чёрная футболка, хотя май едва перевалил за середину, и джинсовая куртка, расстёгнутая, рукава закатаны до локтя. В одной руке он держал телефон, второй поправлял чёлку, которая вечно лезла в глаза. Увидев Тэхёна, он улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только тогда, когда никто не смотрит. Или когда смотрит только Тэхён. — Ты прям быстро. — Сам написал "выходи", — отдышался Тэхён, делая вид, что сердце колотится из-за бега. Только ли из-за бега? — Куда мы пойдём? Чонгук засунул руки в карманы куртки и посмотрел куда-то в сторону метро. Утреннее солнце подкрашивало его профиль в медовый цвет, делая и без того нереальные черты почти призрачными. У Тэхёна перехватило дыхание, но он вовремя притворился, что поперхнулся. — Помнишь, ты говорил, что никогда не был на весенней ярмарке в парке? — Говорил, — кивнул Тэхён, не понимая, к чему клонит Чонгук. — Я купил билеты. — Что?! Чонгук невозмутимо выудил из заднего кармана джинсов два бумажных прямоугольника, помахал ими перед лицом Тэхёна и снова спрятал, прежде чем тот успел выхватить. — Там сегодня аттракционы, — пояснил он, стараясь говорить равнодушно, но уголки губ предательски подрагивали. — Сладкая вата, лимонад, карусели. И солнце обещали до вечера, без дождя. Тэхён стоял и хлопал глазами. В груди разрасталось что-то огромное и тёплое, как надувной шар, который вот-вот лопнет от переизбытка счастья. Чонгук купил билеты. Чонгук запомнил его случайную фразу, сказанную две недели назад когда они возвращались за забытым в школе учебником. Чонгук пришёл за ним в десять утра в воскресенье, хотя сам всегда спал до полудня, если его не будили. — Ты серьёзно? — выдохнул Тэхён. — Кеды завяжи, — вместо ответа сказал Чонгук и, наклонившись, сам потянулся к его ноге. — Упадёшь ещё по дороге. Тэхён отдёрнул ногу, смущённый и одновременно счастливый до головокружения. Кеды он всё-таки завязал Чонгук, пока он сам делал вид, что разглядывает облака. До парка добирались на старом автобусп, который гремел на поворотах так, что закладывало уши. Тэхён сидел у окна, приоткрыв его ровно настолько, чтобы ветер трепал чёлку, и разглядывал проплывающие мимо дома. Чонгук сидел рядом и их плечи то и дело соприкасались на ухабах, и каждый раз оба делали вид, что это случайность. Тэхён смотрел в окно, но видел только отражение Чонгука в стекле. Тот жевал резинку и листал ленту в телефоне, но Тэхён заметил, что экран уже минуты три не менялся. Чонгук тоже смотрел на его отражение. — Яблоки в карамели, — вдруг сказал Чонгук, не отрывая взгляда от стекла. — Ты любишь зелёные или красные? — Зелёные, — ответил Тэхён. — Кислые. А ты? — Красные. Я сладкоежка. Автобус дёрнулся, и Чонгук, не удержавшись, навалился плечом на Тэхёна. На секунду — на одно короткое, пахнущее весной и стиральным порошком мгновение — их лица оказались так близко, что Тэхён разглядел маленькую родинку под нижней губой Чонгука. Он знал о ней, конечно, знал все родинки, веснушки и шрамы наизусть, но сейчас, при дневном свете, в трясущемся автобусе, она выглядела иначе. — Извини, — пробормотал Чонгук, выпрямляясь, и уши его стали пунцовыми. Тэхён ничего не ответил, потому что боялся, что голос дрогнет. Вместо этого он уткнулся носом в приоткрытую форточку и вдохнул май полной грудью. Парк аттракционов встретил их разноцветными куртками детишек и шумом. Где-то играла музыка, громкая и весёлая, из динамиков над кассой. Дети с надувными шарами бегали между скамейками, девушка в фартуке продавала сахарную вату, накручивая розовые облака на деревянные палочки. Аттракционы вздымались в небо металлическими шеями: «Колесо обозрения», «Автодром», «Весёлые горки», которые на самом деле были совсем не страшными, просто быстрыми. — С чего начнём? — спросил Чонгук, оглядываясь, и в его глазах зажглось то самое выражение — когда он забывал быть крутым и правильным и превращался просто в мальчишку, который очень-очень давно не был в парке. Тэхён указал на киоск с сахарной ватой. — С этого. Они купили две порции: розовую для Тэхёна, голубую для Чонгука. Вата таяла на языке раньше, чем успевала коснуться губ, оставляя после себя только сладкое облачное эхо. Тэхён ел неаккуратно — кончик носа и пальцы перепачкались в розовых сахарных нитях. Чонгук смотрел на него и смеялся тихим смехом, который обычно прятал за ладонью. — Ты похож на хомяка, который нашёл сахарницу, — сказал он. — А ты похож на… — Тэхён запнулся, подбирая оскорбление, ничего обидного не придумал и просто сунул остатки своей ваты Чонгуку в лицо. Тот зажмурился и засмеялся громче, и на него обернулись прохожие, но ему было всё равно. — Ладно, ладно, — сдался Чонгук, слизывая сахар с губ. — Яблоки в карамели, теперь их очередь. Давай сначала туда, а потом на карусели с лошадками. Карамельные яблоки продавали в маленьком ларьке, украшенном гирляндами, которые не горели, потому что было светло, но от этого не становились менее красивыми. Тэхён выбрал зелёное — большое, почти с ладонь, густо залитое прозрачной карамелью. Чонгук взял красное. Они вышли к скамейке под старым каштаном, который только начинал распускать свои свечки-цветы, и сели рядом, почти касаясь коленями. — Откуси, — сказал Тэхён, протягивая своё яблоко Чонгуку. Чонгук посмотрел на него внимательно. Солнце падало сквозь молодые листья, рисуя на лице Тэхёна узор из света и теней. Он откусил — совсем чуть-чуть, с верхушки — и скривился. — Кислятина. — А твоё? — спросил Тэхён. — Пробуй. Тэхён наклонился и укусил розовый карамельный бок. Сладко. Приторно-сладко, так, что заныли зубы, но вместе с этим как-то правильно, как если бы весь день был сплошным десертом. — Слишком сладкое, — вынес вердикт Тэхён, жуя. — Нам надо было поменяться. — Но ты же не любишь сладкое, — возразил Чонгук. — Твоё сладкое люблю. Сказал и сам испугался. Слова вырвались раньше, чем мозг успел их отфильтровать, и теперь они висели в воздухе между ними, такие же прозрачные и тягучие, как карамель. Чонгук замер с яблоком в руке. Даже жевать перестал. А потом медленно, очень медленно улыбнулся, и улыбка была не насмешливая, не подкалывающая, а какая-то… удивлённо-счастливая. Тэхён такой у него никогда не видел. — Тогда доедай, — сказал Чонгук тихо и протянул ему своё красное яблоко. Они доели яблоки молча, но молчание было совсем не неловким. Оно было тёплым и густым, как сироп, и в нём можно было утонуть с головой. Потом ещё около получаса гуляли и делали фото в милых шапках- жабках. Позже Чонгук настоял на том, чтобы сначала прокатиться на американских горках. Они были невысокими — для детей и влюблённых парочек, которые любят повизжать. Тэхён не боялся высоты, но когда вагончик рванул вниз, он непроизвольно вцепился в руку Чонгука и сжал так сильно, что побелели костяшки. Чонгук не выдернул руку. Наоборот, переплёл свои пальцы с его и держал всю оставшуюся поездку, даже когда горки замедлились и въехали на финишную прямую. — Ты в порядке? — спросил он, когда они вышли, и посмотрел на их сплетённые руки. Тэхён отдёрнул ладонь, неловко улыбнулся и спрятал её в карман толстовки, чтобы Чонгук не увидел, что она дрожит. Он был в таком порядке, в каком не был никогда в жизни. Кажется, если бы его сейчас спросили, как его зовут, он бы замялся и назвал цвет неба. — А теперь на карусели, — твёрдо сказал Тэхён, чтобы сменить тему. — Самые красивые. С лошадками. Карусель оказалась именно такой, как он хотел: старая, но бережно раскрашенная, с деревянными лошадками в попонах, с золотой трубой органа в центре, который играл весёлую мелодию. Они выбрали две лошадки рядом — белую и серую, встали на стременах и ждали, пока карусель начнёт свой вечный, никуда не спешащий бег. — Когда я был маленьким, — сказал Чонгук, пока музыка набирала темп, — я думал, что если сесть на самую быструю лошадку и закрыть глаза, то можно уехать в параллельный мир. — И что? Получилось? — Нет. Я открыл глаза, а это всё ещё был парк у моего дома. Тэхён засмеялся, запрокинув голову к небу. Ветер раздувал его волосы, и они летели во все стороны, как крылья. Карусель кружила их по кругу, и мир за её пределами превратился в размытый акварельный рисунок: зелёные пятна деревьев, цветные точки людей, сияющая синь неба. — А давай проверим? — предложил Тэхён, перекрикивая музыку. — Что проверим? — Закроем глаза и представим, что мы в параллельном мире. В том, где можно кататься на каруселях вечно и не ходить в школу по будням. Чонгук посмотрел на него сбоку: Тэхён уже зажмурился, смеясь, и веснушки на его переносице казались продолжением солнечных бликов. В параллельном мире, подумал Чонгук, он бы уже взял его за руку. В параллельном мире ему бы хватило смелости сказать всё, что он хотел сказать. В параллельном мире не было бы страха. Он закрыл глаза и сквозь веки увидел красноватый свет солнца. Рядом дышал Тэхён. Пахло старым деревом, бензином от механизмов карусели и тем особенным, только ему присущим запахом — тёплой кожи, клубничного шампуня и чего-то неуловимого, от чего кружилась голова сильнее, чем от любого аттракциона. — Ну что? — спросил Тэхён, не открывая глаз. — Получилось? Чонгук открыл глаза. Они всё ещё были в парке — карусель замедляла ход, музыка затихала, солнце светило ярче. Но что-то изменилось. Воздух стал слаще. Или просто Чонгук наконец-то перестал бояться. — Получилось, — сказал он. — А какой он, параллельный мир? — спросил Тэхён, открывая глаза и глядя на него. В зрачках Тэхёна отражалось небо. — Там очень солнечно, — ответил Чонгук, — и всегда пахнет яблоками в карамели. Следующий час они потратили на всю мелочёвку, которую предлагал парк. Стреляли из водяных пистолетов в тире, выиграв брелок — забавного жёлтого утёнка, которого Тэхён тут же прицепил к молнии на рюкзаке Чонгука. Пили лимонад из высоких пластиковых стаканов с соломинками-двойняшками, и их пальцы соприкасались каждый раз, когда они тянулись к одному стакану. Катались на «Автодроме» и нарочно врезались друг в друга маленькими машинками, смеясь так громко, что инструктор погрозил им кулаком, но тоже улыбался. Смотрели на уличных фокусников, которые глотали огонь и выдували из дыма кроликов. Тэхён купил себе сахарную вату во второй раз — на этот раз зелёную, потому что Чонгук сказал, что зелёная идёт к его глазам, и Тэхён три минуты стоял и переваривал этот комплимент, а потом покраснел до корней волос. — Ты покраснел, — заметил Чонгук с довольной улыбкой. — Это от солнца. — Солнце с другой стороны. — Это ложный загар, — буркнул Тэхён, откусывая огромный кусок ваты. Чонгук на это лишь улыбнулся. Они наткнулись на фотографа, который делал моментальные снимки. Милая старушка с поляроидом, в жилетке с карманами, предложила им «снимок на память о лучшем дне». Чонгук кивнул, не спрашивая Тэхёна, и это было так по-свойски, что у Тэхёна защемило сердце. — Встаньте ближе, — скомандовала фотограф. — Мальчики, ближе! Чонгук шагнул вплотную. Их плечи сомкнулись, и Тэхён почувствовал тепло через ткань толстовки. Чонгук поднял руку и после секундного колебания опустил её Тэхёну на плечо легко, почти невесомо, так, как будто боялся спугнуть бабочку. — Скажите «сыыыр»! — сказала фотограф, и они крикнули. Вспышка. Жужжание. Фотограф подышала на карточку, проявила её и протянула им. На глянцевой бумаге были они двое: Чонгук, улыбающийся во весь рот, с прилипшей к щеке ниткой сахарной ваты, и Тэхён, который смотрел не в объектив, а на Чонгука с таким выражением, будто тот был единственным солнечным светом в этом парке. — Дорого? — спросил Тэхён, доставая кошелёк. — Бесплатно для таких милых мальчишек. Вы напоминаете мне моих внуков, — подмигнула старушка и ушла искать следующую парочку. Тэхён спрятал фотографию в самый потайной карман рюкзака туда, где не было ни учебников, ни ключей, ни мусора. Только самое ценное. Колесо обозрения было последним пунктом программы. Чонгук заплатил за два билета и наотрез отказался брать с Тэхёна деньги — «ты угостишь меня в следующий раз», сказал он, и от этого «в следующий раз» внутри у Тэхёна разлилось такое тепло, будто он выпил глоток горячего шоколада. Кабинка была маленькой, рассчитанной на двоих. Они сели друг напротив друга, но когда колёсо поехало вверх, Чонгук сел рядом — «так ветер не так сильно дует», объяснил он, хотя ветра внутри не было. Они поднимались медленно. Парк уходил вниз, превращаясь в пёструю мозаику: красные крыши киосков, зелёные кроны, серебряные спицы каруселей. Дальше шёл город — крыши домов, лента реки, которая блестела на солнце, как разлитое зеркало. А ещё дальше холмы, и лес, и небо, которое было таким синим, что в него можно было упасть и лететь вечно. — Смотри, — тихо сказал Чонгук, показывая куда-то вдаль. — Там наш район. Тэхён посмотрел. Нашёл школу, свой двор, крышу своего дома, на которую они летом лазали смотреть звёзды. Всё уменьшалось, становилось игрушечным, и от этого казалось, что и проблемы их тоже игрушечные — контрольные, родительские запреты, дурацкие зачёты в школе. Здесь, наверху, это всё не имело значения. — Чонгук, — позвал Тэхён, не глядя на него. — М? — Спасибо. За сегодня. Чонгук молчал так долго, что Тэхён забеспокоился и повернул голову. Чонгук смотрел на него серьёзно, без улыбки, и в его глазах было что-то, о чем он боялся сказать. — Ты знаешь, — начал Чонгук и запнулся. Сглотнул. Пересел чуть ближе, так что их бёдра соприкасались. — Ты знаешь, что я… Кабинка качнулась — колёсо остановилось на самой верхней точке, давая пассажирам насладиться видом. Мир замер. Солнце замерло. — Что? — прошептал Тэхён. Сердце колотилось где-то в горле. Чонгук посмотрел вниз, на свои кеды, потом резко поднял голову и выпалил: — Я купил два билета, потому что не хотел ни с кем другим сюда идти. Только с тобой. Кабинка снова пришла в движение — колёсо поехало вниз, медленно и почти незаметно. Тэхён сидел, боясь дышать. В ушах шумело. Только с тобой. Ни с кем другим. — Чонгук-и, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, как будто он не разговаривал целую вечность. — Не надо ничего говорить, — быстро перебил Чонгук, заливаясь краской. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Не надо отвечать. Или надо? Нет, не надо. Забудь. — Я не забуду, — сказал Тэхён и улыбнулся. Улыбка вышла дрожащей, но самой счастливой в его жизни. — Я не смогу забыть. Я бы тоже не с кем другим не хотел провести такой чудесный день. Они спустились вниз под музыку из киоска, смешную и старомодную. Вышли из кабинки, и Чонгук так быстро зашагал по аллее, что Тэхён едва поспевал. — Чонгук! Чонгук, стой! Чонгук остановился, но не обернулся. Спина его была напряжена, уши горели так, что их было видно за километр. — Ты в порядке? — спросил Тэхён, подходя ближе. — Нет, — честно ответил Чонгук в пространство. — Я только что сказал самую страшную вещь в своей жизни, а ты теперь будешь думать, что я странный. — Я всегда думал, что ты странный, — сказал Тэхён, вставая рядом. — С того самого дня, как ты пришёл в класс в этих своих смешных кроссовках, которые светились в темноте. Чонгук резко обернулся. Глаза его были круглыми и растерянными. — Они были классные. — Они были ужасные. — Тэхён сделал шаг вперёд. Ещё один. — Но ты был… такой. Я запомнил. Они стояли посреди аллеи, а вокруг бегали дети, продавцы зазывали на новый аттракцион, и кто-то громко жевал сахарную вату. Мир жил своей жизнью. Но для них двоих мир замер, точно так же, как на верхушке колеса обозрения. И было в этом что-то правильное и вечное. Чонгук сглотнул. Протянул руку и осторожно, будто спрашивая разрешения, коснулся пальцев Тэхёна и он не отдёрнул. Наоборот, сжал их в ответ. — Пойдём, — сказал Чонгук. Голос его немного дрожал, но улыбка была настоящей. — Последний раз на карусели. Я хочу ещё прокатиться. — А потом? — А потом я провожу тебя домой. — Он помолчал. — И завтра мы снова встретимся. Тэхён улыбнулся так широко, что заболели щёки. И они пошли к карусели, не разжимая рук, потому что теперь — после всех карамельных яблок, сахарной ваты и признания на верхушке колеса — больше не было смысла прятаться. Солнце клонилось к вечеру, но оно всё ещё было тёплым и ласковым. Май пах цветущими деревьями, в парке играла музыка, и два подростка на старой карусели с деревянными лошадками держались за руки — первый раз в жизни — и не могли перестать смеяться. Потому что иногда лучший день в твоей жизни случается не тогда, когда случается что-то грандиозное. А тогда, когда кто-то покупает для тебя билет в парк, смотрит на тебя так, будто ты и есть солнце, и говорит: «Я не хотел бы ни с кем другим». И мир вокруг становится сахарной пыльцой, карамельными яблоками и вечной весной. Тэхён навсегда сохранитту фотографию. И через много лет, когда они уже перестанут быть мальчишками и станут взрослыми, иногда будет доставать её из старого конверта и улыбаться. Потому что тот майский день в парке аттракционов оказался не просто днём. Он оказался началом всего самого важного, что случилось в их жизнях. А началось всё с сахарной ваты, лимонада и двух билетов на карусель.