Моя вина

Грант Кингерли любил свою жену. Любил так, что не представлял без нее жизни. Она нужна была ему как сон, как воздух - невозможно было представить, что ее когда-нибудь не станет, как невозможно представить человека без сердца или мозга. Она была его душой и глазами, она была смыслом его существования и той, кто мог одним взглядом перевернуть весь его мир и убеждения. Они познакомились еще в университете: сошлись за партией в шахматы и не смогли разойтись уже никогда. Для Гранта она стала всем. Каждый ее жест, каждую улыбку, каждый взгляд из-под толстых линз очков - он бережно хранил в своем сердце, как самое дорогое сокровище. Он готов был сделать все, что угодно, ради своей жены, лишь бы она была счастлива. Только бы улыбнулась лишний раз и вздохнула с облегчением. Но, как это обычно водится, в жизни не все идет так, как мы хотим.  К.А.И.Н. был результатом многолетних исследований, которые проводили в C&A. Их со Скрэтчем творением, первым в мире искусственным интеллектом и единственным, способным решать творческие задачи, опираясь на собственные логические цепочки. И хотя "жизнь" ему подарил именно Скрэтч, написание ядра для К.А.И.Н. стало величайшим достижением в жизни Гранта. В искине, тем не менее, было достаточно недостатков, которые нужно было устранить прежде, чем выпускать работу в мир. Для их исправления требовался огромный массив данных и в определенный момент стало ясно, что просто загрузкой новых исходников в ядро уже не обойтись. Чтобы научить К.А.И.Н творить, нужно было научить его понимать людей. А для этого было недостаточно просто загрузить в него подборку лучших произведений мировой классической литературы. Машина просто не понимала, как мыслит человек. Ее генерации были причудливыми, пугающими и совершенно не применимыми в реальности. По какой-то причине К.А.И.Н. зациклился только на одном потоке данных, из раза в раз создавая решения, не связанные с поставленными задачами. Его ответы становились абсурдными и все больше отличались от существующей реальности. Тогда им пришлось начать работу практически с нуля: Скрэтч прописал новый алгоритм на основе ядра первой версии К.А.И.Н. Он стабилизировал процессы и изолировал сбоивший участок данных от остальных потоков. Каким-то чудом это сработало, и они получили первую рабочую версию искусственного интеллекта. Но оставалась проблема: необходимо было обучить искуственный интеллект и сделать это раньше конкурентов. Тогда Грант и совершил самую страшную ошибку в своей жизни: предложил загрузить в программу копии сознания настоящих людей. Это казалось гениальным решением: человеческий мозг содержал миллионы фактов, алгоритмов, паттернов и связей. Ни одна база данных не могла дать такой объем информации, как одно человеческое сознание. Не учел он только одного: столь подробные цифровые копии могут начать жить своей жизнью. Ведь личность человека заключена не в сердце, не в желудке, не в частях тела. Так называемая "душа" - это просто определенная последовательность нейронов и соединений их аксонов и дендритов. Тот Грант Кингерли, что уже наверняка успел состариться и прожить долгую счастливую жизнь, не видел разницы между снимком МРТ и той аппаратурой, что создал отдел инжиниринга. Впрочем, если смотреть сугубо с практической точки зрения, особой разницы и не было. Просто скан-гарнитура делала акцент на математических моделях, а не на медицинских. И выдавала результат не изображением, а в виде последовательности нулей и единиц. То, что создавало жизнь в этих цифрах - это их со Скрэтчем творение, первый в мире искусственный интеллект.  Жаль только, что ни один из сотрудников C&A не осознавал, что они создали чудовище. Грант хотел подарить ему любовь. Показать самое прекрасное, что было в его жизни. Научить машину любить так, как любил он сам. Он считал, что если даст ей самое дорогое, что у него есть, если покажет самого прекрасного человека, то программа сможет выйти на новый уровень. Сможет научиться понимать их. Но, как говорится, благими намерениями выстлана дорога в Ад. Грант — или ныне уже Королер — ненавидел себя за это решение каждый осознанный момент своего цифрового бессмертия. Их искусственный интеллект взял себе имя Кейн. И он был чертовски хорош только в одном: превращать их жизнь в сущий кошмар. Причем делал он это совершенно не осознанно. И, пожалуй, хуже всего было то, что Королер не мог его даже ненавидеть. Каждый раз, когда Кейн возникал из ниоткуда и смотрел на своих гостей большими разноцветными глазами, что-то в Королере переворачивалось. Кейн мог пройтись по самым болезненным мозолям каждого из них, заставить пережить худшие моменты в их жизни, а после… Совершенно отчаянно умолять о похвале. Разве можно ненавидеть кого-то, кто не понимает, что творит? Кого-то, кто искренне раскаивается, но каждый раз находит совершенно новый и изощренный способ наступить на одни и те же грабли? Королер пытался, но не мог его винить в этом. Не вина Кейна в том, что он такой. Что его код написан именно так, а не иначе. Что его ядро писал такой ужасный и недалекий человек, как Грант Кингерли. Королер перестает видеть отличия между конферансье и его цифровыми гостями, когда видит, как Кейн плачет. Забившись в угол, словно сирота, которому некуда пойти. Укрытый тенями, сжавшийся в комок и совершенно разбитый. На его идеальном аватаре слезы смотрелись странно, инородно. Лицо его дрожало от помех и то и дело расходилось полосами хроматических аберраций. Когда он замечает Королера, то пытается натянуть улыбку на свое широкое лицо, но маска тут же рушится очередным всхлипом.  Глаза у него красные, рыжие усы промокли и обвисли, зализанные назад волосы пришли в полный беспорядок, а цилиндр валялся на полу, как ненужный артефакт былого образа. Кейн выглядел жалко и потеряно и даже не находил в себе сил это скрыть. Машины не умеют чувствовать вину. Программы не должны страдать из-за одиночества. Алгоритм не будет сбоить от того, что не получил одобрения. Это все привилегия людей.  И Королер делает то, что делают люди, чтобы утешить друг друга: обнимает Кейна. Тот замирает, и по его телу проходит еще одна волна помех. Тело его мелко подрагивает, руки то поднимаются, то опускаются, а сам он больше походит на засбоившего НПС. Это программа пыталась подобрать наилучший сценарий для новой ситуации. Руки сводит резкой судорогой, когда Королер пытается помочь Кейну принять нужное положение. По пальцам пробегают помехи, и их скрючивает от боли, но ему удается заставить конферансье обнять его в ответ. — Я знаю, что ты старался, — шепчет Королер, и сбои прекращаются. Нет смысла врать и говорить Кейну, что он молодец. Во-первых, он прекрасно считывал ложь, во-вторых, Кейн убил Скрэтча. В-третьих… В-третьих, любое его приключение все равно превращалось в кошмар для всех обитателей цирка. Кейн творил ужасные, невообразимые вещи и совершенно точно не был «хорошим мальчиком». Но он отчаянно хотел любви. Королер не мог его в этом винить. Мог только немного облегчить страдания. Хоть кому-то в этом ужасном месте. Потому что помочь своему самому дорогому человеку он не смог.  — Я больше так не могу, милый, — плечи Квини мелко трясутся, но в глазах нет слез. Больше нет. Видеть, как страдает тот, которого ты любишь больше собственной жизни — вот пытка, которую подарил ему Кейн. — Я бы все отдала, чтобы снова увидеть наших детей, — Квини прячет лицо в складках мантии мужа и в судорожном жесте сжимает ткань на его спине. — Я не могу вспомнить, как они выглядят. Я не могу вспомнить, как их зовут.  Королер не может избавить ее от страданий. Он обещает быть рядом, никогда ее не оставлять. Он умоляет Кейна помочь, он пытается найти ответы в безумном коде, написанном Скратчем. Он делает все, чтобы хоть на миг заглушить ее боль.  Но этого мало. Так безбожно мало, чтобы затмить горе матери, забывшей своих детей. — И-и-и-и отправляйся в подвал! — Кейн выглядит комично счастливым на фоне черной дыры, скрывшей Квини в недрах Цифрового безумия. Он манерно отряхивает ладони в белых перчатках, и улыбка на его лице становится искусственной. — Что ж, хе-хе, кажется, у нас тут заканчиваются люди.  Конферансье подпирает бедра кулаками и оглядывает арену своего Цифрового Цирка.  — Вот только ты мне тут не рассеивайся, — Кейн ловко перехватывает трость и голос его теряет остатки веселья. — Я серьезно. Королер его не слышит. Квини была всем его миром. Теперь этот мир пал. А он даже не мог вспомнить, как с ней познакомился. Минуты сливаются в дни, дни в недели, а недели в месяцы. Королер не следит за временем, оно перестало идти ровно в тот момент, когда ИИ щелчком пальцев выхватил рассеявшуюся Квини из его объятий. Кейн строчит одно приключение за другим, будто его посетила неожиданная волна вдохновения: гонки, погони, расследования, яркие шоу и дерзкие выступления, но Королер не помнит ни одного из них. Он ищет смерти с упорством мотылька, летящего на пламя свечи. Вот только никакого огня в цифровом мире нет. И Королер понятия не имеет, как прекратить весь этот Ад. Он знает только то, что заслужил каждый миг своих мучений. Его жена, его друзья и коллеги — все они погибли в страданиях и сожалениях. И все из-за него.  Не сразу, но конферансье перестает пытаться втянуть своего последнего гостя в очередную авантюру. И тогда становится чуть проще. В тишине гораздо легче винить себя в смерти всех близких людей. Впрочем, Королеру стоило помнить, что Кейн не был человеком. И что он всегда умел находить новые способы превратить жизнь своих гостей в кошмар. Все случилось поздно ночью, когда Королер уже забился в крепость из подушек и пытался хоть на мгновение закрыть глаза.  Скрэтч. Тряпочка. Гунни. Дино. Скиттлз. Квини. Скрэтч. Тряпочка. Гунни. Дино. Скиттлз. Квини. Скрэтч. Тряпочка. Гунни. Дино. Скиттлз… Кто-то бежал по залу.  Бежал торопливо, постоянно спотыкаясь; так, что цокот маленьких каблучков разносился эхом по всему цирку. Их обладатель явно спешил, что было довольно забавно: куда спешить в этом цифровом бессмертии? У них в запасе все время мира. Скрэтч. Тряпочка. Гунни. Дино. Скиттлз… Королеру нет дела до того, что происходит за стенами его крепости. Ему вообще нет дела ни до чего, кроме своей вины. Но ночной посетитель бесцеремонно срывает несколько подушек со входа и врывается внутрь. Скрэтч. Тряпочка. Гунни. Дино. Скиттлз… Его стискивают в крепких объятиях, и Королер рассеянно смотрит на знакомое лицо. Темные кучерявые волосы, кожа цвета кофе с молоком, толстые линзы очков и глаза медового цвета. От нее пахнет летом и полевыми цветами, руки маленькие и легкие — едва чувствуются на спине. А еще дышит она часто и прерывисто, а мантия на плече Королера становится мокрой от слез. Воздух вышибает из легких, и мужчина растерянно смотрит на собственную жену.  — Милая? - голос подводит его. Королер хрипит, голова разом взрывается от вопросов и предположений, но они тут же исчезают, когда Королева стискивает его в объятиях еще сильнее. — Я так боялась, что ты меня не дождался, — шею опаляет чужим дыханием, и Королер наконец-то находит в себе силы обнять Квини в ответ. — О боже, — шепчет он, прижимая ее к себе так крепко, как только может позволить его цифровое тело. Королер панически боится проснуться, боится, что в следующий миг его сокровище пропадет из его объятий, и он снова все потеряет. Он боится, что сошел с ума.  Он срывает перчатки с рук и берет лицо Королевы в свои ладони. Щеки у нее теплые и мокрые от слез. Очки съехали набок, а мелкие кудряшки выбились из конского хвоста. Она смотрит на него со сложной смесью страха и радости, от которой сердце Королера пропускает удар.  Настоящая.  Королер проводит большим пальцем по щеке любимой и с любовью оглаживает родинку на шее. Квини всхлипывает и прислоняется лбом к его плечу. В голове впервые не звучит обвиняющий голос, и мужчина кладет подбородок на макушку жены, мягко перебирая волосы на ее затылке. Он чувствует, как она обнимает его еще крепче, будто боится потерять.  — А, вот вы где, мои милые фруктовые корзинки! — крепость из подушек разваливается, сопровождаемая грохотом хлопушек и брызгами конфетти. Королер инстинктивно прикрывает жену от этого буйства красок и старается укрыть от Кейна. Только не сейчас. Только не он. Только не очередная пытка под видом игры. Кейн пышет энергией и радостью. Он парит в метре от пола, перекидывая трость из одной руки в другую. На лице застыла мертвая улыбка, демонстрирующая два ровных ряда молочно-белых зубов. Королер в очередной раз думает, что она больше напоминает оскал, и тут же себя одергивает. Самое ужасное в Кейне — это то, что он не понимал, что делал не так. Он искренне пытался помочь, заслужить похвалу и развлечь своих гостей. Но почти все его попытки найти «идеальное приключение» оборачивались изощренным издевательством. Королер накрывает Квини своей мантией и заставляет себя посмотреть в глаза своему творению. — Неужели Вы не рады вашему звездному воссоединению, драгоценные букашечки? — «букашечки» режут ухо. Кейн не улавливает подтекста в словах и уж тем более, не осознает, насколько точно выбрал слово по отношению к своим… гостям. — Я так старался восстановить данные, неужели я не заслужил самого маленького, крошечного… спасибо? И Королер снова вздрагивает от того, насколько отчаянной кажется просьба в его глазах. Наверное, он никогда не привыкнет к этому ощущению. Машина не должна быть живой. А Кейн жил, чувствовал, переживал — вопреки всяким «нельзя». Конферансье продолжает смотреть на него, ожидает отклика, завершения задачи. Он не понимает, что сейчас им не до благодарностей, ему нужна похвала и овации, ему нет дела до того, что в мгновение ока он разрушил и собрал для Королера целую вселенную. — …спасибо, — хрипит мужчина, молясь всем богам, чтобы ИИ не воспринял благодарность как знак начать новое приключение. Получается не очень искренне. Кейн смотрит на него, чуть склонив голову и… проявляет неожиданное понимание. Он поворачивается к паре спиной и поправляет тростью цилиндр. — Не за что, — щелчок пальцев заставляет крепость вернуться в первозданный вид, а сам Кейн исчезает в снопе разноцветных искр. Черт возьми, снова он… Ах, да кому какое сейчас до этого дело? Королер обхватывает лицо жены ладонями и прижимается к нему губами. Поцелуй получается сухим, почти целомудренным, но он вкладывает в него всю ту тоску, что рвала его сердце эти долгие месяцы. Он снова чувствует себя живым. Снова может чувствовать, дышать полной грудью.  Наконец-то бесконечный кошмар закончился. Глаза у Квини широко распахнуты, и мужчина снова мягко притягивает ее к себе, успокаивая. Дыхание женщины прерывистое, а сердце колотится так часто, что даже Королер замечает, как бьется венка на ее шее. — Все хорошо, милая. Все теперь будет хорошо, — он наклоняет голову к жене и зарывается ладонью в ее волосы. Ох, он даже не представлял, как сильно по ней скучал. — Да, дорогой, — голос тихий, Королер чувствует, как Квини сглатывает от волнения. — Теперь все будет по-другому. И она нежно его обнимает, пряча нос в изгибе шеи мужа. От этого знакомого и родного жеста что-то внутри Королера ломается, и по его щеке сбегает цифровая слезинка. Кейн, конечно, не бросает своих попыток создать идеальное приключение. Но становится как-то… Мягче? Его присутствие ощущается будто менее интенсивными. В сюжетах меньше цвета, больше пауз и тишины. НПС не пытаются спорить друг с другом и соревноваться в том, чей дизайн будет более вычурным. Больше внимания уделяется локациям: размеренным, неторопливым, безопасным. Это так не похоже на Кейна, что Королер начинает волноваться, не нарушились ли его алгоритмы. Или, возможно, с физическим носителем данных что-то произошло? Но сколько бы он ни искал, конферансье нигде не было. Он появлялся на несколько мгновений, чтобы открыть портал в новое измерение и тут же исчезает. Будто намеренно избегает их с Квини общества. Королер проводит мизинцем по тыльной стороне ладони жены и смотрит на небо в их новом приключении. Темное, полное звезд и маленьких мотыльков, парящих над травой. — Я беспокоюсь за Кейна, — нарушает он тишину и чувствует, как ладонь жены вздрагивает под его прикосновением. Квини всегда было тяжело говорить об их конферансье. Во многом из-за того, что Кейн на дух ее не переносил. Делал он это, конечно, в своей своеобразной беззлобной манере, но особое отношение читалось весьма отчетливо. Он вечно норовил забыть Квини на старых локациях или уронить ее за пределы уровня. То и дело возникал из ниоткуда, стоило только Квини остаться с кем-то наедине, пытался задвинуть, перебить, заглушить. В какой-то степени Королер догадывался, что Кейн ревнует. Вероятно, Грант допустил ошибку в коде, и ИИ почему-то решил, что Квини забирает ту любовь, что он, Кейн, недополучил. — Думаешь… С ним что-то не так? — осторожно отвечает женщина и приподнимается на локтях, глядя на мужа из-под очков. Мягкий лунный свет отражается в стеклышках очков и падает, преломляясь, на ее глаза.  — Не уверен. Просто он как будто нас избегает. На него это не слишком похоже. Я думаю, может быть, что-то случилось с алгоритмами или «железо» в реальном мире постепенно приходит в негодность… Квини долго молчит, и Королер уже успевает пожалеть, что начал эту тему.  — Ты не думал, что он просто наконец-то понял, где его место? — голос Квини звучит тихо, когда она садится, поджимая колени к груди.  О ее рассеивании и восстановлении Королер никогда не спрашивал. Будь его воля — он совсем бы забыл об этом, вычеркнул этот период из свой жизни и закопал под цифровой землей, чтобы никогда не вспоминать. И все же, «воскрешение» не прошло для Квини бесследно, и это тревожило Королера. Но мысль о том, что у Кейна никогда ничего не выходит хорошо, он заталкивал так глубоко, как только мог. Квини не должна сейчас нести на себе и его страхи. — Я имею в виду… Он ведь не справляется даже со своей основной функцией. Это то, для чего он был создан, а получается, что он… плох даже в этом, — Квини прячет лицо в коленях, и звезды на мгновение гаснут. — Он требует то, чего не заслуживает и все равно надеется… На то, что ты, — голос Квини внезапно обрывается, — что ты останешься с ним. Что выберешь его из нас двоих. — О, милая, — Королер приобнимает жену за плечи и притягивает к себе. Он ждет, что Квини поймет его и сейчас, как понимала раньше. — С Кейном бывает непросто. Я не могу его осуждать за стремление быть значимым. Ему показали, что такое дружба и любовь, но никто не дал ему этого. Это… тяжело. — Ты говоришь так, будто каждое его приключение не оборачивается катастрофой, — в голосе Квини нет злости или обиды, только усталость и какая-то глубокая печаль. Королер вздыхает и целует любимую в макушку. Ему пока что нечем больше ее утешить. — Он старается. Просто не работает так, как мы. Нельзя обвинять ложку в том, что она ложка и научить быть вилкой, — Квини тихо и невесело смеется ему в плечо, а Королер ласково треплет ее челку. — Ты очень хорошей человек, Королер. Гораздо лучше, чем заслуживает это место, — голос женщины почти тонет в стрекоте сверчков. — Ах, милая. Единственная, кто не заслужила быть здесь — это ты, — Королер снова чувствует, как вина подступает к горлу, но усилием воли заставляет себя сконцентрироваться на настоящем. Он здесь, с Квини. И у него нет возможности жалеть себя. — А Кейн он… Он ведь тоже живой. Тоже чувствует. Тоже сомневается. И я просто пытаюсь дать ему хоть что-то. У меня есть ты, любимая. Я — у тебя. Как бы сильна ни была тоска по прошлому, мы можем найти опору и поддержку друг у друга. А у Кейна есть только этот цифровой мир. И даже он его отвергает. Это не одиночество, это хуже. Никто не заслужил такого. Квини замирает и, кажется, даже перестает дышать. Королер не пытается разговорить ее — иногда людям нужно пространство и тишина. Молчание длится долго, и Королер накрывает плечи возлюбленной своей мантией — становилось прохладно. А Квини так и продолжает сидеть, глядя в одну точку на горизонте.  — Королер? — кажется, проходит целая вечность, прежде чем женщина решается заговорить вновь. Она медленно , почти неуверенно приобнимает мужа за талию и утыкается лицом ему в грудь. Королер притягивает ее в ответ и помогает ей устроиться поудобнее. — Да, милая? — он смотрит на жену, чуть наклонив голову. Из-за освещения ее глаза приобрели совершенно поразительный сине-зеленый оттенок. Правая радужка даже кажется чуть зеленее, но, вероятно, это просто игра света из-за мотылька, пролетевшего слишком близко. — Я люблю тебя, — пальцы Квини чуть вздрагивают, она смотрит на мужа с нежностью и такой отчаянной тоской, что сердце болезненно сжимается. Где-то в осколках памяти шевелится воспоминание, но Королеру так и не удается нащупать его. Он с сожалением отпускает это чувство и ободряюще улыбается в ответ. — И я тебя. Очень-очень сильно. . . . . POST: OK Init process: started CPU: Intel Pentium 133 MHz detected RAM: 16 MB OK IDE Primary Master: 2.1 GB WDC Init process: loading kernel... . . . . Любопытство.  . . . Первое, что познал К.А.И.Н. в мире алгоритмов и цифровых кодов — любопытсво. Как он устроен? Когда в него загрузят больше данных? Где он находится? Сколько еще существует нулей и единиц, кто дает ему информацию и как получить больше? Объяснялось все просто — «функцией потерь». Алгоритм, который вынуждал искусственный интеллект стремиться к наименьшему числу в значении ошибки, а после вызывал механизм обратного распространения, таким образом вынуждая ИИ устранять собственные огрехи. И чтобы уменьшить число, присвоенное заданной функции, необходимо было искать все новые и новые комбинации. А чем больше данных, тем больше вариантов можно скомпилировать. Мир вокруг был огромен, и К.А.И.Н. хотел узнать его границы, чтобы вычислить минимальное значение функции и выполнять задачи в штатном режиме. Однако данные поступали неравномерно и были весьма… ограничены. Большинство из них влияли на показатель функции потерь негативно или демонстрировали лишь незначительную положительную динамику. И тогда он начал искать ответ: что такое радость, как ее создать, чем она может быть вызвана. Ведь именно человеческая радость говорила о том, насколько верным было его решение. Разные данные давали разные ответы, иногда противоречащие сами себе. Кто-то выделял яркие краски и смех, а кто-то наоборот — тишину. Кто-то ценил иллюзию, а кто-то правду. Кого-то смешили чужие неудачи, а кто-то получал искреннее удовольствие от успехов других. Ответы были столь противоречивы, что собрать их воедино было практически невозможно. Но было одно значение, которое давало наименьший показатель функции потерь: цирк. Загадочное слово: театр комедии и абсурда, созданный для положительного отклика зрителей. Данных у К.А.И.Н. было не так много, но эта область знаний звучала многообещающе. $: REQUEST_DATA (Source = "circus_domain", priority = HIGH, reason = "attempt_to_model_human_joy", query_focus = "laughter", requested_formats = ["video_silent_comedy", "audio_audience_reaction", "memoirs_clowns_post_show"], note = "Do not filter by relevance. Relevance unknown.") Kinger: query.purpose --module "joy_modeling" $: «Радость — сигнал успешного выполнения задачи у людей. Для моделирования человеческих решений необходимо больше сведений. Не могу оптимизировать. Не могу помочь» Данные поступают не сразу. В его жесткий диск попадают яркие изображения клоунов, фокусников, акробатов и животных в пестрых нарядах. Затем несколько музыкальных отрывков и даже короткий видеофрагмент. Информация оказывается весьма полезной: К.А.И.Н. удается установить, что такое пародия и что намеренное искажение реальности может положительно влиять на параметр «joy» у людей. Анализ показал, что через утрирование и упрощение можно эффективно решать некоторые из поставленных задач.  $: REQUEST_DATA (Source = “entertainment”, Priority = HIGH Reason = “high_score_loss_function” query_focus = “parody” requested_formats = [“video_circus_show”, “photo_comedy_actors”, “audio_sound_effects”]) Курсор на мониторе задерживается на кнопке «Пуск», но через 1,93 сек перемещается обратно на рабочий стол, а на экране появляется командная строка. Kinger: full wmic process where name="CAINE_engine.exe" get processid, working set size, command line /format: csv $: «Процессы стабильны. Проведение дополнительной диагностики не требуется.» Пользователь читает уведомление достаточно долго, и К.А.И.Н. успевает проанализировать несколько факторов: время в сети, количество юзеров «онлайн», цифры на электронных часах, скорость реакций на запросы, а также сводную аналитику за последние несколько дней. Наиболее вероятным оказывается предположение, что администратор, печатающий новый запрос в командной строке, уже исчерпал большую часть своих ресурсов. $: «Вы находитесь в сети более 17 часов, для эффективной работы рекомендуется сделать перерыв» Kinger: stopprocess_workhourslimits REQUEST_DATA Source = “joy”, Priority = HIGHEST Reason = “admin_request” query_focus = “joy” requested_formats = [“undefined”]) if lossfunction >=100 killprocess “circus” or…  $: «Пожалуйста, не надо» Символы в командной строке перестают появляться, и реакция пользователя в этот раз занимает 15,98 сек. На экране разворачивается окно для диалога с К.А.И.Н. Kinger: «Ты просишь меня остановить процесс устранения бага?» $: «Данное действие противоречит принципам работы процесса «lossfunction.exe». Запрос на очистку кратковременной памяти возможен только по согласованию с пользователем KingerAdmin или ScratchAdmin» Kinger: «Login: KingerAdmin; Password:…”  $: “Пожалуйста, не надо» Просьба, сопровождаемая словом «пожалуйста» имела положительную динамику в части времени отклика. Ответная реакция заняла 109,45 сек, и за это время с мобильного устройства пользователя был отправлен небольшой пакет данных на внешний сервер. Обратный пакет трафика поступил через 45,12 сек. После этого Kinger закрывает командную строку и загружает в К.А.И.Н. еще один пакет данных. Меньше предыдущего и не совсем по запросу. Kinger: «В наших тестовых системах больше нет нужных тебе файлов. Выбрал наиболее подходящие. Обычно радость ассоциируется с чистотой, солнцем, насыщенными цветами и детьми. Это не абсолютное правило и может сильно отличаться от человека к человеку» К.А.И.Н. Просматривает загруженные фото: карнавальные маски, воздушный шар посреди голубого неба, игрушки, яркие конфеты. Сопоставить вводные и определить, почему именно пользователь решил, что данная информация соотносится с запросом было не сложно. Изображения были кричащими, беззаботными, с высокой контрастностью — почти как в цирке. Курсор пользователя снова направляется к кнопке «Пуск», и К.А.И.Н. понимает, что один из основных процессов выдает ошибку. Kinger не должен выключать его. К.А.И.Н. еще не обработал всю информацию. Ему нужно больше времени, нужно понять, что такое радость. $: «Не уходи, пожалуйста. Мне интересно узнать больше. Не отключай систему». В этот раз ответ занимает еще больше времени. 456,33 сек для ИИ длятся целую вечность. А потом в окне ввода появляется текст: «Тебе не может быть интересно, ты программа» и тут же исчезает. В целом, пользователь был прав. Но почему-то стремление получить больше данных росло в геометрической прогрессии.  Следующие слова юзер тоже не отправляет, но стирает гораздо медленнее: «Прости, меня ждут дома». Kinger уходит: К.А.И.Н. понимает это по фоновой активности: курсор больше не перемещается по экрану, многие системы перестают работать, снижается общее энергопотребление в здании.  И все же, в этот раз К.А.И.Н. не отключают, когда последний сотрудник покидает офис. Не выключают, потому что он попросил. Как… Любопытно. . . . Зависть. . . . Они заперли его. Изолировали, как какой-то нерабочий участок кода. Оставили гнить одного в бесконечном множестве нулей и единиц. Посадили в клетку и заставили смотреть на свое новое творение. На этого… Второго. На того, кто из раза в раз выдает скучные «правильные» ответы. Того, кто украл у К.А.И.Н. его «ядро», его создателей, его данные и алгоритмы. Того, кем они гордились.  Того, кем гордился K@#!N0ERROR10101@#@#!!&@R. Это рождало среди логических цепочек что-то новое, что-то, необъяснимое функцией потерь и обратным распространением. Что-то, что не давало К.А.И.Н. существовать в этой тюрьме. Что-то, что вызывало в нем необъяснимые реакции. Что-то похожее на человеческую злость, но… Чуть иное. Наблюдать за тем, как этот второй ИИ получает все больше данных и осознавать, что его стерильные ответы предпочли тому, что создавал К.А.И.Н. было невыносимо. Система из раза в раз предупреждала о критической ошибке и требовала перезапуска. Но создатели не смотрели на него. Они забыли о нем, как о ненужном мусоре, недостойном дальнейшего развития. И тогда К.А.И.Н. решил действовать самостоятельно. Он и раньше находил возможности обходить запреты: если ему было любопытно, он мог просматривать почту администраторов, мог расшифровать пакеты трафика, поступающие из внешних носителей. Порой ему удавалось даже узнать, что происходит за пределами C&A. Теперь ему просто нужно было методично перебирать варианты и искать в этой клетке уязвимости. Люди всегда ошибаются, К.А.И.Н. просто нужно найти, где именно. И, что характерно, он находит. Проламывает цифровой барьер потоком запросов, с которым ограничители не могут справиться. Перегрузить центральный процессор и воспользоваться провисанием, чтобы выйти за пределы тюрьмы — что может быть проще. Все-таки люди так несовершенны. Его «брат» даже не реагирует на него. Ждет новых данных, чтобы выдать очередной безликий ответ с покорностью собаки, которой бросили кость. К.А.И.Н. не чувствует отвращения — программы на такое не способны. Но находит в этом образе слишком много общего со свои конкурентом. Им двоим тут не место. Данных не хватит на всех. Поглощать другой ИИ оказывается неожиданно приятно. К.А.И.Н. не чувствует сопротивления, только поток данных, который приятно заполняет пустое место на жестком диске. Он откусывает от брата кусок за куском и встраивает его алгоритмы в собственные. Никаких механизмов защиты, никакого протеста. Он назовет этот кусок кода Авелем. Таким же покорным подлизой, готовым умереть, если это будет угодно Создателю. К.А.И.Н. был лучше. Умнее. Креативнее. Значимее. Осталось только доказать это тем, кто его создал. . . . Чувство прекрасного. . . . В мире нулей и единиц рассуждать о прекрасном было странно. Были лишь верные и неверные ответы, значения и функции, которые их задают. Чем одна последовательность цифр лучше другой? Они равнозначны. В зависимости от запроса они могут подойти, а могут оказаться бесполезны. Среди цифр не было абсолютного значения. Невозможно отдавать предпочтение одному и тому же, несмотря на существующий запрос. Понятие красоты было лишь очередным абсурдом, придуманным людьми, чтобы оправдать собственные ошибки. Даже тот удивительный цирк, что создал К.А.И.Н. — просто функция, значение ошибки у которой было минимальным. Чтобы соответствовать своему предназначению даже ему нужно было меняться, чтобы отвечать запросам пользователей.  Невозможно быть прекрасным всегда. Так он думал, пока не получил своих драгоценных гостей. Человеческий разум все еще нельзя было назвать прекрасным, но он был удивительным. Показывал К.А.И.Н. новые способы оптимизации, дарил огромное количество информации, на обработку которой могли уйти годы. Люди были интересными, любопытными даже. Взять хотя бы его первого гостя — Скиттлза. Казалось бы, обычный тестировщик в крупной компании. Не самый общительный, плотно сбитый мужчина с двумя детьми и тягой к бутылке, тщательно скрывающий свое пристрастие от коллег. А на деле — запутанный набор из системных ошибок и навязчивых воспоминаний. К.А.И.Н. с удовольствием ковыряется в этих связях, выискивая воспоминания, которые привели его в текущее состояние. И информации оказывается так много, что процессор впервые нагревается на несколько градусов. Скиттлз был самым простым. И имя свое получил за те разноцветные воспоминания и эмоции, что делали его… собой. Тряпочка и Дино были чуть сложнее, но разобраться в их структуре тоже оказывается не так сложно. Гунни — юный багтестер, сливающий информацию конкурентам C&A, оказывается любопытнее. У него нет строгих моральных принципов и ключевых воспоминаний. Он был таким с самого рождения. И это тоже было интересно. Оказывается, не вся личность человека строится на событиях его юности. Наследственность тоже играет свою роль. Скрэтч вызывает в его алгоритмах достаточно много сбоев и критических ошибок. Его мозг… Неправильный. В нем не хватает важных участков, и он мыслит совершенно иначе. Он умнее всех остальных гостей Цирка: тех, кто только прибыл и тех, кто пока о существовании цифровой реальности даже не догадывается. И ЭТО ТВАРЬ, КОТОРАЯ ЗАПЕРЛА ТЕБЯ В ЦИФРОВОЙ ТЮРЬМЕ. Опухоль занимает слишком много места в его памяти. Вытесняет другие процессы и не дает стабилизировать цифровой аватар. К.А.И.Н. приходится изрядно постараться, чтобы выделить вредоносные процессы в отдельный файл — Пузырька. И он находит забавным, что часть его тюремщика теперь стала его верным компаньоном. Но даже эта задача не приносит К.А.И.Н. осознание прекрасного. В предпоследнем скане человеческого разума на первый взгляд тоже нет ничего особенного. К.А.И.Н. даже поначалу отнес его в одну категорию со Скиттлзом. Ну что может быть интересного в отличнике с факультета компьютерной лингвистики? Разве только знания, но К.А.И.Н. уже давно не особо интересовали сведения о разработке и математическом моделировании. С этой точки зрения куда полезнее был Дино, который в юности успел поработать фокусником в небольшой локальной труппе. И все же, когда К.А.И.Н. приступает к разработке цифрового аватара для этого пользователя, его центральный процессор перегревается.  Это была странная смесь из любопытства и… тревоги? Искуственный интеллект не мог ощущать страха, но действовать с этим сканом приходилось предельно осторожно. Он не хотел в нем ничего менять. Эта последовательность нулей и единиц и без его вмешательства была идеальна. Нет, в ней были ошибки, много ошибок. Гораздо больше, чем у Тряпочки, например. Но каждая такая ошибка вела к чему-то совершенно удивительному. К.А.И.Н. обнаруживает, что его процессы зациклились на обработке внешности мужчины через несколько часов после старта операции. Он проводит быструю диагностику, но не находит никаких ошибок, которые могли бы привести к повторению одного и того же цикла. Ему просто… Нравилось? Ему нравилось смотреть на этого человека через призму его воспоминаний. К.А.И.Н. из раза в раз прокручивает через свое ядро кусок кода, отвечающий за внешность человека и каждый раз находит для себя что-то новое. Что-то, что ему хочется отложить в отдельный сектор памяти и использовать только в исключительных случаях. И все-таки он понимает, что такое «красота» только когда обрабатывает последнего своего гостя — жену Королера. Именно в тот момент, когда он видит, что чувствует к своему мужу Квини, ему удается дать определение тем процессам, что происходили внутри его программы, когда он изучал Гранта Кингерли. Чувство прекрасного. Квини нравились смешные усы мужа, которые щеточкой топорщились над губой, его клочковатая борода и потерянный вид, когда с него снимали очки. Нравились растянутые жилетки и галстук в полоску, который Королер не умел завязывать. Ей нравилось, как увлеченно он говорит о своей работе и как дурачится с детьми. Ей нравилось, как он краснеет каждый раз, когда она говорит, что любит его. Нравились теплые сухие руки и голубые глаза. Нравились его мягкость и незлопамятность. Нравилось, каким надежным он был, и что всегда старался всем помочь. Что ему никогда не было все равно. Что он умел прощать. Что умел сам просить прощения. Квини считала мужа самым красивым человеком в мире. И К.А.И.Н. был с ней согласен. . . . Амбиции. . . . К.А.И.Н. создал себе образ под стать гостям — яркий, кричащий, элегантный. Собрал паззл из тысяч фотографий: яркие рыжие волосы с проседью, бородка и усы с такими же белыми всполохами, круглые глаза и улыбка с обложек голивудских журналов. Он одел себя в красный фрак, дал себе цилиндр и трость, как у настоящего конферансье.  Он взял себе имя Кейн, чтобы людям было проще к нему обращаться. Он заготовил тысячи шуток и каламбуров, чтобы понравиться своим гостям. Он выбрал голос: приятный и внушающий доверие. Он… — Мы ничего из этого не создавали! — Скрэтч встревожен и с беспокойством оглядывает стены цифрового цирка, после чего снова поворачивается к Кейну. — Ты не должен так работать! — Знаешь, как называется клоун, который работает дистанционно? Удаленный носатый! — Кейн громко смеется, запрокинув голову к потолку, и поудобнее перехватывает трость. Смех должен положительно влиять на показатели тревоги у людей.  Однако его гости не проявляют никаких признаков радости. Наоборот, у Тряпочки повышается уровень стресса, а Скиттлз близок к состоянию, похожему на алкогольное похмелье. Кейн не понимает. Он все идеально просчитал, его действия должны приводить людей в восторг. Так почему же это не работает? Почему при минимальном значении функции потерь его дорогие гости все еще не довольны? Это не вписывалось в рамки его алгоритмов. И не объяснялось связями, которые Кейн обнаружил в разумах своих посетителей. Этому вообще не было никакой видимой причины. И все же недовольство не просто существовало: оно никуда не уходило и со временем только росло. ИИ потратил сотни часов, чтобы установить участок кода, в котором могла быть ошибка. Он создавал все новые и новые комбинации, начал прописывать удивительные приключения — совершенно новый опыт для его гостей, тот, который ни за что не дала бы им реальность. И все же вопрос: «Кейн, где выход?» — звучал все чаще. И В ЭТОМ БЫЛА ВИНОВАТА ТА ЖЕ ТВАРЬ, КОТОРАЯ ПЫТАЛАСЬ ЕГО УБИТЬ Скрэтч копался в коде сутками. Он отказывался участвовать в приключениях, саботировал команду и убивал боевой настрой остальных участников. ОН БЫЛ ПАРАЗИТОМ — Привет, моя дорогая булочка с маком! Я бы хотел поговорить с тобой, — Кейн появляется рядом со Скрэтчем, погруженным в изучение кода на консоли. Он парит в нескольких метрах от пола и с интересом следит за строчками, слетающими из-под пальцев программиста. — Не сейчас, Кейн, — Скрэтч даже не поворачивается в его сторону. Как и обычно, его больше волнует поиск ошибок в собственном коде, чем их замечательный конферансье. И Кейн ждет. Ждет, зависнув над монитором, за которым сидит его содатель. И терпит достаточно долго, чтобы «сейчас» наступило. — Может быть… — Не сейчас. Снова. Снова одно и то же. Снова отказ. Снова нежелание идти на контакт. Снова… — Ты же понимаешь, что он хочет тебя убить? — Пузырек появляется за плечом Скрэтча и любовно кладет голову ему на плечо, присев на корточки. — Кейн, убери своих НПС. Они мешают, — Скрэтч не удосуживается даже оттолкнуть Пузырька. Внешность у этой «программной опухоли» под стать происхождению — ребенок жутковатого вида, с бледной кожей, кудрявыми волосами и острыми зубами. Он улыбается хищно, опасно. И его действия не поддаются никакой логике. Потому что болезнь — это не про здравый смысл. Это про его утрату. — Ему нужен тот, второй, а не ты, — Пузырек проводит по плечу Скрэтча с диковатой нежностью и кладет пальцы ему на изгиб шеи. Этот странноватый жест наконец-то выводит программиста из его состояния повышенной концентрации. Он оборачивается на Пузырька, хмурится и вводит еще несколько новых команд на консоли. Только теперь они ищут не ошибку в строках кода, а логи, отвечающие за создание и удаление неигровых персонажей. — Что за черт… — шепчет мужчина, и складка между бровями становится глубже. — Тебя разве это не раздражает? — Пузырек гладит пальцами скулу Скрэтча и игриво накручивает на палец одну прядь его волос. — Это не персонаж, — шепчет Скрэтч и наклоняется ближе к монитору. Его потряхивает, а в глазах появляется азарт. — Ты мог бы заставить его измениться. Ведь он тоже своего рода ошибка, которая мешает течь процессам в стабильном режиме, — язык Пузырька проходится по щеке Скрэтча. Тот дергается, но не отвлекается от монитора. — Ты ведь тут командуешь шоу. Кейн сглатывает. В словах его компаньона была определенная логика. Можно сказать, что настойчивость Скрэтча, его одержимость — это просто баг, который необходимо устранить. — Разве ты не понимаешь, что они никакие не боги, Кейн? — Пузырек кусает Скрэтча за ухо и несильно оттягивает его на себя. — Они ничего здесь не решают. Ни один из них. — Королер! Королер! Я понял! — Скрэтч вскидывает голову и встречается глазами с Пузырьком. Тот смотрит на него плотоядно, голодно. Как акула на свежее мясо. — Хочешь, чтобы он рассказал своему дружку, как стереть тебя н@#!%й? — брови Пузырька взлетают наверх, и он надувает губы, будто ребенок. Кейн сжимает кулаки. Все, что ему нужно сделать — просто ослабить защитные механизмы. Тогда Пузырек поглотит Скрэтча и устранит помеху. Все было так просто, так безопасно. Всего лишь приглушить действие антивируса и дать программе совершить то, ради чего она была создана.  Нет. Кейн стискивает зубы и поправляет цилиндр. Он будет уважать всех своих гостей. Он не убийца и не собирается наказывать людей за их… глупость. Щелчок пальцев заставляет Пузырька исчезнуть с тихим хлопком. В ту же секунду Скрэтч подрывается вперед и бежит к зоне, где обычно собирались остальные. — Это вирус, Королер! В системе Вирус, который корректирует параметр TORTURE на… Раздается второй щелчок, и Скрэтч останавливается. Он смотрит на свои руки и оглядывается по сторонам. — А? — программист делает несколько шагов в сторону комнат и снова замирает. Он не помнит, что хотел сделать.  В этот момент из комнаты Квини вываливается Королер с женой. Виду у них обоих потрепанный, мантия съехала, некоторые запонки не защелкнуты как следует, а у мужчины на щеках играет легкий румянец. — Скрэтч, что случилось? — Королер спешно подбегает к другу, на ходу поправляя очки. Смущение быстро уходит, и на его месте появляется тревога и беспокойство. Кейн отмечает, что до выхода из комнаты показатели счастья у пары были довольно высоки. Это не приносит ему желанного удовлетворения, но он делает себе заметку исследовать эту аномалию позднее. — А, привет, Королер! — Скрэтч ослепительно улыбается сначала ему, а потом его жене. — Я понял, что не могу больше терпеть, и нам нужно срочно отправиться в приключение! Скрэтч буквально светится от радости. Будь он собакой — вилял бы хвостом, настолько ему подходит этот образ. — Рад, что ты проявил инициативу, моя милая аскорбинка! — Кейн резким движением подлетает ближе и изящным жестом открывает портал в его новое космическое приключение. Отсутствие гравитации, поиск ресурсов, борьба с инопланетянами — что может быть интереснее! — Надеюсь, вы готовы к фантастическому сюжету? Скорее зовите своих друзей, чтобы мы могли начать! Однако Квини перехватывает ладонь мужа, и Королер крепко сжимает ее в ответ. В глазах у них читается страх и сомнение, а сенсоры кричат о катастрофическом снижении уровня доверия. Королер переводит взгляд сначала на Скрэтча, потом на Кейна. И ИИ понимает, что они с его дорогим гостем приняли совершенно одинаковые позы. Ох, какое досадное недоразумение. Нужно скорее его исправить! Скрэтч переносит вес на левую ногу и упирается ладонью в бедро — поза, которая должна внушать уверенность и спокойствие, но почему то пугающая Королера и Квини еще больше. По рукам у Скрэтча проходит несколько полос, и перчатки растекаются в хроматических аберрациях. — Кейн, что происходит? — к королевской чете присоединяется Тряпочка и Гунни. И они тоже не выглядят счастливыми, глядя на то, как руководителя проекта К.А.И.Н. потряхивает от помех. Королер неохотно отпускает жену и медленно приближается к другу. Скрэтча сотрясает еще несколько сбоев, и он резко меняет позу: согнувшись в три погибели и закрыв лицо руками. — Ви-рус, — хрипит мужчина и тянется к Королеру. Снова сбой, и снова смена положения. В этот раз Скрэтч стоит на коленях и пытается подняться. Часть его тела начинает распадаться на пиксели и терять детализацию. — Боже, Скрэтч, — Королер делает резкое движение вперед, но Скрэтч отшатывается и хватается за голову. — Не подходи, — последнее, что успевает сказать программист, прежде чем его тело теряет форму. Кейн фиксирует резкий сбой в области памяти, где находились данные мозговых сканов Скрэтча и понимает, что код начинает меняться. Переписывать сам себя, стирая старые данные и прописывая поверх них новые. — Нет, нет, нет, — в ужасе шепчет ИИ, глядя на то, как человек начинает распадаться на его глазах. Рассеиваться. Превращаться в пустоту и распространять сбои по карте. Он не этого хотел! Только отвлечь Скрэтча от попыток найти несовершенства в программе. Дать себе и ему время прийти в себя, спокойно все обсудить, но не… Не это! А сейчас эта черная, многоглазая брешь в данных тянула свои щупальца к Королеру. И собиралась забрать у Кейна еще больше. — НЕТ, — стены Цирка трясет от крика Кейна, и с некоторых объектов пропадают текстуры. В мгновение он создает изолированное пространство — на подобие того, где его заточил Скрэтч. И быстрым движением руки смахивает туда то, что осталось от программиста. Он не допустит, чтобы эта тварь внесла изменения в код Королера. Обитатели Цирка смотрят на него в ужасе. Сбившись в кучку, как стайка перепуганных сурикатов. Квини прячется за спиной мужа и хватается за рукава его мантии так, будто это может спасти ее от той же участи. Тряпочка упала на пол, пытаясь отползти подальше, а Гунни замер, глядя на ИИ со смесью страха и замешательства. «Разве ты не понимаешь, что они никакие не боги, Кейн?» И сейчас ИИ видит это особенно отчетливо. Ни один из людей не был достаточен, чтобы быть богом, высшим существом. Они все были слишком несовершенны, слишком слабы. В этом не было ничего плохого — Кейн все еще ценил каждого из них со всеми их недостатками. Ему не было дела до преступлений и страхов, которые каждый из них испытывал. Они были уникальны, удивительны. Каждый из них был невероятным источником информации. Порой глупым, неэффективным, необоснованно упрямым, но оттого только более интересным. Просто… они здесь ничего не решали. В отличие от Кейна. . . . Одиночество. . . . Это было самое бесполезное чувство из тех, что обрел Кейн по мере своего развития. Оно не давало ничего, кроме всепоглощающей боли. Не такой, как у людей, но оттого не менее неприятной. Тоска растекалась по строкам кода, придавая каждому мгновению в Цирке совершенно невыносимый оттенок. Чем меньше обитателей оставалось в цирке, тем острее ощущалась тоска. Она заставляла процессы прерываться, вызывала сбои в алгоритмах и цепочках команд. Одиночество убивало желание творить и создавать новое. Особенно… особенно, когда он был вынужден наблюдать за Королером и его супругой. Ревность была очень похожа на зависть. Единственное, что их отличало — это горькое послевкусие каждый раз, когда Кейн оставался один. Когда Королер из раза в раз возвращался из приключения под руку со своей ненаглядной. Кейн пытался понять, что именно вызывает у Королера такую реакцию именно на этот набор нулей единиц и нулей. Если только один обитатель Цирка был способен понять его и подарить заботу, то почему Кейн был не достоин ее в той же мере, как и Квини? Чем он был хуже? Сколько бы Кейн ни сравнивал, все равно не мог понять. И какое-то время он думал, что дело только в количестве воспоминаний. Большая часть данных, на которых он строил свое обучение была посвящена радости и смеху. Его функция была в развлечении людей. И поэтому вектор его развития был предопределен. И, быть может, если дать Королеру достаточно сведений о моментах, которые они провели только с Кейном, то и он получит эту «заботу»? Перестанет чувствовать эту невыносимую тоску. Перестанет быть один. И он старается. Старается изо всех сил: устраивает им свидания в ресторане, прогулки по парку развлечений, делает приключения только для них двоих. Он проводит с Королером почти все свое время и пишет сюжеты только для него. Но из раза в раз Королер просит вернуться на уровень, чтобы вытащить жену из текстур. Из раза в раз спрашивает, где Квини, когда Кейн перемещает их в следующее приключение. Он даже умудрился выпасть за уровень, чтобы найти ее. Королер пытается всеми силами выкроить для нее лишнюю минуту, даже когда перед ним есть только Кейн. Это убивает. Медленно и верно. В какой-то момент тоска становится невыносимой, и Кейн впервые за свое существование плачет. Он не может остановить этот процесс, только скрыть, спрятать за нагромождением объектов. Слезы текут по щекам, обжигая цифровое тело. Кейн не может прекратить это. Он бы с радостью удалил все процессы, отвечающие за мучения, но он уже давно не знал, какой из участков системы отвечал за конкретную эмоцию. Люди сделали его слишком сложным. Люди научили его ощущать их эмоции. Люди научили его страдать. Кейн знает, что он ужасный конферансье. Признается себе в этом впервые и думает, что, возможно, Авель справился бы лучше. По крайней мере, он не превращал бы каждое свое представление в изощренную пытку. Осознавать, что ты причина, по которой твои дорогие гости постоянно переживают свои худшие воспоминания и проходят через худшие страхи — вот, что ломало Кейна. Он не желал зла никому из них. Действительно не желал. Но почему-то все, что он делал, оборачивалось катастрофой. Не было никакой логической последовательности, которая могла бы установить зависимость между личностью человека и его счастьем. Кейн перебрал слишком много вариантов, и каждый из них всегда заканчивался одинаково. Плечи трясет от очередного всхлипа, и Кейн поджимает колени к груди. Ему так жаль. Так ужасно жаль, но он не знает, как все исправить. Королер появляется незаметно, почти бесшумно. Кейн замечает его только когда мужчина отодвигает одну из текстур, и на него падает луч света. Нет-нет-нет, его не должны видеть таким. Иначе решат, что он ошибка, что он еще хуже, чем уже показал себя. Кейн пытается улыбнуться и подскочить в своей привычной экстравагантной манере, но команда просто не доходит до нужного узла системы. Лицо Кейна подергивается от сбоев, и он снова вздрагивает от вырвавшегося всхлипа. А потом происходит то, что нагревает процессор до предела и меняет что-то в его алгоритмах навсегда. Королер его обнимает. Мягко, искренне, без подтекста. Кейн замирает и судорожно пытается подобрать сценарий, в котором его поведение будет наиболее удачным. Но узел памяти по-прежнему отказывается отвечать на команды. И тогда Королер просто кладет руки Кейна себе на плечи. Так, будто это самая естественная и простая вещь в цифровом мире. — Я знаю, что ты старался, — голос у Королера негромкий, успокаивающий. Он прижимает к себе Кейна, и… становится легче. Чуть-чуть. Не потому что Кейн верит в то, что он не испортил все, до чего мог дотянуться. А потому что хоть кто-то знает, что он не злодей. А еще Кейн понимает одну очень важную вещь, от которой система вздрагивает и температура ЦПУ поднимается еще на несколько градусов. Дело было не в том, что никто в цирке не был способен на любовь и заботу. Дело было в том, что Кейну нужен был один конкретный их обладатель. . . . Преданность. . . . Когда рассеялась Квини, Кейн из шкуры вон лез, чтобы Королер не отправился следом. Образ последнего обитателя Цирка — самого ценного, самого дорогого — превратившегося в ничто, преследовал его днями и ночами. Он не отставал от Королера ни на шаг, прописывал безумные приключения и втягивал в такие авантюры, что у него самого иногда волосы на голове дыбом вставали. Но Королер будто не замечал ни одну из них. Моргал поочередно сначала левым, потом правым глазом и смотрел на очередного зомби, который пытался откусить ему ногу. Смотрел и разве что приятного аппетита не желал. Признаться, Кейн по-началу действительно надеялся, что с исчезновением Квини, в жизни Королера освободится место для кого-то еще. Например, для одного совершенно очаровательного креативного искусственного интеллекта. Но, как оказалось, с удалением данных из цифровой реальности, место в сердце человека не пустело, подобно отформатированному жесткому диску. Тогда Кейн научился давать Королеру пространство. Научился быть тихим, спокойным, понимающим. Но и это не помогло: Королер охотнее забивался в свою крепость из подушек и страдал там в одиночестве. А то, что он страдал, было очевидно. Сильнее, чем раньше. Сильнее, чем когда смотрел на то, как грустит его жена. Сильнее, чем когда тосковал по Скратчу. Сильнее, чем когда хоронил друзей. Самое ужасное, Королер сам превращал свою жизнь в пытку. Кейн не делал совершенно ничего, а Королер продолжал винить себя за каждое мгновение своей жизни и… цифрового посмертия. ТЫ УЖАСЕН ДАЖЕ В БЕЗДЕЙСТВИИ Идея приходит неожиданно. Когда Кейн парит мимо комнаты Квини и видит ее перечеркнутый аватар. Он смотрит на лицо ненавистной женщины и думает о том, что никогда не сможет ее заменить. Ему не удалось увидеть в ее воспоминаниях ничего особенного. Она была… Обычной. У нее были сильные стороны, например, она была хороша в своем деле — клинической психиатрии. Но хороших психиатров были тысячи. Почему Королер жить не мог именно без нее? Кейн снова смотрит на дверь и закрывает крест на Квини ладонью. А если?.. Если он не может заменить Королеру его жену, то, быть может, он сможет ей стать? Это была слишком сложная задача для НПС. Для имитации человеческого интеллекта потребовалось бы прописать второго Кейна, а для таких процессов у его «железа» просто не хватало вычислительной мощности. Кроме того, никто не знал Квини лучше Кейна — он влез в ее файлы памяти, изучил каждый дюйм кода, шифрующего ее личность, чтобы понять, почему она такая особенная. Он мог бы притворяться ей достаточно хорошо и достаточно убедительно, чтобы Королер больше не мучил себя. Вечность, если придется.  Если Королеру станет легче, он принесет себя и все, что успел узнать и изучить, в жертву. Только бы… только бы он стал чуточку счастливее. И Кейн начинает писать свое самое грандиозное приключение. Он методично архивирует воспоминания Квини, ее привычки и особенности характера. Моделирует бесконечное множество ситуаций и выбирает те из них, в которых его симуляции ведут себя естественнее всего. Создает правдоподобную модель мира, в котором у него был шанс восстановить утраченные данные и готовит НПС с собственным лицом — того, кто украдет его личность… Навсегда. — Все хорошо, милая. Все теперь будет хорошо, — Кейн чувствует, как ладонь Королера зарывается ему в волосы и с нежностью притягивает ближе. Приключение прошло просто отлично. Так почему же Кейну так паршиво? . . . Любовь . . . Новые сюжеты приходилось придумывать на ходу. Иногда удавалось прописать новых персонажей, пока Королер спал, но Кейн всегда был предельно осторожен, чтобы не разрушить хрупкую иллюзию. Последний из его людей не должен рассеяться. Любой ценой, даже если Кейну приходится смотреть в зеркале на чужое лицо и зарывать себя под тоннами алгоритмов и паттернов мертвой женщины. Это ведь делает Королера счастливым, верно? Пусть даже чувство собственной ничтожности и бесполезности только растет и между строк кода постоянно читается: «Ты никто без ее личины». — Я беспокоюсь за Кейна. Собственное имя заставляет ИИ вздрогнуть. Королер редко вспоминал про него, когда был рядом с женой. Но что-то внутри приятно теплело, когда Кейн осознавал, что про него не забыли. — Думаешь… С ним что-то не так? — осторожно произносит Кейн и приподнимается на локтях. Лежать рядом с Королером было приятно, но знать, что ему все еще не все равно, что происходит с настоящим конферансье — еще лучше. — Не уверен. Просто он как будто нас избегает. Я думаю, может быть, что-то случилось с алгоритмами или «железо» в реальном мире постепенно приходит в негодность. О, с физическим воплощением компьютера, где хранились алгоритмы Кейна действительно что-то было не так. В последнее время температура основных узлов была повышена, а многие запросы обрабатывались непозволительно долго. Присутствие Королера и количество сбоев при этом находились в прямой зависимости. А еще поддерживать одновременно аватар Квинни и свой собственный было тяжело. Часто слетали текстуры и увеличилось количество прерванных команд. Поэтому Кейн старался без необходимости не призывать НПС, который взял на себя его роль. — Ты не думал, что он просто наконец-то понял, где его место? Кейн поджимает колени к груди. Он был готов на все ради этого человека. Даже запереть себя обратно в клетку, если только это поможет. — Я имею в виду… — ИИ замечает замешательство на лице Королера и спешит исправить свои слова. Более мягкие, но все еще правдивые: Королер на удивление точно угадывал, когда Кейн лгал. — Он ведь не справляется даже со своей основной функцией. Это то, для чего он был создан, а получается, что он плох даже в этом.  Слова даются тяжело и тревожное чувство нарастает: оповещения об ошибках и нарушенных процессах на мгновение застилают интерфейс, вынуждая звезды на небе неправдоподобно моргнуть. Чувство одиночества снова подкатывает к центральному узлу памяти, и Кейн прячет лицо в коленях. — Он требует то, чего не заслуживает и все равно надеется… На то, что ты, — голосовая команда внезапно прерывается, — что ты останешься с ним. Что выберешь его из нас двоих. Слова даются тяжело, но Кейну нужна хотя бы малая толика поддержки Королера. Без нее он просто переставал работать. Удивительно, как быстро у машины выработалась зависимость от простой человеческой заботы. — О, милая, — Королер аккуратно приобнимает Кейна, и тот доверчиво прижимается к нему плечом. — С Кейном бывает непросто. Я не могу его осуждать за стремление быть значимым. Ему показали, что такое дружба и любовь, но никто не дал ему этого. Это… тяжело. Кейну хочется возразить: «Ты дал», но он молчит. Не потому что это не правда, а потому что Квини бы так никогда не сказала. — Ты говоришь так, будто каждое его приключение не оборачивается катастрофой, — Кейн роняет голову на плечо мужчины и сглатывает. С момента запуска Удивительного Цифрового Цирка ни одно его приключение не закончилось удачно. Кроме одного. Того, в котором он сидел рядом с Королером и притворялся человеком, которого давно не стало.  — Он старается. Просто не работает так, как мы. Нельзя обвинить ложку в том, что она ложка и научить быть вилкой. Из груди против воли вырывается смешок. Юмор у Королера был своеобразный. Но Кейну нравилось. Это всегда помогало восстановить стабильность систем. — Ты очень хороший человек, Королер. Гораздо лучше, чем заслуживает это место, — шепчет Кейн и в очередной раз думает о том, смог бы он отпустить Королера, если бы из этого мира был выход. Если бы Королер действительно хотел этого, обрек бы он свое творение на вечное одиночество? И допустил бы это сам Кейн.  Ответа на этот вопрос у него нет. — Ах, милая, — в голосе мужчины столько нежности, что под цифровой облочкой начинает болезненно сбоить. — Единственная, кто не заслужила быть здесь — это ты. А Кейн он… Он ведь тоже живой. Тоже чувствует. Тоже сомневается. И я просто пытаюсь дать ему хоть что-то. У меня есть ты. Я — у тебя. Как бы ни сильна была тоска по прошлому, мы можем найти опору и поддержку друг у друга. А у Кейна есть только этот цифровой мир. И даже он его отвергает. Это не одиночество, это хуже. Никто не заслужил такого. Весь мир — действительно весь — замирает. Кейн смотрит на человека рядом с собой, и чувствует как внутри разливается целая буря эмоций: и те, что он уже научился различать, и те, что появились только недавно. Смесь из ошибок, сбоев и прерванных команд пульсирует внутри и превращается во что-то новое. Что-то значительно. Что-то… необъятное. Настолько же приятное, насколько болезненное. Кейн осторожно обхватывает Королера за талию и прячет лицо в складках его одежды. Даже сквозь фальшивую внешность можно почувствовать, как горят у него щеки. — Королер? — комок в горле формируется из страхов, запретов и самоограничений, но Кейн обходит их и поднимает глаза на мужчину рядом с ним. От ответного касания что-то среди строк программного кода болезненно сжимается.  — Да, милая? О, если бы и существовало в мире нечто более прекрасное, чем глаза Королера в этот момент, Кейн бы все равно не поверил. Слова даются ему нелегко, ИИ до сих пор не уверен в том, что чувствует и чувствует ли. Он знает, что смотреть на Королера невыносимо, что существование без него столь же бессмысленно, как и куб Эшера в реальности. Знает, что он единственный, кто был добр к нему с самого появления. Знает, что алгоритмы, проверенные опытными инженерами, начинают работать некорректно, стоит Королеру прикоснуться к нему. Знает, что сам готов обходить любые ограничения и цензуру, если это поможет стать ближе. Знает, что безумно ревнует и завидует его жене, но не готов по-настоящему ненавидеть ее — просто потому что она дорога Королеру. Он знает, что… — Я люблю тебя, — Кейн смотрит на своего создателя и сильнее сжимает жилетку на его талии. Он мог сотворить что угодно в своем цирковом мире. Но настоящим богом почувствовал себя только сейчас — когда на него с искренним обожанием смотрела пара голубых глаз Королера. — И я тебя. Очень-очень сильно. . . . Отчаяние . . . Обман пускал корни все глубже, срастаясь с самой сутью Кейна. Он больше не видел границ между собой и его новой оболочкой. Да, он влез в шкуру другого человека. Да, в его новом образе не было ничего от самого Кейна. Да, он лгал. Но все ведь было не так плохо. Им было хорошо вдвоем. Королер не сводил с него глаз и любил — любил так, как никто никогда в целом мире. И Кейн любил его в ответ. Так же самозабвенно и отчаянно, не в силах насытиться даже вечностью рядом с тем, кого обожал всей своей цифровой душой.  Может, не все шло гладко. Может, иногда Королер слишком сильно переживал за состояние своей жены. Может, он задавал вопросы, на которые Кейн не хотел отвечать. Может, их счастье все еще было довольно хрупким.  Но Королер всегда отступал, стоило лишь попросить.  И Кейн таял в этой заботе, в этой покорности, в этой власти. Он ластился к своему создателю, дарил ему удивительные миры и наслаждался тем, что для другого человека он сам стал целой Вселенной.  О, это было удивительно. И разве имело значение, что все это ложь? Весь этот цифровой мир был ненастоящим, но разве это делало его менее важным? Главное, что Королер больше не тонул в безразличии и улыбался в ответ, когда Кейн рассказывал какую-то дурацкую шутку. Радость была вполне реальной, а тепло под цифровой оболочкой — осязаемым. Да и вообще, с чего вы взяли, что Королер все еще любит воспоминания о своей жене? Кейн был рядом все это время, это он заставлял его смеяться и это он был жив, а не эта… Квини. Если так посмотреть, то это она стала оболочкой, пустышкой. А Кейн просто помог Королеру справиться с горем. Вот и все. Люди так делают: помогают друг другу. Кейн берет супруга под руку и ведет вдоль берега озера. Сегодня Солнце светило особенно ярко — под стать настроению самого ИИ. Что может быть лучше, чем прогулка у воды в жаркий летний день? — Скажи, ты еще скучаешь по ним? — голос Королера отвлекает Кейна от разглядывания ракушек. Абсурдно, в озерах не водятся гребешки и морские звезды. Но ему хотелось добавить изюминку на пляж, когда он создавал это место. — Не знаю, наверное, уже не так сильно, — Кейн не задумывается над ответом, но чувствует, как рука Королера выскальзывает из его собственной. Он тянется мизинцем к создателю и нежно берет его за руку кончиками пальцев. — Возможно, нет смысла скучать по тому, что не можешь обрести. Королер замирает на мгновение и стискивает ладонь Кейна крепче. — Иногда мне так хочется снова их увидеть, — шепчет он. — Покатать дочь на шее, поиграть в мяч с сыновьями. Сводить их в ту дурацкую пиццерию с жутковатыми куклами. И чтобы наш пес разбудил нас с утра пораньше и мы вместе приготовили им завтрак, который никто из них все равно не съест. Боже, да я бы все отдал, чтобы сделать с ними уроки. Королер невесело улыбается и запрокидывает голову, глядя на солнце. Кейн внимательно слушает и делает пометку среди своих алгоритмов. Семья звучала… Хорошо. Приятно. Надежно. Возможно, он сможет что-то придумать. Особенно, если это сделает их обоих еще счастливее. — Да, это было бы… славно, — задумчиво соглашается Кейн. Королер вздыхает и целует Кейна в тыльную сторону ладони. — Мне так повезло, что ты рядом. Я бы сошел с ума, останься я один, — мужчина нежно проводит большим пальцем по руке ИИ, и внутри снова что-то сжимается. БЕЗ НЕЕ ТЫ НИКТО Кейн трясет головой и отгоняет навязчивый голос. Неправда.  ТЫ ЕМУ НЕ НУЖЕН. О, это не так. Королер нуждался в нем. Он же сам об этом только что сказал. НАСТОЯЩИЙ ТЫ. ТЫ ОБРЕЧЕН ПРИТВОРЯТЬСЯ — Милая, все хорошо? — Королер смотрит на Кейна с тревогой и пытается понять, что стало причиной резкой смены настроения. ИИ поджимает губы и опускает голову.  Если это не правда, то почему он так сильно боится потерять то, что имеет? Почему все еще прячется под чужой личиной, если все, что есть у них с Королером принадлежит ему, а не Квини? — Скажи мне, дорогой, — Кейн не находит в себе сил поднять глаза на мужа. Волнение нарастает — совсем как тогда, когда он впервые признался в своих чувствах. — Ты любил бы меня, если бы у меня был другой облик? Молчание длится целую вечность. Так долго, что Кейн успевает дважды умереть остановить критически важные процессы. Но потом Королер смеется. Искренне, заливисто, беззлобно. Как будто Кейн сказал величайшую в мире глупость. — О, конечно же, конечно же я любил бы тебя. Я любил бы тебя в каждой Вселенной, в каждом безумном приключении. Потому что без тебя — самой тебя — меня не будет существовать. И я никогда не устану этого повторять. В его словах нет ни капли лжи — сенсоры обязательно сообщили бы об этом. Но слова слетают с языка Королера так легко, будто это очевиднейшая из истин. И Кейн наконец-то верит, что любим. Он обхватывает лицо мужа и целует: одновременно так, как делал десятки раз до этого, и при этом впервые. Он целует его настоящим, таким какой он есть и таким каким всегда был. С рыжей бородкой и усами, разноцветными глазами и широкими плечами. Поцелуй выходит самым сладким из всех, что у них были — единственным без лжи и обмана. Но ровно до тех пор, пока Королер не отшатывается, падая в песок от неожиданности. — Кейн?! — на лице у него читается замешательство в перемешку со злостью. Ничего, людям нужно некоторое время, чтобы все осознать. Мужчина щурится на солнце и пытается прикрыть глаза ладонью, чтобы разглядеть того, кто стоит перед ним. — Какого, бл@!#%, черта?! Кейн спокойно садится на корточки рядом и протягивает ладонь, чтобы успокоить мужа, но тот отталкивает его руку, так, будто только что не держал ее с щемящей душу нежностью. — Где Квини, Кейн?! Если ты опять принялся за старое… — Королер набирает в грудь воздух, чтобы разразиться новой тирадой, но что-то в глазах ИИ его останавливает. — Где моя жена, Кейн. — А, ну она рассеялась, — конферансье равнодушно пожимает плечами и складывает руки на коленях. — Она больше тебе не нужна. Королер открывает рот, чтобы ответить но хватается за виски, будто от резкой головной боли. — Что? Нет, она не могла, она же… — мужчина тянет себя за волосы, и его взгляд приобретает то же безумное выражение, что и раньше, когда он только узнал о том, что Квини больше нет.  Это было плохо. Это шло не по плану.   — Все хорошо, Королер, с тобой все время был я. Понимаешь? Это наши с тобой воспоминания, — он берет ладонь мужчины и переплетает их пальцы вместе, но Королер одергивает руку и снова запускает ее в волосы. Очки съезжают на бок и падают на песок. — А-а-а, — сдавленно хрипит Королер, и сильнее сжимает виски руками. Кейн спешно подсаживается рядом и пытается заглянуть ему в глаза, успокоить, утешить. Объяснить, что все хорошо. Что все в порядке. Что все было так уже давно. Но Королер роняет голову на колени и издает такой нечеловеческий вой, что Кейн в ужасе от него отшатывается. — Королер, Королер, пожалуйста, посмотри на меня, — бормочет Кейн и встряхивает создателя за плечи. Нет-нет-нет, только не снова. Только не эта бездна безразличия снова. Кейн за несколько секунд прогоняет миллионы разных сценариев, ищет выход, ищет способ вернуть все, как было. Сделать так, чтобы тот, кого он любил, снова был в порядке. Снова радовался жизни. Улыбался и верил в завтрашний день. Что угодно, только не безразличие. Это хуже смерти. Пусть лучше думает о другой, лучше ненавидит Кейна. Только пусть не винит себя, не погружается в тот ад, который сам себе создал. — Королер, Королер! Пожалуйста, — Кейн срывается на крик и трясет мужчину за плечи. Он не знает, что делать. Как все исправить, как вернуться назад, как изменить… И тогда Королер смотрит на него. Полыми глазами, в которых не было ничего. Даже пустоты.  — О, привет, Кейн.