Симтом любви

      Мы живём вместе. Ну, то есть я живу у него. У меня нет своей вещей, только смена белья и зубная щётка, которую он купил в аптеке. Но меня это не смущает. Зачем мне свой дом, когда есть его? Когда я просыпаюсь и вижу его лицо на соседней подушке? Когда он варит мне кофе по утрам и целует в лоб, даже если я ещё не чистил зубы? Всё идеально. Слишком идеально. Первая странность случается на двенадцатый день. Я просыпаюсь раньше Минхо — впервые за всё время. Обычно он встаёт первым, я слышу, как шумит вода в душе, как звякает посуда на кухне. Но сегодня тихо. Он спит на спине, раскинув руки, и выглядит… другим. Я всматриваюсь. Форма губ. Она изменилась. Верхняя губа была тоньше, я помню, как она ощущалась на моей коже. А теперь они обе пухлые, почти как у девушки. И шрам на брови — откуда шрам? Тонкая белая линия, рассекающая правую бровь. Этого шрама не было вчера. Я клянусь, не было. — Минхо, — шепчу я. Он не просыпается. Я касаюсь его лица — осторожно, кончиками пальцев. Провожу по шраму. Кожа гладкая, но линия ощущается. Она настоящая. — Минхо. Он открывает глаза. Тёмные, как всегда. Сонные, тёплые. — Что? — голос хриплый со сна. — Ты чего так рано? — У тебя… — я запинаюсь. — У тебя шрам на брови. Он поднимает руку, трогает то место. Хмурится. — У меня нет шрама. — Есть. Я вижу. — Сынмин, — он садится на кровати, трёт лицо. — У меня никогда не было шрама. Ты, наверное, просто… не так смотришь. Я смотрю снова. Шрам исчез. Я моргаю. Тру глаза. На брови нет ничего. Гладкая кожа, ровная линия волос. Никакого шрама. — Мне показалось, — говорю я быстро. — Прости. Глупая шутка. Он улыбается, но в его взгляде мелькает что-то быстрое и острое. Беспокойство? Нет. Оценка. Он смотрит на меня не как парень на парня. Как врач на пациента. Но я отгоняю эту мысль. В душе я проверяю своё лицо. Может, это у меня галлюцинации? Может, я схожу с ума? Я смотрю в зеркало — моё лицо, мои глаза, мои губы. Всё на месте. Всё нормально. Но когда я выхожу, Минхо уже оделся и стоит у окна, спиной ко мне. Он поворачивается, и я вижу на его шее родинку. Маленькую, тёмную, чуть выше ключицы. Я не помню этой родинки. Она была там всегда? Или появилась только что? — Ты долго, — говорит он. — Идём завтракать. Я киваю и иду за ним, не отрывая взгляда от родинки. Когда мы садимся за стол, она всё ещё там. Когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щёку, — она там. А после завтрака я замечаю, что она исчезла. Я не спрашиваю. Боюсь услышать ответ.

***

Вторая странность приходит неожиданно, как удар под дых. Мы гуляем по городу. Я держу его за руку и чувствую себя в безопасности, ну, насколько это вообще возможно для человека, который только что видел, как шрам появляется и исчезает. Я рассказываю ему про наш первый поцелуй. Хочу, чтобы он тоже вспомнил этот момент. Чтобы разделил со мной ту магию. — Помнишь, как на набережной? Дождь, фонари, вода чёрная… Ты тогда сказал, что я пахну корицей. Он замедляет шаг. Смотрит на меня с недоумением. — На набережной? — Ну да. Наш первый поцелуй. У фонтана. Точнее, у парапета. Ты меня поцеловал под дождём. Он останавливается. — Сынмин. Наш первый поцелуй был в коридоре. — В каком коридоре? — В кли… — он замолкает на полуслове, и его лицо меняется. Становится гладким, профессиональным, пустым. — В коридоре моего кабинета. Ты плакал после ночного кошмара. Я успокаивал тебя. Ты уронил кружку с чаем, и я поцеловал тебя, потому что не смог сдержаться. Я смотрю на него, и внутри всё холодеет. — Какой ночной кошмар? Какой коридор? Мы никогда не целовались в коридоре. Мы целовались на набережной. Под дождём. Ты помнишь дождь? — Сынмин, — голос Минхо мягкий, почти ласковый. — Дождя не было. В тот день было солнечно. Я помню, потому что солнце светило прямо в окно, и ты щурился. — Нет. — Я делаю шаг назад. — Нет. Ты ошибаешься. Я помню дождь. Я помню, как капли падали мне на лицо. Я помню вкус твоих губ, мокрых, солёных. — Солёных? — он хмурится. — Солёный вкус бывает от слёз, а не от дождя. Я смотрю на него. На его лицо, которое кажется одновременно родным и чужим. — Ты плакал, Сынмин, — продолжает он тихо. — Ты плакал в моём кабинете, потому что проснулся от кошмара. Ты сказал, что тебе приснилось, будто ты в больнице. Будто тебя связали. И ты уронил кружку, и она разбилась, и я испугался, что ты порежешься. А потом я поцеловал тебя. Вот и всё. Я мотаю головой. — Нет. Этого не было. — Было. — НЕТ. Я почти кричу. Прохожие оборачиваются. Минхо берёт меня за плечи, сжимает чуть сильнее, чем обычно. — Сынмин. Дыши. Ты сейчас в порядке. Ты со мной. Всё хорошо. Я дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Постепенно паника отпускает. — Прости, — шепчу я. — Прости. Я просто… я запутался. — Ничего страшного, — он целует меня в лоб. Мы идём дальше. Я сжимаю его руку и пытаюсь убедить себя, что он прав. Что я всё перепутал. Что дождя не было. Что набережной не было. Но я помню. Я помню дождь на своей коже. Я помню запах мокрого асфальта. Я помню, как он наклонился ко мне, и я подумал: «Наконец-то». Это не могло быть ложью. Не могло.

***

Ночью я просыпаюсь от того, что Минхо говорит во сне. Он лежит на спине, голова повёрнута в сторону, и губы шевелятся. Я придвигаюсь ближе, чтобы услышать. — …Сынмин… приём… — бормочет он. Голос чужой. Металлический, что ли. Как будто он говорит через динамик. — Сынмин, ты меня слышишь? Говорит доктор Ли. Вернись. Пожалуйста, вернись. У меня сердце останавливается. Я трясу его за плечо. — Минхо. Минхо, проснись. Он дёргается, открывает глаза. Смотрит на меня мутно, непонимающе. — Что… что случилось? — Ты говорил во сне. Странные вещи. — Какие? Я колеблюсь. Сказать правду? Сказать, что он назвал себя доктором Ли? Что он просил меня вернуться? — Ты сказал, что я тебя не слышу, — выдыхаю я наконец. — Что-то про связь. Он садится, трёт лицо. Выглядит уставшим. Больше, чем обычно. Синяки под глазами стали темнее. — Прости. На работе был тяжёлый день. Пациент… сложный. Видимо, это перекочевало в сон. — Ты назвал себя доктором Ли. Он замирает. — Я так сказал? — Да. — Странно, — он улыбается, но улыбка натянутая. — Наверное, слишком много думаю о работе. Бывает. Я хочу спросить больше. Кто такой доктор Ли? Почему он просил меня вернуться? Куда вернуться? Но Минхо уже ложится, поворачивается ко мне спиной. — Давай спать, Сынмин. Завтра будет новый день. Я лежу в темноте и слушаю его дыхание. Равномерное. Спокойное. Как будто ничего не случилось. Но я знаю, что случилось. И я боюсь.

***

На следующий день мы идём в кафе «Птица». Феликс за стойкой, как всегда, улыбается. Голубые волосы сегодня отливают серебром. Он подаёт мне латте — идеальное сердечко, корица ровным слоем. — Как дела, Сынмин? — спрашивает он. — Нормально, — вру я. — Ты выглядишь уставшим. — Не спал хорошо. Феликс смотрит на меня долго. Слишком долго. В его взгляде появляется что-то, чего я раньше не замечал. Жалость. И страх. — Береги себя, — говорит он тихо. — Пожалуйста. Я киваю, не понимая, почему он так серьёзен. Мы садимся за наш обычный столик. Минхо читает что-то в телефоне, хмурится, убирает его в карман. Джисон сегодня тоже здесь, за соседним столиком. Но он не громкий. Он молчит. Сидит с чашкой кофе и смотрит в одну точку. Я никогда не видел его молчаливым. — Джисон? — окликаю я. Он вздрагивает, поворачивается ко мне. Улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — А, Сынмин! Привет! — голос слишком бодрый, слишком громкий для человека, который только что сидел как статуя. — Как жизнь? Как любовь? Минхо тебя ещё не достал? — Не достал, — улыбаюсь я в ответ. — Это хорошо! Это очень хорошо! — он встаёт, подходит к нашему столику, садится на подлокотник моего стула. Наклоняется близко-близко, и я чувствую запах его парфюма: цитрусы и что-то больничное. — Сынмин, ты сегодня принял свои колеса? — Что? — я не понимаю. Джисон замирает. Глаза расширяются. Он закрывает рот рукой — резко, как будто хочет затолкать слова обратно. — Колеса? — переспрашиваю я. — Какие колеса? — Никакие, — быстро говорит он. — Никакие. Я имел в виду… колёса у машины. Ты машину водишь? Нет? Ну вот. Глупая шутка. Прости. Я пошёл. Он встаёт и почти бегом уходит в туалет. Я смотрю на Минхо. Тот невозмутим, пьёт свой чёрный кофе. — Что это было? — спрашиваю я. — Джисон иногда говорит странные вещи, — пожимает плечами Минхо. — Ты же знаешь. — Он спросил, принял ли я колёса. Это не похоже на «странную шутку». — Сынмин. — Минхо отставляет чашку и берёт меня за руку. — Не ищи проблем там, где их нет. Джисон просто дурачился. Я хочу спорить. Хочу сказать, что Джисон выглядел испуганным. Что Феликс смотрел на меня с жалостью. Что Минхо разговаривает во сне чужим голосом и называет себя доктором. Но я смотрю в его тёмные глаза и чувствую, как мои сомнения тают. Потому что я хочу верить. Я хочу, чтобы всё было хорошо. Я хочу, чтобы он был прав.

***

Вечером, когда мы возвращаемся домой, я вижу его. Стоит в углу комнаты. Такой же, как я. Те же волосы, те же глаза, тот же свитер. Но выражение лица другое — спокойное, почти отрешённое. Как будто он смотрит на меня сквозь стекло. — Кто ты? — шепчу я. Минхо нет в комнате. Он на кухне, греет ужин. Я один. Двойник делает шаг вперёд. — Ты знаешь, кто я, — говорит он моим голосом. Только тише. Как эхо. — Нет. Не знаю. — Посмотри на своё запястье. Я опускаю взгляд. На запястье — красные полосы. Свежие, болезненные. Как следы от верёвок. Или от ремней. Я не помню, чтобы я их получал. — Что это? — мой голос дрожит. — То, от чего ты бежишь, — двойник улыбается. Грустно. — Сынмин. Открой глаза. — Я не понимаю. — Откроешь. Скоро. Он исчезает. Просто перестаёт быть. Я смотрю на пустой угол, и мне хочется плакать. Входит Минхо. — Ужин готов, — говорит он. — Что с тобой? Ты белый как стена. — Ничего, — я прячу запястья за спину. — Просто устал. Он не верит. Я вижу. Но он не спрашивает. Мы ужинаем в тишине. И я знаю — что-то не так.Что-то очень, очень не так. Но я боюсь узнать, что именно.