Созвездия нашей любви

Серые стены, отрезавшие тюрьму от внешнего мира, медленно исчезали в боковом зеркале. Эдвард Говард Мансон, двадцати восьми лет от роду, отсидевший десять лет за сбыт и хранение наркотиков, покидал пространство ужаса и мрака, вплывая в новую жизнь — пока что на потрёпанном кожаном сиденье дядиной машины. В голове молодого мужчины, словно старая плёнка, прокручивались моменты последних лет перед заключением. Усмехнувшись паре воспоминаний, он невольно покосился на дядю Уэйна, спокойно ведущего старенький БМВ. — Говоришь, в Хоукинсе совсем ничего не изменилось за моё отсутствие? — хриплым голосом начал Эдди, перебирая в руках края кофты, привезённой дядей. Голос его звучал глухо, непривычно тихо. Многое случилось с ним за эти годы, и некогда дерзкий, громкий парень, казалось, стал на несколько тонов тише и будто бы меньше. Уэйну чудилось, что племянник хочет слиться с сиденьем, раствориться, исчезнуть. — Да, дорогой, всё те же лица, только постарше. И, видимо, никто не хочет облагораживать городишко с населением в пару тысяч человек. Уэйн услышал тихий смешок и краем глаза заметил, как Эдди отвернулся к окну, нервно постукивая пальцами по колену. Следующие два часа они молчали. Каждый думал о своём, но, казалось, об одном и том же. 11 июля 1984 года. Жаркий вечер в Индианаполисе стремительно укрывал город последними лучами солнца. В одном из закоулков обустроился бар, куда стекался сомнительный люд, желающий оторваться до беспамятства. Среди них, ловко протискиваясь к стойке, шёл молодой парень. Длинные кудрявые волосы обрамляли его лицо, струились по шее и спускались ниже лопаток, почти достигая копчика. Ленивой, чуть наглой походкой он добрался до барной стойки и облокотился на неё, ожидая, когда на него обратят внимание. — Ты рано сегодня, — протирая стакан, заметил бармен лет тридцати. — Тебя ждали к двенадцати. — Разве ты по мне не скучал? Джонни, ну как же так! Я думал, у нас любовь, а ты мне даже не рад! — скорчив шутливо-обиженную мину, залепетал парнишка, но в ответ получил лишь тяжёлый взгляд голубых глаз. — Ладно, — выдохнул он. — Решил побольше заработать. Как-никак скоро валю отсюда, деньги лишними не бывают, да, Джонни? Залпом осушив чей-то недопитый коктейль, парень исчез из виду, не услышав новую порцию ворчания в свой адрес. Чужое мнение сейчас волновало его меньше всего: он хотел поскорее свалить из этой дыры и никогда не возвращаться. В туалете пахло ровно так, как должны пахнуть вперемешку: блевотина, дешёвый алкоголь и въевшаяся сырость. Парень взглянул в мутное зеркало: на него смотрел красивый длинноволосый юноша с большими карими глазами и пухлыми губами, которые сейчас кривила нервная усмешка. Быстро умывшись прохладной водой и поправив небрежно торчащие пряди, он направился на своё привычное место — туда, где начинался его доход. Столик в самом углу зала был отведён специально для него. К нему подходили разные люди: мужчины в отглаженных рубашках, девицы в коротких юбках, подростки в рваных джинсах. Все они хотели одного: отпустить душу хотя бы на пару часов, пока отрава действует на мозг и тело. Эдди не задавал вопросов. Ему не было их жаль, хотя он прекрасно знал, чем торгует и что за этим следует. Не то чтобы кто-то умирал — тогда к нему бы не возвращались, — но у дряни был один фатальный минус, перечёркивавший все плюсы: слезть с неё было почти невозможно. Это повышало спрос, а значит, и его доходы. Сам он эту гадость не пробовал: слишком боялся сдохнуть раньше, чем вырвется отсюда. Вечер шёл как обычно. Подходили знакомые и полузнакомые лица, отдавали мятые купюры, получали пакетики «счастья». Вдруг перед ним возник новый клиент — высокий мужчина в растянутой футболке, выглядевший слишком напряжённо для завсегдатая. Эдди не обратил на это внимания: все новички нервничают. Он протянул товар, мужчина — деньги. И в этот миг где-то совсем близко сверкнула вспышка. Яркий свет на секунду ослепил его, а затем он почувствовал, как запястья сжал холодный металл наручников. Вокруг заорали, завизжали, загремела мебель. Копы нагрянули с рейдом. Через пару часов он сидел в комнате для допросов. На столе лежали фотографии: он и тот самый мужчина в футболке. Напротив, опираясь на спинку стула, стоял человек в отглаженной полицейской форме. — Меня зовут Джим Хоппер. Думаю, ты понимаешь, что тебе не выкрутиться, — произнёс он почти буднично. — Но ты можешь помочь себе. Расскажи, кто с тобой работает, и мы, так уж и быть, скостим тебе срок. В комнате повисла тишина. Слышно было только частое дыхание мальчишки. Хоппер тяжело вздохнул и продолжил: — Эдди, молчанием ты себя не спасёшь. Расскажи всё, что знаешь. Может, тогда тебе не придётся гнить за решёткой лучшие годы. Парень медленно поднял на него глаза. Страха в них больше не было. Он широко улыбнулся и сказал лишь: — Какая разница, где гнить такому, как я, офицер? До самого конца судебных разбирательств он не произнёс больше ни слова. Когда его уводили в камеру, Хоппер задержал на нём взгляд на пару секунд и лишь грустно покачал головой. У Эдди были планы. Грандиозные. Он собирался осуществить их сразу после школы. И ведь почти получилось: школу он окончил, даже с парой троек. Накопил почти достаточно денег на билет и первый месяц жизни в Лос-Анджелесе, но утонул в этой луже за день до вылета. Вся его жизнь прошла в неблагополучной семье, что, собственно, и толкнуло его на торговлю наркотиками. Ему хотелось вырваться, покорить сцену, найти отклик в сердцах фанатов его музыки. Единственной отдушиной с детства была гитара, подаренная мамой до того, как она сама начала торчать вместе с отцом. В школе его компания, маленькая группа таких же увлечённых одиночек, не без оснований считалась главными фриками. Это его не обижало, наоборот — закалило. Он нацеплял маску бунтаря и шута каждый раз перед входом в здание школы, и она приросла к лицу. Он и сам не помнил, как именно втянулся в торговлю. Помнил только восторг от первых денег. Денег, которыми он мог распоряжаться сам. С пятнадцати лет он продавал пакетики, и это позволило ему скопить приличную сумму. Теперь, спустя десять лет, глядя на мелькающий за окном пейзаж, он подумал: «Куда же делись все те деньги?...» Поток мыслей прервал громкий хлопок двери. Уэйн обошёл машину и постучал костяшками пальцев по стеклу рядом с лицом племянника. — Выползай, приехали. Добро пожаловать в скромное жилище одинокого дядюшки, — с мягкой, чуть грустной улыбкой произнёс он, приобнимая неловко выбравшегося из машины Эдди. — Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь. Я буду только рад компании. Похлопав парня по спине, мужчина вытащил из багажника небольшую сумку с вещами и направился к дому. Дом был небольшим, но ухоженным. Чувствовалось, что здесь живёт человек с руками откуда надо. Белый невысокий забор окружал палисадник. Внутри всё было по-холостяцки просто: лёгкий рабочий беспорядок, не переходящий в хаос, просторная гостиная, совмещённая с кухней, и коридор, уводящий в глубь дома. Уэйн сразу двинулся туда. — Проходи, обустраивайся пока, — донеслось из дальней комнаты. — Это будет твоя. В коробках всё, что я смог забрать из родительского дома, пока их не выгнали. Ничего не выбрасывал. Подумал, вдруг пригодится. Я приготовлю нам пока поесть. Ванная и туалет прямо и налево. Мужчина вышел, оставив Эдди наедине с этими коробками, от которых веяло далеко не самыми приятными воспоминаниями. Но взгляд парня сразу упёрся в гитару. Она аккуратно стояла возле застеленной кровати. Уэйн смог сохранить даже её. Пальцы Эдди зависли в паре сантиметров от покрытых пылью струн. Он резко выдохнул, прогоняя наваждение. Хватит. Он больше не хочет жить прошлым и сожалениями, которые грызли его последние десять лет. Он должен начать жить, а не просто существовать. Порывшись в коробках, он отыскал более-менее сносные спортивные штаны и футболку и направился в ванную. Это была небольшая комната, облицованная кафелем: тумба с раковиной, старая ванна с нелепой синей шторкой, пара полок с шампунем и гелем. На стене висело зеркало — в них он предпочитал не смотреть последние несколько лет. Из отражения на него глядел совсем другой человек. Казалось, он утерял всё: искру в глазах, дерзкий оскал, даже самого себя. Уголки губ были опущены, острые скулы обтянуты бледной кожей. На измождённом лице, как тени в глазницах, выделялись потемневшие карие глаза. Взгляд был отстранённым, почти мёртвым. Эдди поднял руки, украшенные татуировками, и провёл по лысой макушке. Когда-то по его плечам струились длинные кудрявые волосы. Теперь ничего этого не было. Он горько усмехнулся и зажмурился, прогоняя образ. Скинув с себя старую одежду с тюремным запахом, он бросил её на пол, чтобы позже выкинуть. В зеркале на секунду отразилось тело, совсем не похожее на тело почти тридцатилетнего мужчины: то был подросток с начинающейся анорексией, рёбра выпирали из-под кожи, словно хотели проткнуть её насквозь. Стараясь не разглядывать себя и дальше, он шагнул за шторку. Горячая вода ударила по плечам, и он впервые за долгое время выдохнул по-настоящему. В ванной Эдди провёл около сорока минут, желая смыть с себя прошлое, как старую кожу. На кухню он вышел уже как минимум по ощущениям новым человеком. Дядя ждал его с ужином. В тот вечер они не стали засиживаться допоздна. Уэйн почти сразу отправил племянника спать, сказав, что тому нужно отдыхать и набираться сил. Впереди у Эдварда Мансона была большая работа — начать жить нормально.