Давай позволим себе нежность

      Новостная лента за последние дни напоминает Пете плохо написанный код, в котором половина переменных скрыта, а оставшиеся выдают какую-то бредовую и критическую ошибку. Он сидит в полумраке своей спальни, освещаемой лишь голубоватым свечением экрана смартфона, и с нарастающим глухим раздражением то и дело что перелистывает статьи и посты в пабликах, хотя терпеть ненавидит заниматься подобным.        «Евгений Семененко снялся с этапа Кубка Санкт-Петербурга по медицинским показаниям».        «Алексей Мишин о состоянии Евгения Семененко: Форма — это сосуд, который иногда дает трещину, но дух чемпиона остается непоколебим».       «Евгений Семененко снялся с турнира Панина-Коломенкина. Угроза сезону?»       Петя со злостью отбрасывает телефон на кровать и с силой растирает переносицу пальцами. Профессор Мишин со своими философскими метафорами бесит неимоверно, пресса вымораживает своей некомпетентностью, но больше всего Петю выводит из себя сам Евгений Семененко. Телеграм-канал его скорее мертв, чем жив,  — последние публикации там датируются началом лета, где он или счастливо улыбается на фоне теплого моря в своей дурацкой панаме или светит голым торсом в этом же самом морском закате вместе с Горелкиными. А сейчас — никаких объяснений, никаких комментариев, и даже его тимки подозрительно отмалчиваются. Только звенящая, вязкая информационная тишина тянется, и одни и те же взволнованные вопросы Жениных болельщиков то там, то тут возникают, и от этого сочетания у Пети сводит желудок.       Он слишком хорошо помнит конец августа.        Открытые прокаты сборной Санкт-Петербурга.       Тогда Пете, как единственному обладателю олимпийской квоты, федерация вымотала все нервы, разбирая каждый его прыжок под микроскопом, словно он уже завтра будет стоять на льду в Милане. А Женя… Женя тогда светился. Он отлично презентовал свою новую короткую под песни Нирваны, одетый в какую-то гранжевую рванину, которая чертовски шла его светлым волосам и чуть хулиганской улыбке. Женя ловил кураж на каждом аккорде, взрывал даже немногочисленных зрителей тогда своей энергетикой и выглядел до скрежета зубов счастливым и свободным. Петя стоял тогда за бортиком, скрестив руки на груди, привычно сохраняя на лице выражение высокомерной отстраненности, но где-то под ребрами тайно разливалось тепло от того, что у этой белобрысой занозы всё хорошо.       А теперь — снятие с первых стартов сезона один за одним. Травма. Серьезная, очевидно, раз слухи ходят, что он собирается пропускать даже первые этапы Гран При России.        И поэтому в один момент Петя, не в силах больше терпеть, рывком подрывается с кровати. Зеленые глаза его в полумраке сужаются, превратившись в две колючие льдинки. Его уже разогнавшийся аналитический мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам, больше не может выносить эту неизвестность.        Через сорок минут он, затянутый в черное пальто поверх водолазки, с мокрыми от мелкого питерского дождя спутанными волосами, стоит посреди Жениного любимого супермаркета на Петроградке. Он методично и зло сбрасывает в корзину продукты, мысленно проклиная свою феноменальную память. Он ненавидит тот факт, что его внутренний жесткий диск хранит так много абсолютно уже ненужной, казалось бы, информации. Например, то, что Женя терпеть не может апельсины, но обожает манго. Что когда он мало (почти не) тренируется, то старается есть поменьше и любит перебиваться протеиновыми пудингами со вкусом карамели. Что ему нужен зеленый чай с жасмином определенной марки, а не просто любая сенча, потому что ему она слишком горькая. Петя собирает этот продуктовый пазл с лицом серийного убийцы, расплачивается на кассе, стараясь не сверлить взглядом удивленную кассиршу, и бежит обратно в свою машину.       Дверь в квартиру Жени не открывается непозволительно, по его мнению, долго. Петя уже собирается нажать на звонок в третий раз, когда вдруг за замком слышатся какие-то странные, шаркающие копошения и приглушенные ругательства.        Щелчок — дверь приоткрывается.        Женя стоит на пороге, опираясь левой рукой о косяк, а правой перехватывая локтевой костыль. На его правой ноге, поверх широких серых спортивных штанов, громоздится массивный, какого-то особенно тревожного вида ортез с металлическими шарнирами, очевидно, фиксирующий коленный сустав. На его тело накинута безразмерная футболка с каким-то кислотным принтом из Токийского Гуля, его светлые волосы торчат в разные стороны, а бледная, обычно светящаяся здоровьем кожа сейчас кажется почти что прозрачной, с залегшими под светлыми глазами сиреневатыми тенями.        Вероятно, меньше всего на свете он ожидал увидеть на своем пороге сейчас Петю с двумя огромными бумажными пакетами в руках, — Женя аж давится воздухом. Его глаза округляются.       — Ты? — хрипло выдает он, и уголок губ его странно дергается. — Скажи мне, что это галлюцинация на фоне приема обезболивающих. Иначе я вынужден буду констатировать, что Нева решила изменить свое направление.        — Вынужден тебя разочаровать, Жень. Я вполне материален, а Нева все еще впадает в Финский залив согласно законам гидродинамики, — Петя шагает вперед, бесцеремонно оттесняя опешившего Женю плечом, и проходит в прихожую. — Раз уж пресс-служба профессора Мишина выдает информацию в стиле позднего символизма, а пароль от своей телеги ты, видимо, окончательно забыл, мне пришлось лично заявиться, чтобы проверить, не ампутировали ли тебе ногу. Ну, судя по этому экзоскелету…она ещё держится.       Женя, тяжело переставив костыль, вздыхает как-то судорожно и закрывает дверь. Он наблюдает, как Петя по-хозяйски стряхивает капли дождя с черного пальто, вешает его на крючок и берет свои пакеты, направляясь на кухню, словно он всё еще живет здесь.        — Твоя эмпатия, Петь, как всегда, сравнима с приятными прикосновениями наждачной бумаги, — фыркает Женя, медленно ковыляя следом. Каждый шаг ему дается тяжело, но Петя слишком хорошо знает этого человека — удавится скорее, чем покажет слабость. — И что это ты ещё притарабанил? Гуманитарку для поверженного врага?        — Я принес углеводы, клетчатку и белок, чтобы ты не решил практиковать праноедение без регулярных тренировок, — Петя не обращает внимание на его подколку и ставит пакеты на стул, начиная методично выставлять продукты.        Женя тяжело опускается на барный стул, вытянув травмированную ногу вперед. Он смотрит на столешницу, как баран на новые ворота. Нарезанное манго. Карамельные пудинги. Сырники. Тот самый зеленый чай. Взгляд светлых глаз растерянно скользит по Пете — тот стоит к нему вполоборота, сосредоточенно распихивая йогурты по полкам холодильника, и его смуглый профиль с четко очерченной линией челюсти кажется высеченным из камня. Но Петя чувствует, как предательски горят кончики его ушей.        — Ты помнишь, — тихо, почти без интонации констатирует Женя, и в этом коротком предложении слышится целая бездна их невысказанного, сломанного прошлого.        — У меня хорошая память, я помню даже логарифмические таблицы из старшей школы, — отмахивается Петя, закрывая холодильник. Он оборачивается и, скрестив руки на груди, наконец позволяет себе внимательно посмотреть на колено Жени. — Что с коленом?        Женя переходит на сухой, профессиональный тон, прячась за медицинской терминологией, как за щитом, и даже не совсем дилетанту Пете его быстро выплюнутая длинная фраза слышится слишком сложной для понимания. Женя криво, чуть нервно усмехается, очевидно, замечая, как озадачилось его лицо, и поясняет:        — На самом деле, надо было умудриться — не с прыжка даже, перестарался на дорожке. Лезвие попало в след, колено ушло внутрь и сказало, что не вернется. Классика жанра.       У Пети внутри что-то неприятно сжимается. — И ты молчишь. Сидишь здесь один, притаился и играешь в партизана.        — А что я должен сделать? — Женины светлые глаза опасно щурятся, пальцы до побеления цепляются за край столешницы. Эмоции, которые он так старательно давит в себе последние недели, прорываются наружу. — Написать в телеге: «Ребята, скидываемся на новые связки Женечке»? Или позвонить тебе, чтобы ты оторвался от своей подготовки к отборочному и приехал гладить меня по головке? Да, я, нахер, пролетаю мимо первой половины сезона, Петь! Пока вы там будете делить медали на этапах Гран-при, я буду учиться заново сгибать ногу на физиотерапии!        Тишина, повисшая после таких эмоциональных слов, кажется особенно давящей. Петя смотрит на тяжело дышащего, бледного Женю, на его стиснутые челюсти и взъерошенные светлые волосы, и понимает вдруг — эта их вражда, всё это дурацкое соперничество за статус первого номера сборной вдруг кажутся ему таким мелким, незначительным мусором по сравнению с тем отчаянием, которое сейчас плещется в Жениных глазах.        Петя медленно, с грацией крупной кошки, подходит к барной стойке. Опирается об нее обеими руками, нависая над Женей, вторгаясь в его личное пространство так близко, что улавливает запах его шампуня и чего-то аптечного. Как бы ему не хотелось сейчас Женю утешить, он знает — тот не потерпит жалости и взбесится от нее ещё сильнее, и даже травмированная нога не помешает ему отпинать Петю как следует. Усугубит лишь ситуацию, короче.       Но взбодрить его надо, определенно.       — Твоя короткая под Нирвану, — вдруг негромко, почти вкрадчиво произносит Петя, глядя прямо в расширившиеся от неожиданности глаза Жени. — Она… сносная. В ней неплохая хореография. И если ты думаешь, что я позволю тебе слить эту программу из-за какого-то жалкого надрыва связки, то ошибаешься. Ты восстановишься к Чемпионату России, Семененко. Потому что если… точнее, когда я выиграю золото там, а тебя не будет при этом на пьедестале, чтобы сверлить меня  взглядом, то… победа потеряет пятьдесят процентов своей статистической ценности.       Женя моргает. Секунду он ошарашенно смотрит на серьезное, непроницаемое лицо Пети, а потом вдруг громко фыркает. Уголки его губ дрожат, ползут вверх, и через мгновение он уже тихо, искренне смеётся, откинув голову назад, подставляя яркому кухонному свету беззащитную линию шеи.        — Гуменник, ты абсолютно невыносимый, душный киборг, — отсмеявшись, произносит Женя. Петя же с удовлетворением замечает, что в его голосе больше нет надлома. Там плещется та самая теплая, искрящаяся насмешка, которую сам он так отчаянно любит в Жене. — «Сносная»? Да моя дорожка шагов в этой проге стоит больше, чем вся твоя жалкая карьера.        — Ну ладно, сильно уж не преувеличивай, — Петя позволяет себе легкую, едва заметную улыбку, которую ему, вообще-то, вдруг очень трудно становится сдерживать. Он отстраняется и тянется к чайнику. — Будешь чай с пудингом, инвалид? Или тебе нужно внутривенное введение глюкозы?       — Давай свой пудинг, сиделка из преисподней, — Женя удобнее устраивает локти на столе, наблюдая за тем, как Петя выверенными движениями заваривает чай. — Даже если я буду совсем дышать на ладан, хрен я тебе доверю сделать себе хоть одну инъекцию с твоими патологически кривыми руками.       А вот здесь уже Петя не выдерживает — смеётся вслух. Женя и прав, и не прав одновременно — у Пети ведь даже корочка медсестры есть, но и вправду, укол всегда тяжело ему было сделать другому человеку.       За окном продолжает бесноваться питерский ветер, от души швыряя в окна ледяной дождь, но на маленькой кухне очень тепло. Они сидят друг напротив друга, поедая сладкое манго и привычно обмениваясь саркастичными колкостями, в которых, впрочем, больше не слышится откровенный яд. Женя рассказывает про особо интересных экземпляров-пациентов из своей летней студенческой практики в больнице, Петя жалуется на кривую методичку для его последнего проекта в универе.  И где-то между спором о том, чьи оценки за компоненты обычно более дутые, и обсуждением нового сезона какого-то аниме, Петя вдруг ловит на себе взгляд Жени. Светлый, спокойный, удивительно нежный взгляд, в котором читается тотальное принятие.        В этот момент оба, не сговариваясь, понимают одну простую, не поддающуюся логике вещь. Их амбиции, их расставание, Милан, олимпийские квоты и порванные связки нельзя обнулить, конечно. Но пока они сидят здесь, на этой кухне, в этой странной, хрупкой зоне перемирия, их личный, изломанный мир находится в странном, покореженном, но по их меркам правильном равновесии.

***

      Тем временем сумерки сгущаются за окнами стремительно, затапливают кухню мягким, размытым полумраком. Дождь продолжает монотонно хлестать по стеклу, отрезая их маленькую, теплую вселенную от остального, холодного и требовательного мира. Чем темнее становится на улице, тем тише звучат их голоса, и тем тоньше становится та их привычная броня из едкой иронии и взаимных подколок, за которой они так виртуозно прячутся друг от друга последние месяцы.        Они перебираются в гостиную. Женя, тихо шипя сквозь зубы и опираясь на костыль, вытягивает свою закованную ногу на широком велюровом диване, а Петя забирается с ногами на другой его край. В тусклом свете единственного торшера Петя выглядит еще более тонким, изломанным и каким-то пугающе хрупким. Его длинные темные волосы рассыпаются  по плечам черной водолазки, а в глубине глаз, обычно холодных и чуть насмешливых, сейчас плещется густая, темная тревога.  Петя долго молчит, бездумно крутя в пальцах пустую кружку из-под чая, пока тишина не становится почти что осязаемой.        — Знаешь, в чем главная проблема идеального кода? — голос Пети звучит непривычно глухо. — Когда ты находишь в нем уязвимость, тебе хочется снести всю систему подчистую, потому что исправить один баг, не обрушив все окончательно, почти невозможно.        Женя, чуть повернув голову, внимательно изучает напряженный профиль Пети — слишком уж хорошо знает эту интонацию. Так тот разговаривает, когда его хваленая логика дает сбой, сталкиваясь с чем-то, что невозможно просчитать или продумать наперед.        — И какая часть твоей системы сейчас сбоит? — мягко, без малейшей тени сарказма спрашивает Женя.        Его бледное лицо в полумраке кажется вылепленным из воска, а светлые глаза смотрят с такой обезоруживающей, тихой нежностью, что у Пети перехватывает дыхание.        Он судорожно выдыхает, отставляя кружку на журнальный столик, и закрывает лицо руками. Его островатые плечи едва заметно вздрагивают.        — Мне страшно, Жень, — слова даются ему тяжело, словно они натуральным образом царапают горло. Это то самое признание, которое он не может позволить себе сделать ни тренерам, ни чиновникам из федерации, ни, тем более, журналистам. — Через две недели отборочный турнир. Это ведь… первый международный старт за три года. Три гребаных года в изоляции. А я не помню, когда меня так трясло в последний раз — не на юниорском мире, даже. На каком-нибудь «Жука», пожалуй только… но так это мне сколько лет было-то.       Женя чуть подается вперед, морщась от боли в колене, но не сводит глаз со сгорбленной фигуры Пети.        — Мне надо выкатать пять квадов в произвольной. Уже сейчас, в Пекине, — Петя отнимает руки от лица, его глаза лихорадочно блестят. — Это не очень предусмотрительно. Дайнеко меня убьет, если я сорву план на прокат. Но мне нужно, чтобы эти международные судьи меня запомнили. Чтобы они увидели… что я могу. Но у меня не ладится лутц. Ось летит к чертям, я не чувствую выезд, падаю через раз, и подъем стопы ноет так, что хочется выть.        Он замолкает, судорожно сглотнув, и нервным жестом откидывает со лба темную прядь.        — И это еще не всё, — Петя горько, надломленно усмехается. — Произвольная сыпется. Федерация завернула программу. Они посмотрели «Молитву», которую мне поставил Авербух, пожевали губами и сказали, что это «слишком концептуально, непонятно для судей и вообще не в традициях нашей школы». Им не нужна глубина, Жень, им нужны понятные махи ногами под классику. В итоге мы в темпе вальса… прости за каламбур, за полторы недели до вылета, восстанавливаем прошлогоднего Онегина. У меня в голове сейчас каша из шагов, транзишенов и музыкальных акцентов. Всё летит куда-то… хер знает куда.       Выпалив эту тираду практически на одном дыхании, Петя вдруг осекается, посмотрев на тяжело вытянутую ногу Жени в черном ортезе, и его лицо искажает  гримаса жгучего стыда.        — Господи, какой же я эгоистичный мудак, — шепчет он, отворачиваясь. — Я сижу здесь и жалуюсь на проблемы с осью на четверном лутце парню, у которого порвана связка и который… черт, прости, Жень. Забудь всё, что я сейчас наговорил. Это просто… предстартовый мандраж.        — Эй, — голос Жени звучит неожиданно твердо, разрезая их темноту. Он тянется и ухватывает Петю за рукав водолазки, заставляет его обернуться. На губах Жени играет мягкая, удивительно теплая улыбка, лишенная той хитрой, соревновательной искры, которая обычно ее сопровождает и в жизни даже.        — Прекрати. Моя травма не обесценивает твой страх, Петь. Ты не робот, даже если очень хочешь им казаться.        Женя тянет его за рукав на себя сильнее, ощутимее, заставляя Петю преодолеть разделяющее их расстояние. Тот же, словно лишенный собственной воли, поддается этому движению, переползая по дивану ближе и замирая в нескольких сантиметрах от Жени.        — На отборе проигрывать некому, — пытается оправдаться Петя, опуская взгляд на бледные пальцы Жени, всё еще сжимающие его кофту. — Ты ведь сам знаешь, кто там будет... фигуристы из стран, где лед только в морозилках бывает. Моя паника статистически необоснованна.       — Статистика — дерьмо, когда речь идет о психологии, — Женя медленно разжимает пальцы и перекладывает ладонь на шею Пете, зарываясь пальцами в тяжелые, прохладные волосы у самого основания затылка. От этого простого, интимного жеста Петя мелко, судорожно выдыхает и прикрывает глаза. — Не обесценивай себя, Петь. Ты боишься не их. Ты боишься не оправдать свои собственные ожидания. Я знаю это чувство. И я искренне, до дрожи в руках хочу, чтобы ты поехал туда и размазал их всех… и не важно, с пятью квадами или одним. Даже если это будет старая программа. Ты ведь…умеешь делать шедевры даже из системных ошибок. Ты… вспоминай Онегина, Петь. И меня тоже… хочешь, приползу к вам на каток, чтобы ты смотрел на меня и катал его?       Старая шутка разливается теплом внутри, Петя улыбается и открывает глаза и первое что он видит, это лицо Жени — бледное, уставшее, но такое бесконечно родное и понимающее. Это вдруг ему кажется таким правильным.       — Мне тоже страшно, Петь, — вдруг совсем тихо, срывающимся шепотом признается Женя, и большим пальцем медленно, успокаивающе гладит кожу на его шее. — Мне страшно ложиться спать, потому что во сне я прыгаю, а потом просыпаюсь от того, что не могу согнуть ногу. Страшно, что я не успею восстановиться к Чемпионату России. Что хирурги скажут, что мне нужен покой… аж до конца сезона. Что я потеряю квады. Что пока я сижу здесь, в этом ортезе, мое время на льду безвозвратно утекает сквозь пальцы.        Петя чувствует, как что-то в груди болезненно екает. Все их высосанные из пальца конфликты, все их обиды за прошлое — всё это кажется сейчас таким ничтожным перед лицом их общих, съедающих изнутри страхов. Не говоря больше ни слова, Петя подается вперед, осторожно обхватывая Женю руками за крепкие плечи, стараясь не задеть больную ногу, и утыкается лбом куда-то в изгиб его шеи.       Женя реагирует сразу же, обвивая хрупкую талию Пети свободными руками, прижимает его к себе с такой отчаянной, бережной силой, словно Петя все ещё остается его единственным якорем в этом их бесконечно штормящем море.        Они сидят на старом диване, сплетясь в один неразрывный узел, вдыхая запахи друг друга и отогреваясь о взаимное тепло, которого, оказывается, так много. В этом объятии нет страсти, нет попытки вернуть прошлое или заглянуть в будущее. Они ничего не обещают друг другу, никто из них не произносит слов любви или клятв о том, что теперь всё будет иначе. Но в этом вечере и в этом объятии рождается что-то, определенно, новое, пока ещё хрупкое, но будто бы уже отличное от прошлого — осознанное, крепкое, сильное.       Петя медленно приподнимает голову — их лица оказываются так близко, что они буквально делят одно дыхание на двоих. Женя смотрит на него своими светлыми, прозрачными глазами, в которых отражается вся та невысказанная, болезненная нежность, которой и в нем самом так много накопилось.        Петя чуть наклоняется вперед и осторожно, почти невесомо касается своими губами губ Жени. Этот осторожный, робкий поцелуй — словно проверка, попытка нащупать пульс, вдохнуть жизнь заново. Женя отвечает сразу же, мягко перехватывая инициативу, его губы кажутся теплыми и сладкими — манго, чай, сам Женя...        Он целует Петю медленно, успокаивающе, каждым движением губ и рук говоря то, что они оба все ещё слишком горды и слишком напуганы, чтобы произнести вслух то единственно-правильное и честное: «Я здесь. Ты не один. Мы справимся».       Петя зарывается пальцами в непослушные светлые волосы Жени, углубляя поцелуй с той же осторожной, исцеляющей нежностью, растворяясь в этой спасительной ласке, чувствуя то самое, забытое, но такое необходимое — когда все плохое отступает, и нежность плавит внутри то, что ему самому казалось безнадежно замерзшим и остекленевшим.        За окном воет холодный ветер, впереди маячат Олимпиада, критика федерации, больницы и изнурительные тренировки, но сейчас, в этой полутемной комнате, согретые дыханием друг друга, два сильнейших одиночника страны наконец-то перестали соревноваться и просто позволяют себе быть слабыми, уязвимыми и… нежными.       Потому что они все еще доверяют друг другу так, как не научились доверять никому другому.