Право на жизнь

Тэхён не спал почти всю ночь. Он лежал в своей съемной квартирке-студии на окраине Сеула, смотрел в потолок и прокручивал в голове события первого дня. Кровь на халате. Холодные глаза Чонгука. Рецепт на успокоительное, который он так и не выбросил — он всё еще лежал в кармане его брюк, скомканный, но не выброшенный. «Почему он дал мне этот рецепт? — думал Тэхён. — Чтобы унизить? Чтобы показать, что я слабак, которому нужны лекарства, чтобы работать? Или…» Он отогнал эту мысль. Нет. Никаких «или». Чон Чонгук — машина. Машины не проявляют заботу. Машины просто функционируют. В пять утра Тэхён сдался и встал. Принял холодный душ, чтобы прогнать остатки сна. Сварил яйцо вкрутую и выпил стакан томатного сока — еда не лезла в горло. Надел свежий халат (мать прислала три запасных, «чтобы всегда был чистый») и вышел из дома. В больницу он пришел в семь тридцать. За полчаса до официального начала смены. В отделении было тихо. Горели только дежурные лампы, и пахло утренней стерильностью — дезинфекция, кварцевание, свежесваренный кофе из автомата в коридоре. Тэхён прошел на пост медсестер. Там сидела вчерашняя брюнетка — Ли Сора — и пила свой бесконечный кофе, листая журнал. — О, выжил, — сказала она, отрываясь от чтения. — Пришел пораньше. Молодец. Чон не любит опозданий. А любит, когда его интерны приходят до него и всё готовят. — Что готовить? — растерянно спросил Тэхён. — Истории болезни. Утренний обход. Чон в восемь обходит палаты — он задает каждому пациенту вопросы. Твоя задача — знать о каждом больном всё. Диагноз, анализы, жалобы, динамику. Если он спросит у пациента «как давление?», а ты не помнишь — считай, день испорчен. — А где я возьму истории? Сора кивнула на стеллаж в углу поста: — Там. Пациентов в торакальном сейчас четырнадцать. У тебя полчаса. Удачи. Тэхён бросился к стеллажу. Четырнадцать историй — это четырнадцать толстых папок с выписками, анализами, протоколами операций. Он открыл первую — пациентка 67 лет, рак легкого, третья стадия, химиотерапия, планируется операция через неделю. Второй — мужчина 45 лет, пневмоторакс, дренаж, динамика положительная. Третий — женщина 52 года, метастазы в плевре, прогноз неблагоприятный… Тэхён читал, запоминал, шептал вслух, загибал пальцы. Давление, температура, уровень гемоглобина, количество лейкоцитов — цифры плыли перед глазами. Он почти не спал ночью, мозг отказывался работать на полную мощность, но он заставлял себя. Кусал губы, щипал за руку, тер виски. — Давай, Тэхён, — шептал он. — Ты должен. Докажи ему. Докажи всем. Докажи себе. В семь пятьдесят пять Чонгук вошел в отделение. Тэхён услышал его шаги раньше, чем увидел. Тяжелые, уверенные, чеканящие шаг — как у военного. Он поднял голову от четырнадцатой истории (мальчик 10 лет, киста в средостении, плановая операция завтра) и увидел, как фигура в синей форме прошествовала к посту. Чонгук был неузнаваем. Вчера он выглядел разбитым после ночного дежурства — сегодня же он был собран, выбрит, идеально застегнут. От него пахло мятным шампунем и свежевыглаженной тканью. Только круги под глазами остались — темные, глубокие, как у человека, который не спит по-настоящему уже много лет. — Ким, — Чонгук даже не посмотрел на него. Он взял со стола стопку направлений и начал просматривать. — Ты здесь с семи тридцати. Сора доложила. Зачем? — Чтобы подготовиться к обходу, — ответил Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Чонгук на секунду поднял глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? недоверие? — и тут же исчезло. — Хорошо. Тогда отвечай. Первая палата. Пациент Пак Чонсу, 67 лет. Диагноз, жалобы, последние анализы. Тэхён выпрямился, сглотнул и начал: — Пак Чонсу, 67 лет. Рак верхней доли правого легкого, вторая стадия. Жалобы на сухой кашель, одышку при ходьбе, слабость. Температура вчера вечером — 36.8, давление 130/85, пульс 78. Анализ крови: гемоглобин 125, лейкоциты 6.5, тромбоциты 210. Операция назначена на пятницу. Чонгук молчал несколько секунд. Тэхён затаил дыхание. — Дальше, — разрешил Чонгук. — Вторая палата. — Кан Дживон, 45 лет. Спонтанный пневмоторакс справа, дренаж установлен вчера. Жалобы: боль в груди уменьшилась, дыхание восстанавливается. Давление 120/80, пульс 72. По дренажу — выделение воздуха прекратилось, планируется снятие дренажа завтра. — Тэхён говорил быстро, глотая окончания, боясь сбиться. — Третья. — Ли Хёсон, 52 года. Метастазы в плевре, первичный очаг — рак молочной железы, состояние после мастэктомии. Прогноз… — он запнулся, вспоминая формулировку из истории, — неблагоприятный. Паллиативная помощь. Жалобы на боли в груди, одышку, кашель с кровью. Лечение: морфин по требованию. Чонгук внимательно посмотрел на него. Взгляд смягчился — самую малость, на долю секунды. — Неплохо, Ким, — сказал он, и в этом «неплохо» было столько снисходительности, что Тэхён почувствовал укол в груди. — Для вчерашнего студента. Но цифры — это не всё. Ты спросил у Пака, как он спал? У Кан Дживона — не боится ли он снятия дренажа? У Ли Хёсон — успела ли она попрощаться с семьей, прежде чем мы начнем пичкать её морфином до состояния овоща? Тэхён открыл рот, чтобы ответить, но Чонгук поднял руку. — Я знаю, что нет. Ты читал истории, но ты не разговаривал с людьми. А хирург должен уметь и то, и другое. Пойдем на обход. Будешь смотреть и слушать. И учиться. Они пошли по палатам. Тэхён думал, что Чонгук будет сухим и холодным с пациентами — как и с ним. Но он ошибся. Чонгук был холодным не с пациентами. Чонгук был ровным. Он не цедил слова сквозь зубы, как с интернами. Он говорил спокойно, четко, без лишних эмоций — но в его голосе не было пренебрежения. Он задавал вопросы: «Как кашель? Боль уменьшилась? Аппетит есть?» — и слушал ответы, кивая. А потом, выходя из палаты, тут же поворачивался к Тэхёну и шипел: — Ты заметил, что у Пака одышка усилилась? Даже когда он сидит? Это значит, жидкость скапливается в плевральной полости. Нужно сделать УЗИ и, возможно, пункцию. Сделай заявку к обеду. Или: — Ты видел, как Дживон держится за бок? Он боится кашлянуть, потому что думает, что дренаж выпадет. Скажи ему, что дренаж зафиксирован швами, не выпадет. Объясни. Люди боятся того, чего не понимают. Твоя задача — объяснять. Тэхён слушал, кивал, записывал в блокнот, который достал из кармана. Он чувствовал себя губкой, впитывающей воду. И впервые за эти два дня он понял: Чонгук не просто унижает его. Чонгук учит. Своими методами — жесткими, иногда жестокими — но учит. Это осознание было невыносимым. Потому что если Чонгук учит — значит, он не просто ненавидит Тэхёна. Значит, он видит в нем потенциал. Значит, он... заинтересован. «Нет, — тут же осадил себя Тэхён. — Он просто делает свою работу. Курирует интернов, как сотню до меня. Ничего личного». Обход закончился через час. Восемь палат, четырнадцать пациентов. Тэхён исписал три страницы в блокноте. Чонгук вручил ему пачку направлений на анализы и сказал: — Теперь твоя работа. Собрать анализы, заполнить истории, проконтролировать, чтобы все пациенты позавтракали, если нет противопоказаний. К обеду — отчет. У тебя три с половиной часа. — А что будет в обед? — спросил Тэхён. Чонгук усмехнулся — коротко, без тепла. — В обед посмотрим, как ты справился. И тогда решим, будешь ли ты сегодня ассистировать на операции или пойдешь мыть полы в коридоре. Он ушел в свой кабинет, оставив Тэхёна одного.

***

Тэхён бросился работать. Оказалось, что быть врачом — это на двадцать процентов медицина и на восемьдесят процентов бумаги. Направления, бланки, выписки, запросы в лабораторию, заявки на УЗИ, согласия на операции, графики приема лекарств — всё это надо было заполнить, подписать, отнести, получить, принести обратно. Тэхён бегал по этажам, как загнанная лошадь. Пятый этаж — лаборатория, забрать анализы. Второй этаж — рентген-кабинет, отдать направления. Первый этаж — аптека, получить лекарства для пациента, у которого закончился инсулин. Лифт не работал (ремонт), и Тэхён накрутил за два часа, наверное, десять километров по лестницам. В одиннадцать часов он вернулся на пост, мокрый от пота, с папкой под мышкой, полной бумаг. Сора взглянула на него с сочувствием. — Ты в порядке? — спросила она. — Я в норме, — выдохнул Тэхён, падая на стул. — Только... это безумие. Почему нельзя всё сделать электронно? — Потому что у нашей больницы нет денег на нормальную электронную систему, — философски заметила Сора. — И потому что Чон Чонгук доверяет только бумаге. Он говорит: «Бумага не зависнет, не сотрется и не взломают». Старый консерватор. Тэхён разложил бумаги, начал заполнять истории. Рука дрожала от усталости, но он старался писать разборчиво. В плече ныло, в глазах двоилось. Он не спал почти двое суток — вчерашняя ночь не в счет, он почти не сомкнул глаз. — Выпей кофе, — посоветовала Сора, ставя перед ним пластиковый стаканчик. — И перестань геройствовать. Первую неделю все интерны хотят доказать, что они супермены. А потом они падают в обморок от истощения, и их увозят в реанимацию. Не будь идиотом. Тэхён послушно отхлебнул кофе — горького, обжигающего, но такого живительного. И вдруг поймал себя на мысли, что Сора — единственный человек в этой больнице, который отнесся к нему по-человечески. Без льда, без проверок, без скрытых смыслов. — Спасибо, — искренне сказал он. — За кофе. И за... поддержку. Вчера вы сказали «если выживешь — приходи за сплетнями». Я выжил. Можно сплетни? Сора улыбнулась. По-настоящему, открыто, обнажая ровные белые зубы. — Уже любишь сплетни? Интересно. — Она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Ладно. Первая сплетня: Чон Чонгук не всегда был таким. Говорят, лет десять назад он улыбался. И даже смеялся. Потом случилось что-то... никто не знает точно. Одни говорят, жена погибла. Другие — сестра. Третьи — пациент ребенок умер на столе, и он винил себя. Но с тех пор он закрылся. Как раковина. Тэхён вспомнил вчерашний эпизод в кабинете — слова Чонгука о том, что если бы он плакал над каждым мертвым, то повесился. Вспомнил рецепт на успокоительное. Вспомнил шрам над бровью. — А вы знаете, — осторожно спросил он, — он... он кому-нибудь дарит рецепты? Сора удивилась: — Рецепты? Чон? Да он даже медсестрам витамины не выписывает, говорит «купите сами». А что? — Ничего, — быстро сказал Тэхён. — Просто спросил. Он не рассказал про рецепт. Это было что-то личное. Что-то, что принадлежало только ему и Чонгуку. Маленький секрет, который согревал, даже когда всё остальное было холодным. К двенадцати часам Тэхён закончил с бумагами. Сходил в палаты, проверил, как пациенты пообедали. У женщины с метастазами — Ли Хёсон — он задержался дольше. Она лежала, глядя в потолок, и не притронулась к еде. — Госпожа Ли? — позвал Тэхён тихо. — Почему вы не едите? Вам нужно силы. Женщина повернула голову. Ей было всего 52, но она выглядела на 70 — серая кожа, впалые щеки, тусклые глаза. — Зачем? — спросила она хрипло. — Чтобы меня снова резали? Чтобы я еще месяц промучилась и умерла? Сын даже не приехал. Сказал, что будет через две недели. Через две недели меня уже, может, не будет. Тэхён сел на край кровати. Внутри всё сжалось — от жалости, от собственного бессилия, от желания помочь. Он знал, что Чонгук запретил бы ему это делать. Сказал бы: «Не вовлекайся, это паллиатив, она всё равно умрет». Но Тэхён не мог иначе. — Госпожа Ли, — сказал он, беря её за руку. — Через две недели — это еще неизвестно. А пока вы живы. И пока вы живы, вы можете поговорить с сыном по телефону. Могу я позвонить ему и сказать, что вы ждете? Женщина заплакала. Тихо, беззвучно, вытирая слезы сухой ладонью. — Зачем тебе это? — прошептала она. — Ты молодой. Ты не должен тратить время на умирающих. — Потому что я врач, — сказал Тэхён. — А врач не бросает пациентов, даже если они умирают. Он позвонил сыну — тот оказался не черствым эгоистом, а просто запуганным, заваленным работой мужчиной. Тэхён спокойно, но твердо объяснил: если он не приедет в ближайшие два дня, то может не успеть попрощаться. Сын сказал, что выезжает завтра утром. Тэхён вернулся на пост. Сора смотрела на него с уважением. — Ты с ней разговаривал? — спросила она. — С Ли Хёсон? — Да. — И как? — Ее сын приедет завтра. Я договорился. Сора покачала головой. — Ты знаешь, что Чон будет против? Он говорит, что нельзя давать ложную надежду. Что паллиативным больным нужна честность, а не иллюзии. — А я считаю, что нужна не ложная надежда, а человеческое отношение, — твердо ответил Тэхён. — Я не сказал ей, что она выздоровеет. Я сказал, что пока она жива, и пока она жива — у нее есть право проститься с сыном. Это не иллюзия. Это реальность. Сора промолчала. Но в её глазах Тэхён прочитал: «Я на твоей стороне».

***

Ровно в час дня дверь кабинета Чонгука открылась, и он вышел в коридор. За ним шла тень — нет, не тень, а его ассистент, доктор Ли Донук, молодой мужчина с вечно испуганным лицом. Донук нес стопку бумаг и смотрел в пол — Тэхён сразу понял, что с этим человеком что-то не так. Он был похож на побитую собаку. Наверное, Чонгук и его успел «воспитать». — Ким, — Чонгук кивнул на пост. — Отчет. На словах. Тэхён встал, одернул халат и начал докладывать: — Анализы всех пациентов собраны, результаты внесены в истории. Заявка на УЗИ для Пака Чонсу отправлена на завтра, девять утра. Лекарства из аптеки получены, розданы по расписанию. Пациент Кан Дживон проинструктирован о дренаже, паники нет. Пациентка Ли Хёсон... Он запнулся. Сказать или не сказать? Чонгук спросит, почему он разговаривал с паллиативной больной без разрешения. Но врать он не умел. И не хотел. — Пациентка Ли Хёсон пообедала только наполовину, но я поговорил с ней, и она согласилась есть больше, когда приедет её сын. Чонгук нахмурился. — Сын? Она говорила, что сын не приедет. — Я позвонил ему и объяснил ситуацию. Он приедет завтра. В коридоре повисла тишина. Медсестры замерли. Доктор Донук втянул голову в плечи, будто ожидал взрыва. Чонгук сделал шаг вперед. Еще один. Еще. Теперь он стоял прямо перед Тэхёном, всего в нескольких сантиметрах. От него пахло мятой и почему-то черным перцем — острым, почти агрессивным запахом. — Ты позвонил, — медленно повторил Чонгук. — Ты. Интерн, который работает здесь второй день. Позвонил сыну пациентки. И сказал ему, чтобы он приехал. Голос Чонгука был тихим. Очень тихим. И это было страшнее, чем если бы он кричал. — Я... да, — Тэхён заставил себя не отводить взгляд. — Я сказал ему, что его мать может не дожить до его отпуска, и что если он хочет попрощаться — лучше приехать сейчас. — Ты дал медицинский прогноз? — ледяным тоном спросил Чонгук. — Ты, студент, который не имеет права даже ставить диагноз, сказал взрослому мужчине, что его мать умрет? — Я сказал, что она может не дожить! — возразил Тэхён, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это правда! У неё рак четвертой стадии с метастазами в плевре, она худеет, у неё кашель с кровью, вы сами говорили, что прогноз неблагоприятный! Я не солгал, я просто помог сыну понять, что время уходит! — Ты не имел права! — Чонгук повысил голос впервые за этот день. — Ты не имел права брать на себя ответственность за чужие решения! А если бы сын приехал, а она прожила бы еще полгода? Что ты тогда? Он бросил работу, потерял деньги, а она жива и здорова — и он винит тебя за ложный звонок? — Тогда он хотя бы обнял её лишний раз! — выкрикнул Тэхён, и в его голосе прорвалось всё: усталость, бессонница, злость, отчаяние. — Даже если она проживет полгода — эти полгода без сына будут хуже, чем если он приедет сейчас. Вы не понимаете! Вы смотрите на пациентов как на набор клеток и сосудов, а они — люди! У них есть дети, внуки, собаки, огороды, которые нужно полоть! И когда они умирают, они умирают не как биоматериал — они умирают как матери, отцы, бабушки! Он замолчал. Осознал, что накричал на своего непосредственного начальника. На куратора. На человека, от которого зависела его карьера. Вокруг было тихо. Очень тихо. Сора прикрыла лицо рукой. Доктор Донук смотрел на Тэхёна так, будто тот только что подписал себе смертный приговор. Чонгук не двигался несколько секунд. Его лицо было непроницаемо — ни гнева, ни удивления, ничего. А потом он... улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка хищника, который нашел достойную добычу. Жестокая, оценивающая, почти восторженная. — Наконец-то, — сказал Чонгук. — Хоть кто-то посмел мне возразить. Он развернулся и пошел в сторону операционного блока, бросив через плечо: — Через час операция. Апендэктомия, плановая. Будешь ассистировать. Не как второй — как первый ассистент. Подавать инструменты. Не ошибешься — считай, прощен. Ошибешься — месяц моешь полы во всей больнице. Готовься. Тэхён стоял, открыв рот. Первый ассистент на второй день? Это было неслыханно. Обычно интерны месяцами только смотрели, потом подавали инструменты на вторых ролях, и только через полгода их подпускали к активному ассистированию. — Ты чего стоишь? — прошептала Сора, подбегая к нему. — Иди готовься! У тебя час! Промой руки, повтори инструменты, прочитай про аппендэктомию! — Но я... я накричал на него... — Тэхён всё еще не мог поверить. — Он это любит, — быстро сказала Сора. — Чон не уважает тех, кто молчит и терпит. Он уважает тех, у кого есть яйца. А у тебя они есть, раз ты посмел ему возразить. Теперь не облажайся. Тэхён кивнул, сглотнул и побежал в ординаторскую — готовиться.

***

Операционная снова встретила его стерильным холодом. Тэхён вымыл руки — щеткой, по локоть, три раза, как учили в академии. Надел стерильный халат, перчатки. Сердце колотилось где-то у горла. Чонгук уже стоял у стола. Рядом с ним — доктор Донук, второй ассистент, и анестезиолог. Пациент — мужчина 30 лет, острый аппендицит, без осложнений. Операция простая, но для интерна — первая в жизни, когда он не просто наблюдает, а участвует. — Ким, — Чонгук кивнул на стерильный столик. — Инструменты. Называй и подавай, когда скажу. Не перепутаешь — молодец. Перепутаешь — полы. Тэхён выдохнул. Он повторял инструменты всю дорогу в операционную, даже в лифте шептал: «скальпель, зажимы, ножницы, иглодержатель, пинцет, ранорасширитель...» — Начали, — сказал Чонгук. Разрез. Кровь. Чонгук работал быстро, четко, и Тэхён едва успевал следить за его руками. — Зажим, изогнутый. — Подаю. — Ножницы. — Подаю. — Отсос. Тэхён подавал инструменты молниеносно, почти не глядя. Его пальцы запоминали форму каждого зажима, каждой рукоятки. Руки дрожали, но он заставлял их не дрожать. В голове звучал голос профессора из академии: «Дрожащая рука убивает пациента. Контролируйте тело. Контролируйте дыхание». — Аппендикс вижу, — пробормотал Чонгук. — Ножницы, длинные. Длинные ножницы были в дальнем углу столика. Тэхён потянулся, схватил, подал — и в этот момент его локоть задел край столика. Стерильная салфетка упала на пол. — Грязно, — холодно констатировал Чонгук. — Не бери салфетку, ты в стерильных перчатках. Донук, подай новую. Тэхён замер. Ошибка. Глупая, маленькая ошибка. И полы были уже близко. Но Чонгук не сказал больше ни слова. Он продолжал оперировать. Тэхён продолжал подавать инструменты. Через сорок минут операция закончилась. Аппендикс удален, швы наложены, пациент в реанимации. Чонгук снял перчатки, маску, шапочку и впервые за эту операцию посмотрел на Тэхёна. — Ошибка с салфеткой, — сказал он. — Но в остальном — неплохо. Ты не паниковал, когда я кричал. Ты не упал в обморок от крови. И ты подал зажим за полсекунды до того, как я попросил — ты понял, что он понадобится, по ходу моей руки. Тэхён не знал, что ответить. Он не понимал, хвалят его или снова унижают. — Ты наблюдательный, — продолжил Чонгук. — Это редкий дар. Не потеряй его. Но то, что ты накричал на меня в коридоре... больше не делай так при всех. Если хочешь спорить — приходи в кабинет. Закрой дверь. И говори, что думаешь. Но при персонале — нет. Ты подрываешь мой авторитет. — Я... понял, — тихо сказал Тэхён. — Простите. Чонгук покачал головой. — Не извиняйся за правду. Ты был прав насчет сына. Я... — он запнулся, впервые за два дня — запнулся, — я иногда слишком жестко отношусь к паллиативу. Это мой недостаток. Но исправлять его я не буду, потому что если я начну мягчить — я не смогу оперировать других. Их будет жалко. А жалеть — значит убивать. Он посмотрел Тэхёну прямо в глаза. На секунду его ледяная маска треснула, и Тэхён увидел там что-то живое — усталое, но живое. — Ты выжил второй день, — сказал Чонгук. — Это уже достижение. Посмотрим, что будет на третий. Он вышел из операционной. Тэхён остался один. Стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как в груди медленно разгорается что-то, что он отказывался называть. Не уважение. Слишком рано для уважения. Не симпатия. Слишком страшно для симпатии. Но что-то. Какая-то трещина в стене, которую он возвел между собой и Чонгуком. Маленькая, тонкая трещина. «Он не монстр, — подумал Тэхён. — Он просто... слишком устал, чтобы быть человеком. А может, он забыл, как это — быть человеком. И я... я хочу ему напомнить». Он выбросил эту мысль сразу же, как она появилась. Но она осталась. Засела где-то глубоко, как заноза.

***

Смена закончилась в восемь вечера. Тэхён переоделся, вышел из больницы — и увидел, что на скамейке у входа сидит Чонгук. Без халата, в черной футболке и джинсах. Он выглядел... обычным. Почти нормальным. Без формы и стетоскопа он казался на десять лет моложе. — Ким, — окликнул его Чонгук. — Иди сюда. Тэхён подошел, чувствуя себя неловко. Вне больничных стен Чонгук был другим — не таким давящим. Но всё равно опасным. — Садись, — Чонгук кивнул на свободное место. — Я не кусаюсь. На выходных. Тэхён сел. Рядом с Чонгуком — на расстоянии вытянутой руки. Ближе, чем когда-либо. — Я хочу извиниться, — сказал Чонгук, глядя прямо перед собой. — За сегодня утром. Я был слишком резок. Ты пришел на полчаса раньше, подготовил четырнадцать историй, справился с бумагами, успокоил пациентку с метастазами и созвонился с её сыном. Это хорошо. Очень хорошо. А я... я не умею хвалить. Совсем. — Я заметил, — не удержался Тэхён. Чонгук усмехнулся. Коротко, почти неслышно, но это была усмешка. — Моя бывшая жена говорила, что я эмоциональный калека. — Он произнес это так буднично, как будто говорил о погоде. — Она была права. Я не умею любить, не умею дружить, не умею говорить «спасибо». Я умею только резать людей и собирать их обратно. Может быть, поэтому я стал хирургом. Здесь не нужно уметь любить. Нужно уметь не убить. Тэхён молчал. Ему казалось, что если он откроет рот — этот хрупкий момент исчезнет. — Но ты... ты другой, — продолжил Чонгук, и его голос стал тише. — Ты чувствуешь. И ты не боишься этого показывать. Я думал, что это слабость. Теперь... теперь я не уверен. Он повернул голову и посмотрел на Тэхёна. В его взгляде не было льда. Была усталость. Глубокая, вековая усталость человека, который слишком долго тащит на себе тяжесть чужих жизней. — Ты сломаешься, Ким? — спросил он вдруг. — Через месяц. Через полгода. Ты увидишь, как умирают дети, как горят в огне ожоговые пациенты, как разлагаются заживо гангренозные конечности. Ты сломаешься? — Нет, — твердо сказал Тэхён. — Не сломаюсь. — Почему ты так уверен? — Потому что... потому что у меня есть вы. — Он сам не ожидал, что скажет это. — Вы показываете мне, как не сломаться. Даже когда вы злой и кричите — вы показываете. Вы живой пример того, что можно выжить в этом аду и не превратиться в овощ. Чонгук долго молчал. Так долго, что Тэхён подумал — он обиделся. Но потом Чонгук сказал тихо: — Я не пример. Я предупреждение. Посмотри на меня через десять лет — если ты не уйдешь из хирургии — и ты увидишь себя. Уставшего. Одинокого. Забывшего, как это — просыпаться с улыбкой. — Тогда я не дам вам превратиться в меня, — неожиданно дерзко ответил Тэхён. — Буду заставлять вас улыбаться. И просыпаться с улыбкой. Даже если вы будете рычать. Чонгук фыркнул. И, кажется, впервые за этот вечер — почти улыбнулся. — Ты опасный мальчик, Ким, — сказал он, вставая со скамейки. — Иди домой. Спи. Завтра будет долгий день. Послезавтра — еще дольше. А через неделю ты возненавидишь меня снова. — Я уже ненавижу, — сказал Тэхён, но в его голосе не было злости. Была только усталая, почти теплая усмешка. Чонгук кивнул, развернулся и пошел прочь, в темноту вечерней улицы. Его фигура — широкая, сутулая, одинокая — медленно растворилась в свете фонарей. Тэхён смотрел ему вслед и думал: «Я ненавижу тебя, доктор Чон. Но почему-то мне хочется, чтобы ты не уходил. Почему-то мне хочется идти с тобой рядом. Почему-то мне хочется... быть тебе нужным». Он встряхнул головой, отгоняя эти мысли, и пошел к автобусной остановке. «Завтра я возненавижу тебя снова, — пообещал он сам себе. — А послезавтра — еще сильнее. Это безопасно. Ненавидеть безопасно. Ненависть не ранит. В отличие от...» Он не договорил. Потому что боялся признаться даже самому себе, что именно идет на смену ненависти.