Там нет меня.

Теперь я уверенна, мы с Владимиром будем вместе, нас ждёт совместное будущее. Теперь мне ничего не страшно. Теперь то я точно знаю — Воронцов меня любит. И я его люблю. Очень — очень люблю. Сегодня между нами кое что произошло… Это необыкновенные чувства. Всё было как во сне, его глаза горели, а руки манили, я буквально тонула в нем, растворялась. Мы парили где то далеко далеко, в своей нежности и страсти. Взлетали и снова падали. А когда всё завершилось, мы просто лежали и целовались. Я не хотела прерывать такое чудное мгновенье. После мы встали и я приготовила блинчики, которые, кстати говоря, Владимир оценил больше всего. Было забавно наблюдать за его реакцией. Но идиллию пришлось прервать. — Родная моя, выслушай меня, прошу тебя… Далее последовал рассказ о князе Хованском и о всех его аферах, которые он провернул за нашей спиной. Честно говоря, мне стало не по себе. Я была в самом настоящем шоке. Страшно представить, что я чуть не вышла замуж за собственного брата. Хотя теперь мне нет до него дела. Вот тут то я и начала переживать. Во мне зародился червячок сомнения, а правильно ли мы поступили, совершив грех? — Бог ему судья, а что будет с нами, Владимир? — Любимый попытался меня успокоить. — После того как родится ребёнок, я дам графине какое то время для того, что бы она пришла в себя, а затем вновь займусь разводом. Нина знает об этом. — Не хорошо всё это… — Меня действительно тревожила вся эта ситуация. — Софья! Не волнуйся. Теперь никто и ни что нам не сможет помешать! Я тебе обещаю. — Он говорил ласково, уверенно. И я поверила ему. Тревога куда то ушла, но вина перед его женой присутствовала. Мне пришлось попросить Владимира меньше волновать графиню, о чем он клятвенно пообещал постараться. Я заботливо ему помогла надеть мундир. Граф пообещал вечером снова заглянуть и уехал, хотя расставаться было сложно, уж очень манили нас губы друг друга. Я села за домашнее задание, пыталась сосредоточиться на подготовке к экзаменам, но мысли никак не могли собраться в кучу. Меня одолевал вопрос: правильно ли мы поступаем? Я отложила тетради и стала разговаривать с портретом матери. — Я знаю, что грех совершила, знаю, что граф женат и своё счастье краду у другой женщины. — Тут мне стало всё понятно. Душу сжимало от стыда, вины. Как бы сильно мы друг друга не любили, я не должна была так поступать, не должна была поддаваться искушению. Мне казалось, что я окунулась в роман Льва Николаевича Толстого. Только это на яву. Тщательно всё обдумав, мне удалось дождаться вечера. Владимир вернулся, чему я несомненно обрадовалась. Он влетел в дом и бросился ко мне, хотел поцеловать, но я не далась, пыталась сдержать дистанцию. Было трудно себя держать в руках, особенно когда он находился так близко. — Мы поступаем не правильно, я мучаюсь, мы строем своё счастье на несчастье твоей жены, а это грех. — Слова заплетались. — Софья, грехом было бы отказаться от нашей любви. — Моя совесть всё время напоминает мне о твоей жене. — Хорошо, если ты так считаешь, то я могу уйти. — Он был в шоке, но давить не стал. — Нет нет, останься. — Испуганно пробормотала я. И он остался, даже выслушал. — Когда ты ушёл, я разговаривала с портретом матушки и каялась что не удержалась. — Я отвернулась от него и опëрлась о столешницу. — Мы поступаем не правильно, я ничего не могу с собой поделать. — Что же здесь неправильного? — Он и в правду не понимает. Я повернулась к нему и выпалила всё как на духу. — Я чувствую себя как Анна Каренина. — Владимир засмеялся, это и впрямь звучало глупо, по детски, но иначе я не могла описать своё состояние. Он подошёл ко мне, взял за плечи и посмотрел прямо в глаза. Проникновенно, по особенному тепло ощущался его взгляд. — Любовь — это Божий дар, глупенькая и его нужно ценить. Я люблю тебя. — И меня кажется отпустило, задышалось легче. Мы слились в сладком неспешном поцелуе, показывая друг другу, что нам некуда торопиться, ведь теперь мы вместе и ничего больше не грозит. По крайней мере мне так казалось… Страсти накалялись, мы буквально кусали друг друга, хотелось большего. Я понимала к чему всё ведёт и сердцем была даже не против продолжить. Но разум понимал: нельзя что бы это повторилось — обязательно будут последствия. — Всё, иди, тебе пора. Графиня нуждается в твоей помощи. — Он не отпускал меня, всё также крепко обнимал меня за талию, хоть я и сопротивлялась. — Я не повивальная бабка и у меня полный дом прислуги. Позволь мне остаться у тебя до утра. — Нет, сегодня ты должен уйти… — А может не нужно было, что бы он уходил?.. В душе зарождалась тревога. Другая, не такая, что была днём. Это не было чувство вины или стыда. Это было что то совсем другое, только вот я не понимала что именно. — Хорошо, сегодня я уйду, но завтра утром я отвезу тебя в институт. — Он сказал это с таким блаженством, будто на подвиг собрался, а не любовницу в учебное заведение провожать. Я поверила ему, мне была приятна его забота. — Я буду ждать. — Мы держались за руки. — Господи, как же я не хочу уходить. — Он поборол последнее желание остаться и выбежал из дома. Тревога во мне нарастала. А спустя короткое время, после ухода графа, я услышала странный грохот.

Где птица белая в тоске…

Всю ночь мне снились кошмары, выспаться не удалось. С утра полностью собралась, осталось дождаться Владимира, но почему то он опаздывал. Это было совсем на него не похоже. Хотя я была уверена, он приедет, он обязательно. И опять эта жгучая тревога. Когда послышался голос Карлыча, я совсем отчаялась. Значит что то случилось, не поверю никогда в то, что он мог так со мной поступить, на это должно быть хоть какое то объяснение. Но больше ждать было нельзя, легко могла опоздать.

Где птица белая в тоске кружит у пенистой воды…

Сев в карету, я обнаружила Асю, сухо поздоровалась с ней. Мы обменялись новостями. Она рассказывала про какой то особый бал, на котором побывала этим вечером. Я практически не слушала её. В голове вертелось кучу мыслей. От чего то тревога не отпускала меня, лишь только усиливалась. По дороге в институт, мне пришло в голову заехать к князю Хованскому. Надо было поставить все точки над и. В его доме я разговаривала достаточно нагло, на то были веские основания. От него исходило что то неприятное. То, чего я раньше не ощущала. То, на что открыл мне глаза Владимир. Какая то чрезмерная надменность. Он пытался показаться гордым передо мной, хотел быть выше, Но я прекрасно видела, что именно этот человек представляет из себя на самом деле. — Перестаньте кривляться, князь. Вы намеренно скрыли от меня правду о моем рождении и мне это доподлинно известно. — И кто же вам рассказал эту ложь? — Граф Воронцов. — Я мог бы догадаться сам. — Собственно, от разговора с ним я ничего не получила, лишь только дала понять, что я больше не поведусь на его уловки. Мы вернулись в институт. На протяжении всего времени у меня кружилась голова. Ни единой минуты не было, что бы я не думала о графе. Меня не покидало чувство того, что с ним могло что то произойти

Я только только там

Где звук дрожит у губ желанной пристани…

Самым неожиданным мне показался визит горничной Нины. Ещё более неожиданным было то, что им зачем то понадобилась я. Как я и предполагала, графиня стала меня оскорблять и в целом нести какой то бред. Я не стала на это реагировать, понимала, что виновата перед ней. Но потом она стала обвинять в том, что Владимир не ночевал дома.

И где глаза твои — стрижи…

Мне было даже жаль графиню, в ее положении волноваться запрещено. Меня пытались выгнать, но сердце чувствовало — что то произошло… Зейнаб позволила остаться в ее комнате. Пришел полицмейстер… Честно говоря, я не помню что он говорил, перед глазами будто пелена, а в руках пуговицы от мундира, который я буквально вчера помогала застегивать графу, и перстень маменьки…

И где глаза твои стрижи — скользят по небу пристально…

— Мадмуазель, вы считаете, что данный перстень пренаджелал графу Воронцову? — Нет, не принадлежал. Пренадлежит. Вероятно его ограбили, а сам он спасся. Он жив, я чувствую, он жив. Я не верила в его гибель, было слишком мало на это доказательств. Но одно точно поняла — любимый пропал.

Там нет меня…

В это время начала рожать графиня, я побежала за господином Зотовым. Полицмейстер покинул дом. Началась суета. Я помогала чем могла, а в душе была болезненная пустота. Глаза будто стеклянные. К вечеру Нина родила, но была ещё очень слаба. Я напросилась остаться в доме Воронцовых, под предлогом того, что буду выполнять любые указания. Всю ночь я просидела в гостиной, так и не сомкнув глаз. Спать не хотелось - от слова совсем. Душу жгло от тоски. Я винила себя. Но где то глубоко внутри меня жила надежда на лучшее.

Где дым волос не затуманит белый день…

Днём пришел порутчик Бутов — лучший друг Владимира. Его вид был скорбным, на нем не было лица. Но я продолжала верить. Верить и молиться. На моем лице появилась улыбка. Пусть он уехал, пусть его обокрали, пусть даже ранили. Лишь бы только был жив.

Где сосны от янтарных слез…

— Порутчик, вы принесли весть? Хорошая? Граф жив? Это была ошибка? Он не смог сказать ни слова, только отрицательно покачал головой. Я сразу все поняла… Слезы покатились градом, началась истерика. Евгений Петрович прижал меня к себе, пытался успокоить, но это было невозможно.

Где сосны от янтарных слез утрет заботливый олень…

— Нет, пожалуйста, скажите что вы не уверенны! — Факты — вещь упрямая, сударыня. — Я видела как ему тяжело, но он держался. — Это я во всём виновата! Возможно я бы так и продолжила причитать, если бы не Нина. Она вошла в гостиную придерживаясь о стену. На моем лице застыла каменная маска. Графиня не должна знать что произошло. Ее сейчас опасно волновать. Почему то, именно в это момент меня перестало волновать мое состояние. Я сделала вид, что только пришла узнать известия о Владимире. Заплакал малыш и она покинула комнату. — Мы поступили, правильно… Известия о смерти мужа могут убить ее. — Проборматала я.

Я только там

Где ты порой на дверь глядишь с надеждою…

И как ребенок с детворой

И как ребенок с детворой ты лепишь бабу снежную

Порутчик любезно вызвался проводить меня до института. А дальше, все было как в тумане. Не помню дороги, не помню как оказалась в институтском фойе. Лишь шум в ушах и какие то посторонние голоса. Ноги были ватными, я не могла стоять. Только помню, как фройлен Штольц меня спросила: — Что с вами, Софья? — Меня хватило на короткий ответ. — Его больше нет, он умер. — И я отключилась.

Там нет меня

Где пароход в ночи надрывно прогудел

Где понимает небосвод

Где понимает небосвод, что без тебя осиротел

В лазарете я пришла в себя. Во мне больше не было слез, эмоций, даже грусти, печали. Только выжженное в душе поле. Ко мне пришло осознание — моя жизнь не будет прежней. Я прошептала вслух: — Прости меня, мой единственный навеки…

Я только там

Где нет меня — вокруг тебя невидимый

Ты знаешь, без тебя ни дня

Ты знаешь, без тебя ни дня прожить нельзя мне видимо…