И гильотины мало

— Да, очень приятный молодой человек. И такой галантный! — Но это дикое появление в городе! Неслыханная взбалмошность! — Говорят, он лично принёс извинения миссис Лукас, и она осталась чрезвычайно им довольна. — Кажется, мистер Грейвич не очень жалует юношу. И это так печально, мистеру Моррину, должно быть, совсем нелегко. — Старшему мистеру Моррину, душенька. Не забывайте, теперь в нашем обществе их двое. — Право, не верится, что молодой человек решился оставить французское имя ради английского. Как это благородно. — Я слышала, на обеде у мистера Коула он был так внимателен к мисс Барнс. Может статься, это приведёт к приятным последствиям. — Нет, воистину, очень ветренный юноша, он не остановится, пока не разобьёт сердца всех барышень Брикса. — Так прекрасно танцует и поёт, истинное наслаждение наблюдать за ним. — Невозможные кудри, как я уже говорила мистеру Поупу, неприлично для достойного английского джентльмена щеголять волосами до плеч как цыгану. — Видел их вместе с отцом на охоте. Прекрасное приобретение для нашего общества, такой меткий и наездник искусный. Старшему мистеру Моррину можно гордиться. — О, молодой Моррин покорил наши сердца. — Все же он слишком самонадеян. Фиолетовый пиджак в церкви, подумать только. — И такое наследство за плечами, выгоднейшая партия, ручаюсь. С тех пор, как Жан Пуатье приехал в Брикс и принял свое английское имя, прошло без малого два месяца, и корабль, именуемый Джоном Моррином, носило по волнам общественного мнения, то швыряя в бурю, то оставляя дрейфовать при полном штиле. Любое его действие, любое появление в общество впоследствии долго и тщательно проговаривалось в каждом доме, в каждой семье Брикса. Кто-то смотрел с большим неодобрением, кто-то с откровенным интересом, но к началу весны весь цвет Брикса пришел к выводу, что молодой человек, хоть и склонен к чудачествам и вольности, все же вполне достоин и самого Брикса, и своего прекрасного отца. Справедливости ради, Джон Моррин приложил к этому немало усилий и ни одно, даже самое строгое лицо, не могло бы отказать ему в вежливости и галантности. И все же в городе оставался человек, чьим отношением молодой мистер Моррин был разочарован и раздосадован. Эдуард Грейвич и старшему мистеру Моррину не мог бы объяснить, чем ему так не угодил племянник, однако же юноша в присутствии хозяина аббатства Грейвич со всей ясностью чувствовал, что его лишь терпят. Мистер Грейвич за все это время лишь парой слов перемолвился с молодым мистером Моррином, бесед о юноше старался избегать, на обедах и вечерах, куда они оба были приглашены, держался поодаль или просто делал вид, что не замечает его. Старший мистер Моррин, как и ожидалось, был этим огорчён, однако же быстро загорелся надеждой, что более длительное время и близкое знакомство сумеют растопить лед между его близкими. Сам молодой Джон Моррин предпочитал не замечать подобного отношения к себе. После знакомства с мистером Грейвичем юноша сперва вознамерился добиться от мужчины ни много ни мало дружбы, но быстро сдался. Холодность и неоправданная суровость Грейвича сначала озадачивали, потом раздражали, а в итоге Джон решил принять бой. Молодой человек был совершенно не склонен к меланхолии, и ежели для Эдуарда Грейвича оказалось нестерпимым его присутствие, то пусть то будет лишь его личная трагедия. Чем мрачнее смотрел на него Грейвич, тем больше улыбался Джон, тем заразительнее смеялся и флиртовал с барышнями, тем ярче одевался. Тот фиолетовый пиджак на воскресной мессе, вызвавший столько разговоров у прихожан, был результатом беседы в Крэйтон-буш, случившейся накануне. Эдуард Грейвич, приглашенный старшим мистером Моррином на ужин, высказал предположение, по обыкновению лично к племяннику не обращаясь, что склонность мужчины к ярким цветам может говорить о незрелости суждений или, быть может, некоей нездоровой возбужденности. Мистер Моррин свел этот разговор к шутке, сын же его, щеголявший алым платком на шее, лишь сверкнул глазами, а на следующий день явился в церковь без плаща и в пиджаке такого цвета, что весь приход замер. Эдуард Грейвич предпочел сделать вид, что вообще ничего не заметил. Наступил март, а с его приходом потянулась и череда званых вечеров в Бриксе, неизменная традиция, которой город встречал весну. Помимо всеобщего ликования в ожидании развлечений, среди барышень Брикса витала и еще одна причина ждать выхода в свет после зимнего перерыва. Старший мистер Моррин неоднократно предупреждал сына быть сдержаннее в своём проявлении чувств, ежели за ними не скрывалось серьёзных намерений, однако же в одном преступлении молодого Джона Моррина винили все без исключения: он в кратчайшие сроки вскружил голову буквально каждой девице в Бриксе. Юноша не видел в том трагедии, ведь ему хватало осторожности не выделять среди дам какую-то одну, нет, он просто любезничал направо и налево, одаривал комплиментами и исполнял милые сентиментальные песенки под аккомпанемент фортепьяно, ни к кому конкретно не обращаясь, но каждая мисс, слушавшая его пение, была уверена, что оно для неё. Увы, та свобода, что была вполне естественна в Париже, английскую провинцию будоражила и пугала. Заботливые матери, желающие породниться с семейством Моррин, все же разумно не поощряли дочерей в испытании чар на молодом его наследнике: опыт прожитых лет подсказывал им, что это лишь трата времени. Барышни же не отличались подобной рассудительностью и надеялись, что одной из них все же удастся пленить Джона Моррина. И на вечер к миссис Грехэм каждая из незамужних дам явилась вооружённая всем своим арсеналом женской прелести. Миссис Грехэм была вдовой полковника Грехэма, который ещё в юности оставил родную Ирландию и, поколесив с женой по военным гарнизонам Британии, в итоге оказался в Бриксе, пожалуй, самом миролюбивом городке Восточного Суссекса. Жена полковника была дамой чрезвычайно активной и деятельной, как любая ирландка, после потери горячо любимого супруга не стала впадать в уныние, а, будучи одной из самых состоятельных дам в Бриксе, быстро приобрела славу покровительницы молодёжи и шумных развлечений. Именно в её доме проходил самый первый весенний приём, именно там чаще всего устраивали музыкальные вечера и танцы, именно там старшее поколение Брикса с удовольствием коротало время за картами, кофе и портвейном. Джон Моррин был приглашен на вечер вместе с отцом и дал себе честное слово всем своим видом и поведением олицетворять набожность, скромность и умеренность. Волосы были туго перетянуты лентой на затылке, фрак выбран скромнейшего тёмного цвета, самая яркая улыбка предназначалась радушной хозяйке вечера, с дамами - лишь вежливые поклоны и темы для бесед. И по возможности вращаться в мужской компании, даже если и пришлось бы для этого вынести присутствие дядюшки Эдуарда. Старший мистер Моррин лишь посмеивался про себя, глядя на образцовое поведение сына: наивно было ждать, что Джон долго сможет играть эту роль, но, как известно, намерение - уже немалая добродетель. Небольшой оркестр в этот вечер превзошёл сам себя, задорные и игривые танцы сменяли один другой, молодые люди развлекались и получали удовольствие. К счастью, и дам, и кавалеров подобралось подходящее количество, и никому не приходилось скучать в углу без партнёра для танца. Джон Моррин всякий раз пускался в пляс с новой партнершей, с завидным упорством никого из дам не выделяя, что, учитывая сложившееся о нем мнение, было очень здраво. В Париже он слыл одним из самых выносливых танцоров, но в тот вечер все же решил дать себе передышку и пропустить очередную кадриль. Увы, не удалось: к нему тут же подошла старшая из девиц Барнс и пригласила на танец. В противном случае девушка осталась бы единственной не танцующей, и вежливость вынудила Джона отказаться от отдыха. После танцев состоялся ужин, Джон оказался за столом между отцом и миссис Грехэм, чрезвычайно удачно: можно было наслаждаться ужином, вставлять в разговор скупое слово и слушать красочные воспоминания миссис Грехэм об Ирландии. Вечер продолжился с раскладыванием карточных столов. Гости разбились на группы, кто-то вёл беседу, кто-то готовился к игре в вист и бридж, джентельмены смаковали бренди. Джон Моррин внезапно оказался предоставлен сам себе на короткие минуты, и он стал в задумчивости обводить взглядом зал, размышляя о дальнейших своих действиях. Слишком удачно складывался этот вечер, и не хотелось по неосторожности совершить что-то неразумное, чуждое умеренности сложившейся обстановки. Идею присоединиться к играющим в карты Джон сразу откинул, ибо это развлечение в компании почтенных дам удовольствия не доставляло, обсуждать с мужчинами дела королевского двора и ост-индской торговой компании ему не хотелось, развлекать дам беседой тоже. В углу Джон заметил Эдуарда Грейвича, беседовавшего с местным священником, мистером Биклзом. Вот же, поистине, человек-тень. Джон прибыл на вечер одним из первых, но совершенно не мог вспомнить, когда именно появился там Эдуард, где был во время танцев, в каком месте сидел за столом. Его чёрный строгий фрак выгодно подчеркивал молочную бледность лица и светлые прямые волосы, чуть прикрывающие шею. Он был бы очень приятен, если бы не вёл себя так отталкивающе. И Джон почти с досадой отвёл глаза, понимая, что не заговорил бы с мистером Грейвичем, даже если бы это было единственным развлечением. Внезапно взгляд Джона остановился на фортепьяно, которое он по какой-то неведомой причине не заметил сразу. Вот это занятие было ему по душе. Джон уже свыкся с мыслью, что в Англии мужчины нечасто проявляют себя игрой на инструменте, это считалось делом, более подходящим для дамы, однако не настолько, чтобы желание Джона Моррина сесть за фортепьяно вызвало толки. Молодой Моррин поискал глазами хозяйку, чтобы предложить ей свои услуги, но та, кажется, еще раньше, чем сам он, приняла решение и сама подошла к гостю. — О, мистер Моррин, я вижу, вы не заняты беседой и картами, так, быть может, вы окажете нам любезность и сыграете что-нибудь? — Мадам, ваше желание для меня закон, — Джон галантно поклонился хозяйке вечера и под одобрительными взглядами других дам проследовал к фортепьяно. Общество благодарно слушало его игру не менее получаса и всякий раз после завершения очередного этюда искренне аплодировало. Джон сыграл несколько вальсов, задорных народных мелодий, аккомпанировал барышням, пожелавшим спеть. Приятные уху звуки фортепьяно привлекли к себе внимание буквально всех, старший мистер Моррин вообще занял позицию за спиной сына и откровенно упивался гордостью. Даже мистер Грейвич прервал свою беседу и слушал игру Джона, облокотившись на каминную полку. Выражение лица его было задумчиво и совершенно непроницаемо. — Браво, мистер Моррин, это было замечательно, — миссис Грехэм подошла к фортепьяно после очередного этюда. - Однако, право же, не скромничайте и не прячьтесь за ролью аккомпаниатора, вы ведь и сами прекрасно поёте. Нет-нет, я решительно настаиваю! Мистер Моррин, прошу вас, помогите уговорить вашего сына. Джон отказывался больше из вежливости, нежели из нежелания петь, без ложной скромности он был уверен в силе своего певческого таланта. Беда была в том лишь, что английских песен он знал очень мало, а французские редко отличались скромностью и были совсем не уместны для данного общества. Однако, после нескольких минут глубокого размышления, Джона внезапно осенила светлая мысль. Случалось ему однажды в Париже кутить с ирландцами, и один из них лихо исполнил очень красивый мотив, печальный и нежный. Джону тогда песня настолько пришлась по душе, что он не успокоился, пока не сумел воспроизвести её на фортепьяно, для этого он почти неделю нещадно истязал инструмент бабушки Пуатье. Случилось это более трех лет назад и совершенно не удивительно, что Джон не смог сразу вспомнить об этой мелодии. Молодой человек улыбнулся миссис Грехэм. — Мадам, вы так прекрасно описывали за ужином вашу родную Ирландию, что я чувствую себя обязанным ответить вам тем же. Конечно, вы, как никто другой, сумеете оценить мои намерения. И Джон взял первые ноты. Руки немедленно вспомнили давно выученную мелодию, и, без ошибок исполнив проигрыш, молодой человек запел. Воцарилась полнейшая тишина, всеобщее внимание было приковано к инструменту, но Джон этого не мог знать, он пел, прикрыв глаза и наслаждаясь красотой мелодии. Это была грустная баллада о любви на берегу реки, наполненная ирландскими мотивами и болью разбитого сердца. Для Джона Моррина, не влюблявшегося прежде сколько-нибудь серьезно, подобное пение помогало ощутить себя причастным к этому сильному чувству. Он наслаждался, погруженный в собственное исполнение, и поэтому, конечно, не мог видеть, что Эдуард Грейвич, едва услышав голос Джона, побледнел ещё сильнее, а затем вспыхнул ярчайшим румянцем. Не мог Джон видеть, как мистер Биклз, обратив на это внимание, спросил мистера Грейвича о самочувствии и не сразу получил ответ, поскольку Эдуард будто дара речи лишился. Однако, уже на последних аккордах, Джон все же поднял глаза от клавиш и заметил чёрную стремительную тень, покидающую зал, и миссис Грехэм, бросившуюся следом. Вежливо и благодарно выслушав овации и восхищения, Джон поднялся из-за инструмента, предложив свое место одной из дам и, поклонившись, быстро прошёл к тому выходу из зала, в котором скрылась хозяйка. Его глазам предстал мистер Грейвич, судя по всему, готовый покинуть дом и приносящий за это извинения миссис Грехэм. Прощаясь с хозяйкой, он повернул голову и встретился взглядом с Джоном, замершим в дверях. Голубые глаза Эдуарда полыхнули болью и ненавистью, и он стремительно вышел, оставив Джона в полнейшем недоумении.