Биба, Боба и Бимба

Кабинет Кирилла Константиновича пах дорогим табаком и безысходностью. По крайней мере, для Николая эта смесь ароматов была неразрывно связана с головной болью. Генеральный сидел в кресле, похожем на трон монарха-либерала, и смотрел на Николая с тем особым выражением отеческой укоризны, которое бесило Колю больше всего. — Коля, ну ты пойми, — голос Кирилла Константиновича был мягок, как патока, в которую подмешали цианид. — Шоу федеральное. Музыкальное. Нам нужен не просто костюмер, который пришьет блестку на зад Лепсу. Нам нужен взгляд. Нам нужен стиль. Нам нужен твой брат. Николай поправил идеально завязанный узел галстука. Синий костюм-тройка сидел на нем как вторая кожа, в такую жару — как вторая шкура носорога. — Кирилл, ты же знаешь, что это плохая идея. Он невменяем. Он эпатаж ради эпатажа. Он одевает певичек в мешки для строительного мусора и называет это «деконструктивизм». — И это обсуждают, — парировал гендиректор. — Обсуждают все. А нам нужен… как там сейчас говорит молодежь? — хайп. К тому же, бюджет у нас, Коля… скажем так, не резиновый. А ты — его брат. Кровь не водица. Сможешь договориться по-родственному. Сделай скидку для канала, по-братски. Николай желчно усмехнулся. По-братски. С Данилой это слово означало «готовься к унижению». — Я не пойду, — отрезал он, вставая. — Пойдешь, — Кирилл Константинович даже не повысил голос. — Иначе бюджет на твой отдел рекламы в следующем квартале я урежу так, что вы будете крутить ролики про слабительное с пометкой «Премьера сезона». В час пик. Коля вышел из кабинета с прямой спиной и желанием разнести что-нибудь к чертям собачьим.

***

Студия Данилы располагалась в бывшем цеху кожевенного завода на «Красном Октябре». Уже на входе Николая встретил запах краски для волос, смешанный с сандалом и чьими-то дорогими духами с феромонами агрессии. Охрана, состоящая из двухметрового амбала с дредами и лицом младенца, долго сверяла его паспорт со списком, хотя Коля звонил и предупреждал. Внутри царил его личный ад. Зеркала в пол, вешалки, заваленные тряпьем немыслимых расцветок, и посреди этого хаоса — Он. Николай остановился посреди студии, брезгливо отодвинув носком начищенного «Олдена» обрезок розового неопрена с пола. Вокруг суетились ассистентки с булавками в зубах, но при появлении человека в деловом костюме замерли, как сурикаты. Данила стоял спиной ко входу и булавками подкалывал подол пиджака на тощей модели с фиолетовыми волосами. — Господи, — не оборачиваясь, пропел Данила громко и с наслаждением, — чувствую запах госзакупок и валокордина. Неужели в моей обители прекрасного завелась моль? Николай сжал челюсти. Близнецы были похожи до последней морщинки на лице, но сейчас казались существами с разных планет. Один — натянутая струна, готовая лопнуть. Второй — разморенный кот, упивающийся чужой неловкостью. — Здравствуй, Даня, — сухо произнес Николай, останавливаясь метрах в трех от брата, словно боялся заразиться. — Я по делу. Данила наконец соизволил повернуться. Черные очки скрывали глаза, но не скрывали выбритый до синевы левый висок, контрастирующий с идеально уложенной в хвост копной крашеных черных волос. Высокий накрахмаленный воротник рубашки впивался в шею, пальцы, унизанные серебряными перстнями с черепами, лениво поглаживали подбородок. Вылитый покойный Лагерфельд, только злее и с отечественным размахом. Его взгляд скользнул по Колиной тройке так, словно перед ним стоял не брат, а мешок с картошкой в порванной мешковине. — Пять минут? О, прости, у меня референсы сохнут только по сорок, — Данила театрально взглянул на золотой «Ролекс» на запястье. — Ладно, Коко Шанель с района, выкладывай. Что у тебя? Нужно перешить брюки в «Столичном стиле»? Пришить подкладку к лицу? Николай проигнорировал укол. Он привык. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный лист с логотипом телеканала. — Музыкальное шоу. Эфирное время — суббота, прайм-тайм. Нужен ведущий стилист. Полный карт-бланш на образы. Федеральный охват. Данила медленно снял очки. Глаза, точь-в-точь как у Николая, только подведенные черным карандашом с легендарной небрежностью, смотрели с веселым ужасом. — Николя, я сейчас расплачусь. Ты серьезно пришел предлагать мне работу на этом… на вашем «ящике для варки мозгов обывателей»? — он произнес это так, словно описывал радиоактивный могильник. — Ты знаешь, сколько стоит мой час консультации? Твой месячный оклад, дорогой мой коммерческий директор. Плюс премия. — Я знаю, сколько ты берешь с нефтяных принцесс, чтобы превратить их в клонов Кардашьян, — парировал Николай, чувствуя, как галстук начинает душить. — Речь о государственном канале. Ресурсы, репутация. Назови адекватную цифру, которую можно вписать в смету без статьи «взятка особо извращенным способом». Данила расхохотался, запрокинув голову. Смех у него был звенящий, почти счастливый, если бы не откровенное ехидство. — Ой, да брось, — он отдал булавки резво подскочившей ассистентке и подошел к брату, демонстративно разглядывая сверху вниз — и то, только за счет каблуков начищенных ботинок. Он обошел Колю по кругу, как акула. — Что ты там рекламируешь? Спонсор шоу — производитель куриных окорочков? Или банк «Надежность», который лопается через месяц после эфира? — Даня, я пришел не собачиться. Кирилл Константинович лично просил… — Ах, Кирилл Константинович! — всплеснул руками Данила. — Этот пингвин в пиджаке с чужого плеча! Я видел его на закрытии «Кинотавра». У него манжеты были длиннее рукавов. Это преступление против человечества, Коля. Я не работаю с людьми, чей стиль вызывает у меня изжогу. Николай сжал челюсти так, что заныли зубы. — Ты всегда был снобом, Даня. Но сейчас ты просто ведешь себя как истеричная девица. Данила остановился. Улыбка сползла с его лица, уступив место холодной, почти хирургической точности. — А ты всегда был скучным, Коля. Помнишь, как я разрисовал твой дурацкий дневник с пятерками? Ты рыдал, как та самая истеричная девица. Ты боялся всего яркого. Ты и сейчас боишься. Твой костюм… — он брезгливо потрогал лацкан пиджака брата кончиками пальцев. — «Большевичка», фабрика… Ох, мамочки. Подкладка вискозная, дышит хуже нашего прадеда с астмой. Ты на государственном телевидении. Ты — коммерческий директор. Ты продаешь картинку. А сам выглядишь, как воскресный папа на собрании ЖСК. И ты пришел ко мне, потому что без меня твое шоу будет выглядеть как корпоратив в заводской столовой. Николай выдержал взгляд. В тишине студии было слышно, как где-то наверху капает вода из плохо закрученного крана. — Да, — выдохнул Коля. — Без тебя это будет дешевка. Поэтому я здесь. Ты счастлив услышать это от меня? На мгновение в глазах Данилы промелькнуло что-то, отдаленно похожее на тепло. Но лишь на мгновение. Он резко развернулся на каблуках и зашагал к огромному столу, заваленному эскизами. — Коля, я вскрываю вены, когда вижу шифоновые банты и стразы на джинсах. Твой канал — это оплот шифоновых бантов. Я там умру от тоски на первой же примерке. Николай закатил глаза. — Значит, боишься, что на общем фоне твой «гениальный минимализм» никто не оценит? В массовке теряешься? Раньше ты был смелее. Хотя, конечно, в сорок лет сложно быть enfant terrible, зубы уже не те. Виниры скрипят? Данила замер. Было видно, что укол попал в цель. Он сел на край стола, скрестив ноги в узких брюках. — Милый мой коммерческий директор. Ты же пришел сюда не потому, что ценишь мой талант. И не потому, что твой Кирилл Константинович — эстет. Ты пришел, потому что боишься. Кирилл велел тебе договориться, а ты, маленький бюрократический винтик, боишься не справиться с заданием. Потому что без меня твой бюджет освоит какая-нибудь тетя Люда с «Мосфильма», которая будет красить моделей тональником «Балет» за 200 рублей. Николай скорчил кислую мину — от слова «бюджет» у него начиналось несварение. Весь этот разговор начинал его подбешивать. Его бесила фальшивая улыбка брата, бесила его студия, бесило задание Кирилла Константиновича. — Ты идиот, если думаешь, что я приполз на коленях. Там огромные рейтинги, Даня. Твою стареющую тушку покажут по федеральному каналу каждую неделю. Бесплатный пиар в доме каждой той самой «женщины из региона», которая копит три месяца, чтобы купить люксовую помаду, нарисованную на твоих фотосессиях. Это бабло, которое ты даже в своем бутике с хрустальными причиндалами не заработаешь. Данила фыркнул. — Условия, — бросил он. — Первое: бюджет. Не твой, Коля, нищебродский, а реальный. Я покупаю ткани в Милане, а не на «Садоводе». Второе: мое имя в титрах шрифтом крупнее, чем имя ведущего. Третье: если я увижу на площадке Кирилла Константиновича в том жутком костюме с блестками, в котором он был на Новый Год, я имею право сжечь этот костюм вместе с его владельцем. В прямом эфире. Николай медленно подошел к столу. — Это значит «да»? Данила, отвлекшись на эскизы, поднял голову и посмотрел на брата. — Это значит, что я согласен, — сказал Данила почти без яда. — Но учти, Николай. Я превращу твою унылую телепередачу в конфетку. А тебя я превращу… — он сделал драматическую паузу, поправляя терракотовый галстук брата едва ли не до удушения. — Хотя нет. Тебя даже я не спасу. Ты безнадежен. Иди уже, мне нужно подумать, как одеть вашу ведущую так, чтобы она не выглядела провинциальной библиотекаршей. Николай отошел на пару шагов и ослабил обратно узел галстука, судорожно втягивая воздух. — И еще, Коль… В студии ты ко мне обращаешься только по имени-отчеству. И держишься в кадре от меня минимум за метр. Твоя аура менеджера по продажам деформирует шелк. — В условиях контракта. Пункт 14.7. Запрет на использование кадров с нецензурной лексикой в монтаже. А ты без мата только спиннингом в передаче «Диалоги о рыбалке» можешь заниматься. Данила широко улыбнулся. У Николая задергался глаз. — Вот поэтому мне и нужен метр расстояния. Чтобы мой мат до микрофона не долетал. Вон пошел. Николай развернулся, чтобы уйти, чувствуя одновременно облегчение и дикую злость. — Даня, — бросил он у самой двери. — М? — У тебя тушь потекла. На правом глазу. И хлопнул дверью, слыша за спиной возмущенный вопль брата: «ЧТО?! ГДЕ?!» и звон хрустального стакана, запущенного ему вслед. Война Близнецов перешла на новое поле боя — телевизионный эфир.

***

Коридоры телецентра «Останкино» в шестом сезоне «ПраймТайм» пахли уже не амбициями и шампанским, а усталостью и хлоркой. Обои в полосочку местами отошли от стыков, а лампы дневного света гудели с надрывом предынфарктного пенсионера. Для Николая это был запах поражения. Рейтинги шоу напоминали кардиограмму утопленника — редкие всплески на фоне ровной, смертельной прямой. Рекламодатели сбегали, как крысы с тонущего «Титаника», и в эфире теперь царствовали два кита отечественной экономики: стиральный порошок «Лотос-Актив» (от одного названия которого у Коли начинал дергаться левый глаз) и какие-то новые свечи от геморроя, ролик которых он видел во сне уже третью ночь подряд. И посреди этого болота, как одинокий лотос, расцветал Матвей Бобрыкин из Челябинска. Николай стоял у кофейного автомата в коридоре и мрачно наблюдал, как в пластиковый стаканчик льется жижа цета детской неожиданности. Примерно такого же цвета, как пиджак Матвея, в котором тот явился на кастинг. Этот цвет преследовал его теперь тоже. Из-за угла послышались шаги. Нет, не шаги. Цокот копыт судьбы. Или каблуков Данилы. Что в контексте их отношений было одним и тем же. Сначала Николай услышал голос брата. Тот разносился по коридору, как звук циркулярной пилы. — Мотя, душенька, не сутулься. Ты не вопросительный знак, ты восклицательный. Просто ты об этом пока не знаешь. Расправь плечи. Выше. Еще выше. Господи, ты как жираф, которого заставили читать Бродского. Трогательно, но анатомически неверно. Матвей и впрямь был двухметровым недоразумением. Тощий, с острыми коленками и локтями, он напоминал журавля, которого зачем-то нарядили в костюм клоуна. Дешевый пиджак в клетку, под которым пузырился алый жилет в еще более крупную белую клетку. Красная бабочка под горлом пульсировала, как сигнал тревоги, довершая картину тотального визуального апокалипсиса. Этот ансамбль кричал о материнской любви громче любой сирены. Мама собирала сына покорять Москву, как собирают ребенка в первый класс — лишь бы было нарядно, тепло и видно издалека. Но при этом глаза у Моти были огромные, серые, с поволокой, и смотрели они на мир с таким доверчивым недоумением, словно он каждую секунду ожидал, что его позовут за стол пересдать ЕГЭ по биологии. — Данила Васильевич, а это точно… ну, нормально? — промямлил Мотя, теребя край жилета. — Мне мама сказала, что бабочка — это элегантно. Как у профессора Преображенского. Данила, выплывший из-за угла первым, на фоне аляповатости своего спутника казался аватаром смерти — смерти всему безвкусному. От слов Матвея он остановился так резко, что Матвей, семенящий следом, едва не влетел ему в спину. — Во-первых, золотце, для тебя просто Данила. К чему нам этот официоз, — он медленно, очень медленно снял очки, дизайн которых разрабатывал явно какой-то оголтелый поклонник Звездных Войн, иначе почему они так отчетливо напоминали Николаю забрало шлема Дарта Вейдера. В глазах стилиста читалась смесь ужаса и восторга естествоиспытателя, нашедшего новый вид. — А во-вторых, профессор Преображенский оперировал собак, а не носил это. Если твоя мама хотела сделать из тебя джентльмена викторианской эпохи, у нее получился… хм… помощник фокусника из ДК Железнодорожников. Я обещаю, что к концу недели ты будешь выглядеть так, что твоя мама упадет в обморок. От счастья, разумеется. Идем, тут за углом примерочная, я лично заколю на тебе муслин… Именно в этот момент предвкушающий взгляд Данилы наткнулся на Николая. В неизменно синем костюме-тройке и с унынием на лице. В руках Коля держал папку с логотипом спонсора — порошок «Лотос-Актив: Чистота без границ!». — О, — Данила расплылся в хищной улыбке и от белизны его виниров Колин глаз дернулся. — Смотри, Мотя. Это мой брат-близнец. Генетически идентичный, но духовно — продукт распада советской номенклатуры. — Здравствуйте, — Мотя вежливо кивнул и улыбнулся Николаю. Улыбка у него была открытая, совершенно беззащитная. Николай почувствовал, как внутри что-то екнуло и тут же покрылось коркой льда. — Здрасьте, — буркнул он, делая глоток кофе. Поморщился. Вкус был как у стирального порошка. Или это у него уже нервный тик распространился на вкусовые рецепторы. Взгляд его скользнул по Матвею снизу-вверх, задержался на чудовищной бабочке, и в зрачках промелькнуло что-то среднее между жалостью и странным, незнакомым ему самому теплом. Но Коля быстро подавил это чувство единственным известным ему способом — агрессией. — Куда это ты повел наше достояние? — Мы идем на примерку, — промурлыкал Данила, беря Матвея под руку собственническим жестом. — Будем создавать из этого уральского самородка конфетку. Ты не поверишь, Николя, но под этим… этим всем, — он брезгливо очертил пальцем контур Мотиного пиджака, — скрывается фактура. Кости. Линии. Мрамор. Нужно только снять вековые наслоения материнской любви и кукурузных хлопьев. — Я, вообще-то, вегетарианец, — тихо поправил Мотя. — Кукурузные хлопья не ем. В них сахар. И глютен. Николай хмыкнул. Вегетарианец. Конечно. Кто же еще. — Слушай сюда, Лагерфельд недоделанный, — он шагнул вперед, загораживая проход. — Это шоу, а не твой личный приют для бездомных моделей. Если ты думаешь, что зритель будет умиляться на этого… — он запнулся, глядя на Мотины серые глаза, и слова «додика» не выговорил, — …на этого юношу в бабочке, то ты глубоко ошибаешься. Зрителю нужен цирк. Экшн. Кровь. — Кровь? — Мотя побледнел и отступил на полшага. — А разве это не музыкальное шоу? — Метафора, Матвей, метафора, — Данила погладил его по руке, не сводя глаз с брата. — Видишь ли, мой брат Николай всю жизнь мечтал работать в цирке. Но его не взяли даже ассистентом фокусника, потому что он своей кислой миной распугивал кроликов из шляпы. Теперь он вымещает комплексы на невинных конкурсантах. — Я не вымещаю! — рявкнул Николай. — Я забочусь о рейтингах! В отличие от тебя, который заботится только о том, чтобы удовлетворить свои… эстетические потребности! Он произнес «эстетические потребности» с таким нажимом, что даже до Моти, кажется, что-то дошло. Тот перевел взгляд с одного брата на другого. Одинаковые лица. Одинаковый разрез глаз. Только один смотрит с холодной усмешкой, второй — с плохо скрываемой яростью. — Так что не мешай мне, мой дорогой бюрократ, нести красоту в массы. Тебе этого не понять, у тебя красота ассоциируется исключительно с графиком погашения кредита. Николай скрестил руки на груди. — График погашения, между прочим, кормит всю твою ораву ассистентов. А ты таскаешь за собой парня по закоулкам, как маньяк из плохого триллера. Может, у тебя на него какие-то особые виды? Я смотрел сценарий, у Матвея сегодня съемки для визитки. — Виды? — Данила расхохотался, обнажая идеальные виниры. — О, Коля, какие пошлые слова ты употребляешь в присутствии невинной души. У меня на него профессиональный интерес. Я хочу сделать из этой гусеницы бабочку. А ты… — он окинул Колю взглядом, задержавшись на папке со стиральным порошком, — …ты хочешь сделать из него рекламное лицо для своего драгоценного «Лотоса». Посадить его в кадр, заставить нюхать простыню и говорить: «Мам, я постирал и кайфую!». У Николая задергалась щека. Он действительно об этом думал. Потому что Матвей с его лучистыми глазами и выражением лица побитого спаниеля идеально подходил для рекламы чего угодно — от супа до ипотеки. Но слышать это от Данилы было невыносимо. — Я хочу, чтобы шоу выжило, Даня. Чтобы у всех нас была работа. А ты превращаешь его в личного… протеже. У тебя всегда была слабость к беззащитным. Помнишь того официанта с курорта? Ты его научил отличать рислинг от шардоне, а потом он сбежал с твоим кошельком. — Он сбежал с моим сердцем, Николя! — театрально воскликнул Данила. — Кошелек он вернул. А Мотя… Мотя не такой. Правда, зайка? — он нежно взял Матвея под локоть. — Ты же не бросишь своего крестного фея в мире моды ради мешка с порошком? Матвей, который все это время стоял, вжав голову в плечи и переводя взгляд с одного брата на другого, наконец моргнул. — Не называйте меня «зайкой», — вдруг сказал он, глядя в пол. — Меня так в школе дразнили. Зайка-попрошайка. Потому что я на физкультуре стоял у шведской стенки и боялся прыгать. А потом подходили и щипали за ляжки. Синяки были. Мама плакала. Тишина стала звенящей. Николай вдруг осознал, что стоит и сжимает папку с порошком так, что картон трещит. Ему захотелось найти всех тех, кто щипал Матвея в школе, и засунуть их в барабан стиральной машины на режим «Интенсивная стирка». — Мотя, душа моя… — начал Данила сладким голосом. — Тут тебя никто щипать не будет. Только если ты сам попросишь. А теперь пойдем и этот… — он брезгливо указал на Николая пальцем, — …рекламный агент ада тебя больше не потревожит. — Даня, — рыкнул Николай, делая шаг вперед. — Это мой канал. И это мой коридор. И если я захочу, я… — Что ты? — Данила прищурился. — Запрешь его в переговорной с таблицей «Потребление стиральных средств в ЦФО»? Коля, ты даже комплимент сделать не умеешь. Ты не соблазнитель. Ты — испугатель. От тебя женщины рыдают, а мужики, вроде нашего Моти, лезут на шведскую стенку, лишь бы подальше. — А ты, значит, у нас Казанова в черном? — огрызнулся Коля. — Он тебе не игрушка, чтобы «воспитывать под себя»… — Простите… — тихо начал Мотя, нервно поправляя бабочку, — я думаю вы просто устали. У вас сложная работа. Может, вам выпить чаю? У меня есть травяной сбор. Ромашка, мята, зверобой. Очень успокаивает нервную систему. Данила расхохотался. Николай заскрежетал зубами. — Зверобой, — процедил Коля, глядя на это челябинское недоразумение, — это от слова «зверь», Матвей. А здесь зверинец. И если ты думаешь, что мой брат поведет тебя на примерку, чтобы сделать из тебя звезду, то ты ошибаешься. Он поведет тебя, чтобы поиграть. Он коллекционирует… необычные экземпляры. А когда наиграется — выбросит. Как тот неопреновый обрезок. Я видел. — Ой, кто бы говорил о коллекционировании! — взвился Данила. — А то я не знаю, зачем ты с утра до ночи торчишь в монтажной, пересматривая записи! Ты думаешь, я не вижу, как у тебя дергается глаз, когда он поет? Ты ненавидишь его пение? Нет, дорогой мой. Ты ненавидишь то, что тебе нравится на него смотреть! Николай побагровел. Мотя нахмурил чистый лоб. — У вас дергается глаз от моего пения? — спросил он с искренним огорчением. — Простите, пожалуйста. Я работаю над дыханием. Мне Сергей сказал, что я беру верхние ноты носом, а надо диафрагмой. А диафрагма у меня спазмируется, потому что я нервничаю. — У него спазмируется диафрагма, — Коля перевел взгляд на брата, и в этом взгляде была смесь отчаяния и злорадства. — Даня, ты серьезно собираешься возиться с этим? Он же святой. Он не понимает, что мы тут… что мы… — Что мы два старых придурка, которые не умеют разговаривать с людьми иначе как через оскорбления? — закончил за него Данила. — Да, Мотя не понимает. И слава богу. Пойдем, мой чистый ангел. Тебя ждет перерождение. Он потянул Матвея за рукав дурацкого пиджака. — Подождите! — Мотя вдруг остановился и посмотрел сначала на Данилу, потом на Николая. — Вы же братья. Самые родные люди на свете. Зачем вы так друг с другом? Это же… неправильно. В коридоре повисла тишина. Только кофе-машина за спиной Николая издала протяжный стон, выплевывая очередную порцию бурды. — Вот видишь, Коля, — тихо сказал Данила. — Даже человек, который носит пиджак цвета кошмара провинциального тамады, понимает, что мы ведем себя как идиоты. Но мы не можем иначе. Это наша… семейная традиция. — Семейная традиция, — эхом повторил Николай, не сводя глаз с Моти. Тот стоял, нескладный, смешной, с этой идиотской алой бабочкой, и смотрел на него с жалостью. С жалостью! — Хорошего дня, — выдавил Коля и, резко развернувшись, зашагал прочь по коридору, чуть не сбив осветителя с лестницей. В спину ему летел голос Матвея: — А вы попробуйте зверобой! Правда помогает! Я могу заварить! Николай ускорил шаг. Глаз дергался не переставая. Запах стирального порошка мерещился за каждым углом. И где-то глубоко внутри, в той части души, которую он тщательно замуровал еще в детстве, когда Данила разрисовал его дневник, шевелилось что-то теплое и совершенно неуместное при взгляде на двухметрового чудика из Челябинска. «Черт бы побрал этого Бобрыкина», — подумал Коля и с силой пнул дверь в свой кабинет. Она предательски не открылась. Нужно было тянуть на себя.

***

Павильон №4, где обычно снимали «визитки» конкурсантов, в обеденный перерыв напоминал декорацию к фильму о конце света. Ни души. Софиты погашены, камеры зачехлены, и только где-то под потолком гудела одинокая лампа дежурного освещения, отбрасывая на пол длинные, тревожные тени. Матвей Бобрыкин сидел в первом ряду зрительских кресел, вытянув свои бесконечные ноги в проход. Глаза его были закрыты, голова чуть откинута назад, а губы беззвучно шевелились. Со стороны могло показаться, что он молится. Или разговаривает с кем-то невидимым. И то, и другое было бы правдой — Мотя слушал музыку, которая, по его собственному убеждению, приходила к нему прямиком из высших сфер. На деле же он просто перебирал в голове мотив Второго концерта Рахманинова, искренне полагая, что сочинил его сам прямо сейчас. — Это что, спиритический сеанс? Или ты с духами челябинских композиторов общаешься? Матвей вздрогнул и открыл глаза. Перед ним, заслоняя единственный источник света, возвышался Николай. В своей неизменной синей тройке, с папкой под мышкой и с выражением лица прокурора, явившегося на оглашение приговора. — Ой, — Мотя выпрямился, одергивая пиджак. Тот самый, клетчатый, от которого Данила пытался его избавить, но сегодня, ввиду занятости стилиста с фавориткой Анной, Мотя снова был предоставлен сам себе и материнскому вкусу. — Здравствуйте, Николай… э-э-э… — Васильевич, — подсказал Коля, усаживаясь в соседнее кресло. Слишком близко. Его колено коснулось Мотиного. Матвей инстинктивно отодвинулся. Коля, сам того не замечая, подвинулся следом. — Что, Данила бросил тебя? Увлекся лепкой новой звезды? — Данила Васильевич занимается с Аней, — кивнул Мотя. — У нее сегодня примерка платья для полуфинала. По ней не скажешь, но она волнуется. Ей нужно внимание. А я… я просто жду. — Ждешь, — повторил Николай, разглядывая профиль Матвея. Острый кадык, трогательно торчащие уши, дурацкая бабочка, которая при ближайшем рассмотрении оказалась слегка криво завязанной. — И что же ты ждешь? Вдохновения? Манны небесной? — Музыку, — просто ответил Мотя. — Она приходит. Не всегда, когда зовешь. Иногда нужно просто… помолчать. И она сама. Николай хмыкнул. В его мире ничто не приходило «само». Рейтинги нужно было выбивать. Рекламодателей — уламывать. Эфирное время — отгрызать зубами. А этот сидит, молчит и ждет, пока на него снизойдет благодать. И ведь снисходит же, зараза. На прошлой неделе Мотя спел какую-то немыслимую арию собственного сочинения, и зал рыдал. Правда от смеха. Даже Коля, смотревший из аппаратной, почувствовал, как в горле застрял смешок. Правда, он списал это на аллергию на стиральный порошок. — Слушай сюда, Бобрыкин, — Николай резко развернулся к нему всем корпусом и положил руку на спинку Мотиного кресла. Со стороны это выглядело как объятие. Со стороны Моти — как вторжение. — Я тут подумал. Ты парень… фактурный. — Спасибо, — неуверенно ответил Мотя. — Мне Данила Васильевич тоже так говорит. Говорит, что у меня скулы хорошие и ключицы. Только мне немного отъесться надо. Я вегетарианец, но ключицы от этого не страдают, правда? Николай на мгновение завис, глядя на означенные ключицы, которые выглядывали из-под небрежно расстегнутого воротника дурацкой рубашки. Ему вдруг до зуда в пальцах захотелось потрогать эти самые ключицы. Проверить — настоящие ли, и быть может стереть прикосновение Данилы, который наверняка, играясь с Матвеем как с куклой, уже успел облапать его со всех сторон. Рука дернулась сама собой, и Коля, сам того не ожидая, ткнул указательным пальцем в выступающую косточку. — Ой, — сказал Мотя, отшатываясь. — Вы что? — Проверяю, — буркнул Николай, убирая руку с видом оскорбленного достоинства. — Качество. Костной ткани. Для… для имиджа. Короче. Я чего пришел. Мой брат, он, конечно, гений. Но гений злой. Он любит повторять, что из чего угодно сделает конфетку, — Коля хмыкнул. — А ты знаешь, что делают с конфетками, Матвей? Их разворачивают, надкусывают и, если начинка не нравится, выбрасывают в помойку. Данила — гурман. Он пресыщен. Ему нужны новые вкусы. Ты для него — экзотический леденец из Челябинска. Пососет и выплюнет. Он говорил это почти шепотом, наклонившись ближе. Матвей почувствовал запах его одеколона — что-то горьковатое, с нотой табака и еще чего-то, напоминающего стиральный порошок. Глаза у Моти стали совсем круглыми. — А вы… — он запнулся. — А вы зачем тогда здесь? Тоже хотите… пососать? Николай моргнул. Такой смеси наивности и прямоты он не ожидал. Внутри все смешалось — раздражение от собственной неловкости, злость на брата, который вечно все уводит из-под носа, и это странное, горячее желание защитить этого двухметрового додика от всего мира. Или запереть его где-нибудь, чтобы никто не нашел. Он наклонился еще ближе. Теперь он мог разглядеть крошечную родинку на виске Матвея и то, как бьется жилка на его шее — часто-часто, как у пойманного зайца. Зайки-попрошайки. Коля сглотнул. — Я хочу, — медленно произнес он, — чтобы ты стал лицом нашего канала, Мотя. Не просто конкурсантом. Звездой. И я могу это устроить. У меня есть связи. У меня есть эфирное время. У меня… — он хлопнул ладонью по Мотиному колену и забыл ее убрать. Ладонь лежала на остром колене, обтянутом дешевой тканью брюк, и чувствовала, как Мотя мелко дрожит. — …есть возможности. Матвей посмотрел на ладонь на своем колене. Потом на Николая. Потом снова на ладонь. — Николай Васильевич, — сказал он очень тихо и очень серьезно, — у вас рука на моей ноге. — И что? — Коля даже не подумал убрать. Наоборот, сжал пальцы. — У нас на телевидении так принято. Это индустрия. Близкий контакт. Тимбилдинг. — У нас в Челябинске это по-другому называют, — так же тихо ответил Мотя. — У нас в Челябинске за такое можно в глаз получить. Если ты не девушка. Или если ты не… ну… не знаю. Не брат. Николай наконец убрал руку, но лишь для того, чтобы через секунду начать поправлять Мотю — одернул на нем пиджак, застегнул как следует воротник рубашки, смахнул невидимую пылинку с плеча. Каждое прикосновение было чуть более долгим, чем требовалось. Чуть более личным. — Брат, — фыркнул Коля. — У меня уже есть один брат. Мне второго не надо. Мне нужен союзник. Партнер. Человек, который будет благодарен не Даниле, а мне. Понял? — Кажется, да, — соврал Мотя. Он ничего не понял. Он только чувствовал, что этот странный, колючий, пахнущий кофе и стиральным порошком человек вызывает в нем смесь страха и какого-то щемящего любопытства. Как большая злая собака, которая рычит, но хвостом виляет. — Вот и молодец, — Коля удовлетворенно кивнул и вдруг, повинуясь какому-то дикому, неконтролируемому импульсу, взял лицо Матвея в свои ладони. Просто взял и сжал. Щеки Моти смешно собрались гармошкой, губы выпятились. — У тебя лицо, как у младенца. Мягкое. Это хорошо. Это продается. — Ммфф, — сказал Мотя, потому что говорить с сжатыми щеками было трудно. — Я серьезно, Бобрыкин, — Коля заглянул ему прямо в глаза, не отпуская лица. — Я из тебя человека сделаю. Не то что мой братец — поиграет и выбросит. Я — нет. Я, если берусь за что-то, то до конца. Но ты слишком правильный. Слишком чистый. Это бесит. Хочется… испачкать. Мотя попытался кивнуть, но в тисках Колиных ладоней это вышло плохо. Он просто промычал что-то маловразумительное. В этот момент дверь павильона с грохотом распахнулась. — Мотя! Душа моя, ты здесь? Эта Анна меня в могилу сведет, у нее вкус, как у продавщицы с рынка в девяносто… — Данила замер на пороге. Картина, представшая его глазам, была достойна кисти мастера эпохи Возрождения. Или судебного прокурора. Его брат-близнец, в строгом синем костюме, стоял, слишком близко склонившись над сидящим Матвеем, и держал его лицо в своих руках. Как самую дорогую вазу. Как хрустальный шар. Как… его, Данилину, собственность. — Николя, — голос Данилы стал ледяным, как шампанское в ведерке на «Кинотавре». — Я, конечно, понимаю, что у тебя кризис среднего возраста и дефицит тактильного контакта. Но не мог бы ты убрать свои грабли от моего подопечного? Николай медленно, демонстративно медленно разжал пальцы. Мотя выдохнул и откинулся на спинку кресла, потирая щеки. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он тихо и медленно встал, всем собой излучая неловкость. — У меня сегодня еще занятие с Сергеем. Мне нужно распеться. Диафрагмой. Он просочился мимо застывшего Данилы и исчез в коридоре. Братья остались вдвоем в пустом павильоне. — Только попробуй, — тихо сказал Данила. — Что? — Николай поднялся, отряхивая брюки. — Помочь талантливому парню? Это мой канал, Даня. И мой эфир. И если я захочу сделать из него звезду… — Ты хочешь сделать из него не звезду, — перебил Данила. — Ты хочешь присвоить его себе. Назло мне. Как в школе, когда ты порвал фартук, который я сшил на уроке труда. Потому что твое творение даже на половую тряпку не тянуло. — Да не трогал я твой фартук! Его соседские собаки разорвали! — А попал он к ним совершенно случайно! — Сквозняком в форточку унесло! Они стояли друг напротив друга — два одинаковых лица, два разных мира. И где-то в коридоре затихали шаги Матвея Бобрыкина, который по-прежнему не понимал, из-за чего, собственно, сыр-бор. Музыка высших сфер звучала в его голове, заглушая отголоски чужой войны.

***

Когда Николай за глаза обзывал брата «злым гением», он, конечно же, имел в виду себя. Ну кому же еще в три часа ночи при бесконечном пересмотре ролика со свечами от геморроя сможет прийти одновременно такая грандиозная и ужасающая идея. Она была проста, как все гениальное, и подла, как все Колино. Матвей Бобрыкин — чудик. Чудика нужно показать во всей красе. Пусть страна увидит то, что видит он, Коля, — этого нескладного жирафа с дурацкой бабочкой, который мнит себя композитором, а сам перепевает Чайковского. Пусть посмеются, пусть доведут парня до белого каления. Рейтинги взлетят. А потом, когда Мотю заклюют, когда этот маменькин цветочек дойдет до ручки и будет сидеть в углу и рыдать в свой клетчатый рукав, — вот тогда явится он, Николай Васильевич. Спаситель. Защитник. Единственный, кто верил в него с самого начала. Гениально. Но сначала нужно было подготовить почву. Бросить один маленький камушек, чтобы тот вызвал за собой полноценный горный оползень. Да, эта лавина наверняка погребет под собой «уральский самородок», но тем героичнее на этом фоне будет выглядеть сам Николай, который не погнушается порыться в этой помойке и явить его обратно на свет божий. Как говорил Данила, Николай не умел говорить комплименты, а вот тыкать в самое больное — да еще и ковыряться в чужих душевных ранах — умел мастерски. А с Матвеем даже прицеливаться не надо было — куда ни ткни, попадешь аккурат в требуемое. Стоило лишь напомнить парнишке о том, что он позорит гордое звание композитора да лично делает из себя посмешище, как все ласковые слова его малочисленных сторонников (включая Данилу, который, между прочим, и сам посмеивался над Матвеем — за глаза, в курилке с Оксаной) рассеялись как дым, уступив место бесконечным самоуничижительным мыслям. А после ловкое движение рук, маленькая пантомима — и вот уже несчастный всерьез подумывает о суициде. Где-то в глубине души, где-то очень и очень глубоко, Николай все же злился на самого себя, но отступать было поздно. Да и как ни крути, Мотя все равно бы не прошел в финал, а так хоть уйдет с огоньком, под оглушительный свист публики. А генеральный ему, Николаю, еще и спасибо скажет. Мысленно Коля уже подсчитывал прибыль и заготавливал слова утешения для Матвея (конечно же выворачивая все свои прошлые едкие комментарии наизнанку, дескать, он был жесток только ради того, чтобы открыть наивному мальчику глаза на их федеральную помойку). В ночь перед съемками полуфинала Коля спал как младенец, и даже запах «альпийской свежести» заменился в его сновидениях сладким запахом триумфа. План был надежен, как швейцарские часы. Мотя в слезах и блестках недоуменно моргал на сцене. Съемки замерли. Кругом метались и голосили люди. А Коля с чувством полного удовлетворения сохранял на телефоне видеозапись трагикомедии имени Матвея Бобрыкина. — Бомба, — шептал он сам себе, старательно игнорируя предательскую жалость, свербящую где-то под коркой цинизма и рейтингов. — Это бомба. План был идеален. Ведь осталось только дождаться, когда Матвея уведут со сцены, а после приступить ко второй части Марлезонского балета. Но все пошло не так ровно в тот момент, когда дверь аппаратной распахнулась и в коридор вылетел Кирилл Константинович. Лицо генерального напоминало помидор, забытый на солнцепеке. — Ко мне в кабинет! — рявкнул он, проносясь мимо Николая. — Живо! Кабинет Кирилла Константиновича пах уже не табаком, а откровенным пеплом. Генеральный не сидел в кресле — он метался по кабинету, как раненый носорог. — Ты что устроил, Коля?! — он остановился напротив Николая и ткнул пальцем ему в грудь. — Ты что устроил, я тебя спрашиваю?! Прямой эфир! Полуфинал! Мне уже звонят из Общественной палаты! Из Министерства культуры! Какая-то бабка из Челябинска рыдает в трубку и грозится перекрыть федеральную трассу! — Кирилл, рейтинги… — Да плевать я хотел на твои рейтинги! — взревел гендиректор. — Ты понимаешь, что ты наделал, Коля?! Ты — саботажник! Ты — вредитель! — Я поднимал рейтинги, — упрямо повторил Николай. — Шоу тонуло. Нужна была бомба. Вот она. Скандал. Все только и будут говорить о «ПраймТайме». О Матвее Бобрыкине. — О Матвее Бобрыкине будут говорить, как о жертве! А о нас — как о палачах! — Кирилл Константинович схватил со стола какую-то бумагу и потряс ею в воздухе. — Ты знаешь, кто мне сейчас звонил? Спонсор! «Лотос-Актив»! Они требуют объяснений! Им не нужен скандал с травлей, Коля! Они стиральный порошок продают, а не кровавые разборки в прямом эфире! Николай молчал. Глаз дергался. — Ты хотел бомбу, Коля? — голос Кирилла Константиновича вдруг стал тихим и страшным. — Так вот. Я тебе эту бомбу сейчас засуну туда, где солнце не светит. И взорву. Ты понял меня? — Понял. — Ничего ты не понял! Ты сейчас пойдешь к этому мальчишке и на коленях будешь вымаливать прощение! Чтобы он не подал на нас в суд! Чтобы его мама из Челябинска не перекрыла федеральную трассу! Чтобы… — он задохнулся на полуслове и покраснел еще больше, — я не знаю, как ты это сделаешь. Хоть в жопу ему дуй, бомбист хренов. Николай вышел из кабинета на ватных ногах. В висках стучало. План был прост: сначала уничтожить, потом спасти. Спуститься с Олимпа, вытереть слезы, сказать, что все вокруг виноваты, а он, Николай, единственный, кто верил. Только он задержался. Слишком долго слушал Кирилла. Слишком долго собирался с духом. Когда он добежал до гримерки Матвея, было уже поздно. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился тихий, прерывистый голос Моти: — Я думал… я правда думал, что они слушают. А они смеялись. Как в школе. Я не клоун. Я не хочу быть клоуном. Зачем вы так со мной? Зачем? И другой голос — мягкий, обволакивающий, так похожий на собственный голос Николая, только чуть более манерный: — Тише, тише, мой хороший. Ну конечно, ты не клоун. Ты артист. А они — быдло. Они не понимают. Они никогда не понимали. И тот, кто устроил этот балаган, — он тоже не понимает. Он думает, что рейтинги делаются на унижении. Он дурак, Мотя. Злой, завистливый дурак. Николай замер у двери. Данила сидел на диванчике в гримерке, обнимая Матвея за плечи. Мотя уткнулся лицом в плечо мейкера и тихо, по-детски всхлипывал. Золотые блестки, черные разводы от геля и макияжа (который Данила, видимо, пытался стереть с лица подопечного) смешались в абстрактную картину. — Мир состоит из двух типов людей. Есть те, кто смеются. Им страшно. Им всегда страшно, что они недостаточно хороши, недостаточно талантливы, недостаточно интересны. Поэтому они смеются над теми, кто отличается. Так проще. Так безопаснее. А есть такие, как ты. Ты не смеешься. Ты слушаешь музыку. Ты слышишь то, чего они никогда не услышат. И они это чувствуют. Поэтому и злятся. Это не твоя вина, Матвей. Это твой дар. И он же — твое проклятие. Но проклятие можно превратить в корону. Я помогу. Я умею. Мотя поднял заплаканные глаза. — Правда? Вы не бросите меня? Как того официанта с курорта? Данила на секунду замер, а потом расхохотался — тихо, тепло, совсем не так, как обычно. — Официант сам сбежал, ангел мой. А ты… ты не сбежишь. Я чувствую. Ты — благодарный материал. Коля стоял в дверях и смотрел. В груди у него что-то рушилось. Это был не гнев. Не ревность. Это было осознание — чистое, холодное и беспощадное. Он хотел быть тем, кто скажет эти слова. Он хотел быть тем, кому Мотя уткнется в плечо. Но слова пришли ему в голову как часть плана. Как сценарий. А Данила… Данила просто их сказал. Слово в слово. С интонацией, которой у Коли отродясь не водилось. С естественностью, с которой он сам никогда не умел. Данила не устраивал цирка. Да, он знал. Весь телецентр от рядовой уборщицы до генерального знал, что Мотю ведут как клоуна. Но именно Данила сейчас сидел и вытирал чужие слезы. А Николай стоял в коридоре, сжимая кулаки, и понимал: он снова опоздал. Как в детстве, когда брат быстрее успевал нажаловаться маме. Как в юности, когда первая девушка ушла к Даниле. Как всегда. — И знаешь, что мы сделаем завтра? — Данила осторожно, почти невесомо гладил Матвея по спине. — Я лично поговорю с Борисом Моисеичем. Он у нас радеет за культуру, и ему наверняка требуется ассистент, а то бедняжка уже не справляется на старости лет. А ты у нас мальчик культурный, ответственный. Дедушка тебя в обиду не даст. И никто, слышишь, никто больше не будет над тобой смеяться… Мотя всхлипнул в последний раз и затих. Николай скрипнул зубами. Это была его идея — предложить Борису Моисеевичу Мотю как ассистента. Он вынашивал ее с тех пор, как увидел, что дедушка божий одуванчик трясется над челябинским чудиком после его, Колиных, обидных слов. А вот откуда она взялась в голове Данилы — это что-то из области «Битвы экстрасенсов». Видать, не только гены у них с братом были одни на двоих. Николай отпрянул от двери и, развернувшись, понесся прочь по коридору. Мимо кофе-машины. Мимо плаката с логотипом «Лотос-Актив». Мимо собственного отражения в темном стекле — уставшего мужика за сорок, который так и не научился любить иначе, чем через боль. Толкнув дверь пожарного выхода, он вышел на морозный воздух Останкино. Стрельнул у скучающего охранника сигарету и закурил (хотя пять лет как старательно бросал). Руки дрожали. «Черт бы побрал этого Бобрыкина», — подумал он в сотый раз. И впервые добавил мысленно: «И меня заодно».

***

После скандала на полуфинале шоу волей Кирилла Константиновича было решено слегка притормозить. Так сказать, растянуть удовольствие — наснимать побольше промежуточных соревнований между оставшимися участниками, дабы на их фоне медленно, но верно позабылся инцидент. Инициатива как известно всегда карает инициатора, поэтому Николай был вынужден в поте лица разгребать все то, что принесли собой сдвиги в эфирной сетке. А также с подачи генерального тащить на канал производителей успокоительного и прочих фармацевтических изысков. «Будешь лично им телефоны обрывать» — велел Кирилл, взамен нижайшей просьбы Коли пристроить «несправедливо обиженного им» Матвея ассистентом к Борису Моисеевичу. Совещания же творческой группы «ПраймТайм» несмотря на все эти пертурбации проходили штатно. По четвергам. В переговорной №7, которую между собой сотрудники называли никак иначе как «аквариумом» — за стеклянные стены от пола до потолка. Идеальное место, чтобы видеть все и всех, оставаясь при этом на виду. Николай ненавидел «аквариум». Особенно по четвергам. Сегодня он сидел в аппаратной напротив, делая вид, что изучает графики охватов за прошлую неделю. Успокоительное, чей ролик как раз запустили в эфир, имело на нем совершенно противоположный эффект. Не такой раздражающий как кошмарный «Лотос-Актив», но уже близкий к нему. На самом деле взгляд Николая то и дело приклеивался к стеклянной коробке, где за длинным столом расположились главные действующие лица его персонального ада: Оксана с неизменным ноутбуком и выражением лица школьного завуча, музыкальный руководитель Сергей — лысеющий меланхолик с вечным кризисом среднего возраста, Борис Моисеевич — полненький старичок в очках-велосипедах, и… Матвей. Мотя сидел чуть позади старожила Останкино, выпрямив спину и сложив руки на коленях, как прилежный первоклассник. На нем наконец-то не было того чудовищного клетчатого пиджака — Данила своего добился. Теперь Матвей носил простую белую рубашку и темно-серый жилет, который, впрочем, сидел на его тощей фигуре как на вешалке. Галстук-бабочка на нем оставался неизменным атрибутом — но все в этом маленьком кусочке ткани кричало о том, что и к нему приложил свою коварную руку мейкер. Впрочем, Мотя старался. Он даже записывал что-то в блокнотик, который Борис Моисеевич выдал ему в первый же день со словами: «Запоминать — удел гениев, записывать — удел профессионалов». И, разумеется, Данила. Брат сидел по правую руку от Сергея, и сегодня был в своем репертуаре: черная водолазка, серебряные перстни на каждом пальце, волосы собраны в идеальный низкий хвост. Он поигрывал стилусом и смотрел на Матвея поверх айпада — как кот на сметану. Николай сжал графики так, что бумага пошла волнами. — Итак, коллеги, — Оксана постучала ручкой по столу, — следующий выпуск. У нас осталось три конкурсанта. Нужно определиться с номерами. Сергей, что там по аранжировкам? Сергей встрепенулся, будто его разбудили. — А? Да. Анна — «Ой, цветет калина». Я сделал в современной обработке, добавил бит. Будет бомба. — Бомба, — эхом повторил Данила и бросил быстрый, почти незаметный взгляд через стеклянную стену — туда, где затаился Николай. Уголок его губ дрогнул. — Какое интересное слово. У нас тут, знаете ли, был недавно один специалист по бомбам. Правда, его бомба рванула у него же в руках. Печальное зрелище. Оксана невесело хмыкнула — ей тоже прилетело от генерального за Колин перформанс. Борис Моисеевич поправил очки и ничего не понял. Мотя на мгновение поднял глаза на Данилу, потом снова уткнулся в блокнот. Коля в аппаратной скрипнул зубами. — Вернемся к номерам, — продолжила Оксана. — Данила, что по костюмам? — Анечка будет в красном. Страстно, народно, но без колхоза. Я вижу ее в образе этакой Кармен из райцентра. Дерзко, но с душой. — А остальные? Данила откинулся в кресле и, казалось, только сейчас заметил Матвея. Хотя Коля готов был поклясться: брат не сводил с него глаз все совещание. — Остальные… — протянул Данила, — …меня волнуют меньше. Но есть один проект, который я бы хотел обсудить отдельно. Вне рамок конкурса. Он встал, обошел стол и остановился за спиной Матвея. Положил руки ему на плечи. Мотя вздрогнул, но не отстранился. — Посмотрите на этот материал, коллеги, — Данила чуть сжал пальцы, и Мотя инстинктивно расправил плечи. — Шея. Линия плеч. Кисти рук. Он создан для камеры. Да, сейчас он еще сырой, неограненный. Но дайте мне месяц — и я сделаю из него конфетку. Конфетку, которую захочет раскусить каждый зритель этой страны. — Данила Васильевич, — тихо начал Мотя, — вы опять про конфетку… — Молчи, мой сладкий, — перебил Данила, наклоняясь к самому его уху. Со стороны это выглядело как рабочий момент стилиста, поправляющего воротник модели. Но Коля видел: брат практически касается губами Мотиного виска. — Я говорю о твоем будущем. О твоей новой жизни. Без маминых пиджаков, без насмешек, без этих… — он бросил еще один взгляд в сторону аппаратной, — …жалких людей, которые только и умеют что унижать. Мотя покраснел. Борис Моисеевич одобрительно закивал: — Мальчик талантливый. Я ему уже доверил ноты раскладывать. По алфавиту. Справился за два часа. Усидчивый. — Усидчивость — это прекрасно, — промурлыкал Данила, убирая руки с плеч Моти и возвращаясь на свое место. — Но нам нужно больше. Нам нужна… трансформация. И я предлагаю следующий выпуск посвятить именно этому. Мы покажем зрителю не просто конкурсанта, который поет. Мы покажем перерождение. Из гадкого утенка — в лебедя. Из челябинского чудика — в звезду федерального масштаба. Оксана прищурилась: — Это ты про кого? Про Матвея? Но он же выбыл. — Он выбыл как конкурсант, — поправил Данила. — Но остался как сотрудник. Как часть нашей большой телевизионной семьи. И я настаиваю: ему нужно дать специальный номер в следующем выпуске. Вне конкурса. Гостевой выход. Чтобы зритель увидел: мы не бросаем своих. Мы заботимся. Мы… любим. Последнее слово он произнес, глядя прямо на Мотю. И Мотя, наивная душа, улыбнулся — широко, благодарно, совершенно не понимая, что его только что не пригласили в гостевой номер, а объявили охоту. Николай в аппаратной вскочил так резко, что опрокинул стул. — Сережка, ты же поможешь мальчику с аранжировками? Так сказать, критическим взглядом отделишь зерна от плевел… Сергей что-то пробубнил в ответ, но Николай не слышал — его зубы скрипели громче. После совещания Коля догнал брата в коридоре. — Стой. Данила обернулся, и на его лице расцвела та самая улыбка — сытая, довольная, не предвещающая собеседнику ничего хорошего. — О, мой рекламный гений. Решил покинуть свой наблюдательный пункт? А я уж думал, ты там поселился. Заказать тебе туда подушку? Или, может быть, бинокль? — Ты что творишь? — прошипел Коля, хватая брата за локоть и оттаскивая в нишу у пожарного выхода. — Совещания, гостевые номера, «трансформация»… Ты его при всех… при всех… — Что? — Данила вырвал локоть и поправил рукав. — Обозначил свои намерения? Да, Николя. Обозначил. В отличие от тебя, я не прячусь по углам и не жду, пока объект воздыхания сам догадается. Я действую. Открыто. Красиво. С вкусом. — Ты его совращаешь! Средь бела дня! — Я его воспитываю, — поправил Данила ледяным тоном. — Ращу. Лелею. Вкладываю душу. А то, что этот процесс доставляет мне эстетическое удовольствие… ну, извини. Я не аскет. В отличие от некоторых, кто мастурбирует на графики рейтингов и считает это нормальной половой жизнью. Коля задохнулся. — Ты… ты просто хочешь его… как того официанта… — Официант был ошибкой молодости. Матвей — это проект всей моей зрелой жизни. И нет, я не собираюсь его «бросать». Я собираюсь его… — Данила сделал паузу, подбирая слово, — …приручить. Медленно. Аккуратно. Так, чтобы он сам пришел ко мне. Сам попросил остаться. Сам захотел быть… моим. — Он не вещь! — Конечно, не вещь. Он — произведение искусства. А любое произведение требует автора. Огранщика. Того, кто увидит в грубом камне бриллиант. Я увидел. Я ограняю. И я никому не позволю встать у меня на пути. Даже тебе, Коля. Особенно тебе. Данила развернулся и зашагал прочь, но у самой двери остановился и бросил через плечо: — Кстати, спасибо за помощь с Борисом Моисеевичем. Я, признаться, думал, как бы пристроить мальчика после скандала. А ты, сам того не ведая, сделал все в лучшем виде. Он теперь здесь, в «Останкино». Каждый день. На расстоянии вытянутой руки. И знаешь, что самое прекрасное? Николай молчал. — Ты сам его сюда привел. Своими руками. Своей «бомбой». Ты хотел его уничтожить и спасти, а в итоге просто подарил его мне. На блюдечке. С золотой каемочкой. Данила послал брату воздушный поцелуй и скрылся за дверью. Николай остался стоять в нише, прислонившись лбом к холодной стене. В висках стучало. В груди горело. Где-то в глубине коридора слышался удаляющийся голос Данилы — он что-то напевал, кажется, из «Риголетто». А потом — другой голос. Тихий, неуверенный: — Николай Васильевич? С вами все в порядке? Коля поднял голову. Перед ним стоял Матвей с тем самым блокнотиком в руках и смотрел с искренним беспокойством. Его серые глаза, огромные на худом лице, выражали что-то среднее между тревогой и странным, почти детским любопытством. — В полном, — выдавил Николай. — А ты что здесь делаешь? — Борис Моисеевич попросил отнести ноты в аппаратную. А я увидел вас… Вы на стену опираетесь. У вас мигрень? Мама говорит, что это от нервов бывает. Она у меня медсестрой в поликлинике работает. Я могу заварить мяту. Или Иван-чай. Они успокаивают. Николай смотрел на Мотю и чувствовал, как внутри все переворачивается. Вот он стоит — его «бомба», его план, его провал. Живой, целый, уже почти прирученный Данилой, но все еще смотрящий на него, Колю, с этим своим невыносимым сочувствием. — Не надо ничего заваривать, — сказал он хрипло. — У меня и без того успокоительного до ж… до изжоги. Иди. Борис Моисеевич ждет. — Хорошо, — Мотя кивнул и сделал шаг, но вдруг остановился. — Николай Васильевич… А вы правда считаете меня посмешищем? Вы тогда, в коридоре… и потом на сцене… Это все было… по-настоящему? Вопрос повис в воздухе, как приговор. Коля открыл рот — и закрыл. Сказать правду? «Да, я устроил это. Да, я хотел тебя сломать, чтобы потом собрать под себя. Да, я мудак». Или соврать? «Нет, что ты, это все случайность, злой рок, чужие козни». Он не успел ответить. Из-за угла вновь вынырнул Данила. — Матюша! Душа моя! Вот ты где. Пойдем, я покажу тебе эскизы твоего номера. Это будет божественно. Борис Моисеевич подождет, никуда его ноты не денутся. Он ласково обнял Матвея за плечи и, уводя его прочь, бросил на Колю последний, торжествующий взгляд. Николай остался один. В коридоре пахло хлоркой, стиральным порошком и чужим триумфом. Кажется, он снова опоздал.

***

Коля умел в долгосрочное планирование. Этому его научили годы работы на телевидении, где сегодняшний триумф завтра превращается в пыль, а позавчерашний скандал — в легенду. Шестой сезон «ПраймТайм» катился к финалу, как поезд без тормозов. И Николай, в отличие от пассажиров этого поезда, уже видел конечную станцию. Оксана, скрипя зубами, коронует свою Анну, Сергей выпьет успокоительного или чего-нибудь бромсодержащего прямо из горла, Борис Моисеевич аккуратно разложит все свои бумажки по папкам и уедет на дачу выращивать георгины. А Данила… Данила соберет свои булавки, эскизы, ассистенток с фиолетовыми волосами и отчалит обратно на «Красный Октябрь», в свое царство неопрена и деконструктивизма. А Матвей останется. Вот он, ключ. Мотя теперь сотрудник «Останкино». Ассистент Бориса Моисеевича с перспективой роста (если Борис Моисеевич, конечно, доживет до следующего сезона, а судя по тому, как дедушка божий одуванчик бодро носился по коридорам, он собирался пережить их всех). И пока Данила будет принимать заказы от дубайских сто раз перекроенных девиц в своем цеху, Мотя будет здесь. Каждый день. На расстоянии вытянутой руки. Без вездесущего брата, который вечно оказывается быстрее, ближе, нежнее. Николай лелеял эту мысль уже вторую неделю, перебирая ее в голове, как четки. Финал — точка. Но для него, Коли, это не конец, а только начало. Генеральное сражение проиграно? Плевать. Война продолжается. И в этой войне у него есть козырь, которого нет у Данилы: время. И территория. «Останкино» — его вотчина. Его коридоры, его аппаратные, его кофе-машины, его графики охватов. Данила здесь гость. А он, Николай, — хозяин. И сегодня он нанесет первый, осторожный, почти невинный удар. В руках у Коли была папка. Не та, с логотипом «Лотос-Актив», от которой у него дергался глаз. Новая папка. С логотипом производителя консервированных огурцов «Домашний погребок». Текст рекламного слогана, присланный из региона, был чудовищен. «Огурчики хрустят — душа поет! Бабушка солила, внучка ест!» Коля перечитал это трижды и каждый раз чувствовал, как в нем умирает что-то прекрасное. Джингл для этого безобразия был еще хуже. Музыка — шаблонная, из бесплатной библиотеки, от которой у любого мало-мальски слышащего человека начиналось кровотечение из ушей. И Коля, разумеется, не мог этого допустить. Как ответственный коммерческий директор. Как человек, радеющий за качество контента. Как… ну, в общем, повод был идеальный. Поэтому сегодня эта жертва аборта региональной креативности должна была послужить благой цели. Он подошел к стеклянным стенам «аквариума» ровно в разгар совещания. Внутри кипела работа: Оксана что-то яростно втолковывала Сергею, тот уныло кивал, Борис Моисеевич протирал очки, а Данила… Данила снова сидел в опасной близости от Матвея и что-то чертил у него в блокноте, практически положив подбородок на Мотино плечо. Мотя слушал, кивал, черкался поверх Данилиных каракулей, на радость последнего сталкиваясь с ним пальцами. Сегодня Матвей был в темно-синем жилете поверх все той же белой рубашки — Данила, видимо, постепенно приучал его к монохрому. Шелковая бабочка теперь была глубокого винного оттенка и сидела идеально. Коля скрежетнул зубами, представив, сколько раз брат прикасался к Мотиной шее, поправляя этот проклятый аксессуар. Пора. Дверь в «аквариум» распахнулась с грохотом, заставив всех вздрогнуть. На пороге стоял Николай — в своей безупречной синей тройке, с папкой под мышкой и с выражением лица человека, который пришел спасать отечественное телевидение. В одиночку. Прямо сейчас. — Прошу прощения за вторжение, — произнес он тоном, не предполагавшим никаких извинений. — Срочный вопрос. Все головы повернулись к нему. Оксана нахмурилась. Сергей вздохнул с облегчением — его перестали мучить. Борис Моисеевич водрузил очки на нос и прищурился. Данила оторвался от блокнота и посмотрел на брата с выражением крайнего недоумения, смешанного с брезгливостью, как на таракана, выползшего на скатерть во время званого ужина. Мотя просто поднял глаза — огромные, серые, удивленные. — Николя, — протянул Данила, откидываясь на спинку стула. — Какими судьбами? Ты же обычно предпочитаешь вуайеризм. Решил выйти в свет? Смелый шаг. Я оценил. — У меня производственная необходимость, — отрезал Коля, не удостаивая брата взглядом. — Дело государственной важности. Оксана потерла уставшее лицо. — Николай, у нас совещание творческой группы, — сказала она с плохо скрываемым раздражением. После ее неудачной попытки выдавить Анну с проекта и скандала на полуфинале, Колю она откровенно недолюбливала, как источника всех своих бед. — У тебя вообще-то своя епархия. — Моя епархия, Оксаночка, напрямую связана с вашей. Потому что, если ваше шоу не будет иметь достойного рекламного сопровождения, его не увидит никто. Буквально. — Он прошел к столу и с грохотом положил папку перед Борисом Моисеевичем. — Борис Моисеевич, мне нужен ваш ассистент. Срочно. Старичок поправил очки-велосипеды. — Матвей? А зачем он вам, голубчик? — Рекламный ролик, — Коля раскрыл папку и вытащил несколько листов с текстом. — Новый клиент. Спонсор финала, между прочим. Прислали текст. Борис Моисеевич, вы бы видели этот текст. Это не реклама, это… — он сделал паузу, подбирая слово, — …надругательство над русским языком и здравым смыслом одновременно. Мне нужно его отредактировать. Срочно. И музыку подобрать. Съемки через два дня. А у меня, как вы знаете, со слухом… не очень. И с чувством прекрасного, если верить некоторым. Он бросил быстрый взгляд на Данилу. Тот прищурился. — С чувством прекрасного у тебя, дорогой мой, как у бетономешалки. Но при чем здесь Матвей? — При том, что МУЗЫКА, — Николай воздел палец к потолку. — Рекламный джингл. А что такое джингл, как не маленькое музыкальное произведение? Компиляция классики, легкая, ненавязчивая, но запоминающаяся. Чтобы зритель услышал — и сразу вспомнил: «Ах да, «Домашний погребок», надо купить огурчиков, помянуть покойную бабусю». А кто у нас специалист по классике? Кто слышит музыку высших сфер? Он повернулся к Матвею и посмотрел на него в упор. Мотя, который все это время тихо сидел и переводил взгляд с одного брата на другого, вдруг осознал, что обращаются к нему. Он вздрогнул и выронил карандаш. — Я? — Ты-ты, — буркнул Коля. — У тебя слух. У тебя вкус. Ты… композитор. Последнее слово он произнес без обычной своей язвительности. Почти серьезно. И Мотя это почувствовал — его щеки чуть порозовели. — Николя, — голос Данилы разрезал воздух, как скальпель, — какая трогательная сцена. Ты пришел на творческое совещание, чтобы увести чужого ассистента под предлогом… как там ты сказал? «Государственной важности»? Огуречный джингл — это теперь вопрос государственной важности? — Когда речь идет о рейтингах финала — да, — отрезал Николай, не глядя на брата. — Ты хочешь, чтобы твой гениальный номер Моти увидела вся страна? Или чтобы его перекрыли рекламой слабительного в час пик? — Я хочу, чтобы ты перестал придумывать идиотские предлоги, чтобы остаться с мальчиком наедине, — Данила поднялся и уперся ладонями в стол. — Это жалко, Николя. Даже для тебя. — Я не придумываю предлоги! Я работаю! В отличие от некоторых! — Ты работаешь? — Данила расхохотался. — Ты работаешь над тем, как бы увести то, что я создал своими руками. Это называется не работа, Коля. Это называется… — Коллеги! — Оксана хлопнула ладонью по столу. — Прекратите! Вы не в курилке! Повисла тишина. Сергей проснулся и удивленно озирался. Борис Моисеевич полез в свой портфельчик за валокордином — то ли для себя, то ли для участников назревающего конфликта. Николай опомнился первым. — Ну так что, Борис Моисеевич? — он звонко хлопнул в ладоши. — Одолжите парня на пару часов? Для святого дела — спасения рекламы консервированных огурцов. Борис Моисеевич развел руками: — Ежели Матвей не против, то отчего же не помочь коллегам? Мы с вами, Николай Васильевич, как-никак в одной лодке. Телевидение — дело коллективное. Иди, Матюша, помоги человеку. Вы только его не задерживайте. У нас еще Чайковский не разложен по папкам. Данила смотрел на брата испепеляющим взглядом. Коля ответил ему взглядом человека, который только что сделал ход конем и поставил шах королю. — Матвей, идем, — бросил он через плечо и направился к двери. Мотя неуверенно поднялся, косясь на Данилу. Тот сидел с каменным лицом, поигрывая карандашом. — Данила Васильевич, я… это ничего? — Конечно, ничего, мой сладкий, — процедил Данила сквозь зубы. — Иди. Помоги дяде Коле спасти бабулины огурчики. Только будь осторожен. Его собственный, боюсь, уже не спасти. — Я постараюсь, — серьезно ответил Мотя, совершенно не уловив сарказма. Николай придержал дверь, пропуская Матвея вперед. Когда Мотя вышел в коридор, Коля обернулся и встретился взглядом с братом. В стеклянной коробке «аквариума» их лица отражались друг в друге — два одинаковых профиля, два разных выражения. У Данилы — холодная ярость. У Николая — спокойная, выстраданная уверенность. Он чуть заметно кивнул брату и закрыл дверь. А в коридоре Коля, шагая чуть быстрее обычного, чувствовал, как внутри разливается теплое, давно забытое чувство. Кажется, это называлось «я выиграл этот раунд». Мотя семенил рядом, путаясь в собственных длинных ногах, и нервно теребя край жилета. — Николай Васильевич, а что за музыка нужна? Я, конечно, не профессионал… Я только учусь. Борис Моисеевич говорит, у меня слух хороший, но теории не хватает. — Слух — это главное, — ответил Коля, замедляя шаг. — Теорию выучить можно. А слух… он либо есть, либо нет. У тебя есть. Я слышал. В том номере, где ты перепел Чайковского… Мотя залился краской до корней волос. — Вы заметили? — Я все замечаю, Матвей. Это моя работа. Они свернули в боковой коридор, ведущий к кабинету Николая. Здесь было тише, лампы гудели не так надрывно, и даже запах хлорки казался не таким удушающим. — Знаете, — вдруг сказал Мотя, глядя в пол, — Данила Васильевич говорит, что музыка — это искусство. А реклама — это… как он говорит… «проституция таланта». Что настоящий художник не должен опускаться до продажи стирального порошка. Николай остановился. Мотя тоже. — Данила Васильевич, — медленно произнес Коля, глядя куда-то поверх Мотиного плеча, — живет в мире, где деньги берутся из воздуха. Точнее, из кошельков нефтяных принцесс, которым он шьет платья. Это прекрасный мир. Но он не имеет никакого отношения к реальности. В реальности люди едят огурцы. Стирают порошком. Смотрят телевизор. И если ты хочешь, чтобы твою музыку услышали не десять человек в модном лофте, а миллионы, — тебе придется научиться работать с этой реальностью. Не продавать талант. А использовать его. Чтобы достучаться. Чтобы сделать даже рекламу огурцов… не пошлой. Мотя поднял глаза. В них читалось что-то новое — не страх, не растерянность, а зародыш понимания. — Вы правда так думаете? — Я правда так думаю, — соврал Коля. То есть он действительно так думал, но сейчас эти слова были частью плана. Долгосрочного. Стратегического. Сначала — огурцы. Потом — еще что-нибудь. Потом — совместная работа над новым проектом. А там, глядишь, Мотя и сам не заметит, как «Останкино» станет его домом. А Данила останется где-то там, на «Красном Октябре», со своими тряпками и эскизами. — Пойдем, — сказал Коля и впервые за долгое время почти улыбнулся. — Покажу тебе текст. Ты ужаснешься. А потом мы вместе сделаем из этого… ну, не конфетку. Но хотя бы что-то съедобное. Мотя неуверенно улыбнулся в ответ. — Хорошо. Только можно я сначала руки помою? А то ладошки, — он продемонстрировал свои несоразмерные с тощими запястьями ладони, — липкие, а у вас там огурцы… — Мой. Коля со вздохом прислонился к стене, глядя, как Мотя, наивный недалекий Мотя, скрывается за дверью туалета. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Данилы: «Я вижу, что ты делаешь!» Коля написал в ответ: «Понятия не имею, о чем ты» — и убрал телефон. Война продолжалась. Но этот бой он выиграл. Кабинет Николая был его личной крепостью. Никаких стеклянных стен, никаких любопытных глаз из коридора — только глухая дверь с табличкой «Коммерческий директор» и жалюзи, которые он предусмотрительно опустил, едва переступив порог. Обстановка была под стать хозяину: строгий стол из темного дерева, кожаное кресло, протертое до блеска на подлокотниках, шкаф с папками, расставленными по цветовой гамме (единственная эстетическая вольность, которую Коля себе позволял), и массивный сейф в углу, о содержимом которого знали только двое: сам Николай и Кирилл Константинович, однажды заставший Колю за распитием в час ночи после особо убойного эфира. Содержимое это было благородным: бутылка выдержанного армянского коньяка и два хрустальных фужера на тонких ножках. Да, что бы там ни говорил Данила про чувство прекрасного, Коля знал толк в некоторых вещах. Просто предпочитал держать это знание при себе. Матвей сидел на краешке стула для посетителей, положив перед собой листы с текстом «Домашнего погребка». Его длинные ноги не помещались под столом, и он то и дело перекладывал их, задевая то ножку стола, то Колин портфель. Матвей хмурился, грыз кончик карандаша и бормотал себе под нос. — Огурчики хрустят… душа поет… Ну почему «душа поет»? Огурцы и душа — это же совершенно разные… Хотя у бабули действительно пела душа, когда она закатывала банки. Она всегда мурлыкала что-то… не помню что. Что-то из советского. «Ой, цветет калина»? Нет, это у Ани. А у бабули было другое… «Одинокая гармонь», кажется. Или «Катюша»? Нет, «Катюшу» она не любила. Говорила, что это для пляски, а она женщина степенная, ей больше про рябину нравилось… Николай сидел напротив, оседлав кресло, и смотрел. Просто смотрел. Как Мотины брови сходятся к переносице, когда он думает. Как он прикусывает губу, подбирая слово. Как его длинные, тонкие пальцы нервно крутят карандаш — тот то и дело выскальзывал и падал на стол с тихим стуком. Матвей вздрагивал, подбирал карандаш и продолжал бормотать. — …бабуля огурцы в ведре солила. С чесноком. И укропом. Целыми зонтиками. Пахло на весь подъезд. Соседи ругались, а бабушка говорила: «Ничего, зато зимой сами прибегут за баночкой». И ведь прибегали. Даже тетя Клава… она в школьной столовой работала. Она меня жалела, когда мальчишки дразнили. Котлету лишнюю подкладывала. Говорила: «Ешь, Матюша, тебе расти надо». А я не рос. То есть рос, но как-то… в длину. А в ширину нет. Тетя Клава говорила, что это от нервов. Что я все в рост, а вширь не иду, потому что нервный. А я не нервный, я просто… Ой, я опять не про огурцы. Простите, Николай Васильевич. Я отвлекся. Он поднял глаза на Колю и осекся. Взгляд у Николая был странный. Не злой, не насмешливый — какой-то… тяжелый. Изучающий. Как будто Матвей был не человеком, а графиком рейтингов, в который нужно вглядеться, чтобы найти скрытую закономерность. — Вы… вы на меня так смотрите, — тихо сказал Мотя и покраснел. Сначала шея, потом щеки, потом даже кончики ушей, которые трогательно торчали из-под аккуратно причесанных волос. — Как будто я что-то не то сказал. Я что-то не то сказал? — Ты ничего не сказал, — ответил Коля, не меняя позы. — Ты думаешь вслух. Это… полезно. Для креативного процесса. — Правда? — Мотя выдохнул с облегчением. — А то Данила Васильевич говорит, что я слишком много болтаю и это мешает работе. Он предпочитает тишину. Говорит, что в тишине рождается стиль. — Данила Васильевич, — процедил Николай, — предпочитает тишину, потому что в тишине слышно только его собственный голос. А ты не молчи. Твоя болтовня… она… музыкальна. Мотя захлопал глазами. — Музыкальна? — Я похож на человека, который разбрасывается комплиментами? — Нет, — честно ответил Матвей. — Вы похожи на человека, у которого язва. Николай хмыкнул. И это был почти смех. — Язва у меня от вас всех. А от тебя… в твоей болтовне есть ритм. Мысль прыгает с огурцов на бабушку, с бабушки на тетю Клаву, с тети Клавы обратно на огурцы. Это называется «ассоциативный ряд». Основа любой хорошей рекламы. Ты сам того не зная, создаешь образ. Живой. Теплый. Бабуля, которая мурлычет «Одинокую гармонь», закатывая банки. Тетя Клава, которая подкладывает добавку худому мальчику. Это не просто огурцы, Матвей. Это — детство. Уют. Забота. То, чего людям не хватает в их бетонных коробках. Мотя смотрел на него во все глаза. — Вы… вы правда так думаете? Или просто… говорите? — Я всегда говорю то, что думаю, — соврал Коля. — Просто не всегда это совпадает с тем, что от меня хотят услышать. Он поднялся, подошел к сейфу и, заслонив его спиной от Моти, набрал код. Дверца открылась с мягким щелчком. Николай извлек на свет бутылку коньяка — пузатую, с восковой печатью на горлышке — и два хрустальных фужера, которые поймали свет настольной лампы и рассыпали по стенам крошечные радуги. — Для креативности, — пояснил он, возвращаясь к столу. — Пятьдесят грамм. Чтобы мысли потекли свободнее. Мотя уставился на бутылку с ужасом. — Я… я не пью, Николай Васильевич. Совсем. Мама говорит, что алкоголь — это яд. Она медсестра, она знает. У нас в семье даже на Новый год только компот. И кисель. Мама варит кисель из черной смородины. Очень вкусный, но… не алкогольный. — Мама твоя, безусловно, мудрая женщина, — Коля плеснул коньяк в один фужер, потом, подумав, на палец во второй. — И кисель из черной смородины — это прекрасно. Но мы с тобой не на Новый год. Мы на работе. И у нас творческий кризис. А коньяк, Матвей, — это не яд. Это… катализатор. Лекарство. От стресса. От зажимов. Тебе нужно расслабиться. А ты сидишь, как на приеме у проктолога. Он подвинул Матвею фужер, в котором на донышке плескалось янтарной жидкости ровно на глоток. Тот обхватил его обеими руками, как берут горячую кружку с чаем. — Пей. В малых дозах он расширяет сосуды и освобождает подсознание. Я где-то читал. В медицинском журнале. — А вы точно читали в медицинском? Не в рекламном? Коля хмыкнул. А парень-то не так прост, как кажется. — В рекламном, — признал он. — Но это не отменяет факта. Пей. Один глоток. За бабулины огурчики. И за сердобольную тетю Клаву. И за твою маму, которая варит кисель. Мотя поднес стакан к носу, понюхал и сморщился. — Пахнет… как микстура от кашля. Только хуже. — На вкус еще хуже, — честно предупредил Коля. — Но потом становится тепло. И мысли действительно текут свободнее. Проверено. Мной. Многократно. Мотя зажмурился, как перед прыжком в воду, и одним движением опрокинул содержимое фужера в рот. Проглотил. Закашлялся. Схватился за горло. Его глаза наполнились слезами, лицо пошло красными пятнами. — Господи… — прохрипел он. — Это… это ужасно! Как вы это пьете?! — С опытом, — Коля спокойно сделал глоток из своего и даже не поморщился. — Привыкаешь. Ко всему привыкаешь, Матвей. Даже к тому, от чего сначала тошнит. Он смотрел, как Мотя отчаянно дышит ртом, пытаясь справиться с обжигающим вкусом, и чувствовал странное, почти нежное удовлетворение. Как будто он только что стал свидетелем чего-то очень личного. Первого глотка взрослой жизни. Первого шага в мир, где нет маминого киселя и тети Клавиной добавки. Где есть только коньяк, реклама огурцов и он, Николай Васильевич, который сидит напротив и смотрит, смотрит, смотрит… — У вас опять этот взгляд, — тихо сказал Мотя, отдышавшись. — Как будто вы… изучаете меня. — Я изучаю, — признал Коля. — Ты интересный экземпляр, Бобрыкин. — Как бабочка? — грустно спросил Мотя. — Данила Васильевич говорит, что я бабочка. Что я должен пройти трансформацию. Из гусеницы — в прекрасное создание. А мне иногда кажется, что я так и останусь гусеницей. Только в красивом жилете. Коля отставил фужер и подался вперед, опираясь локтями на стол. — Знаешь, в чем разница между мной и Данилой, Матвей? Данила видит в тебе материал. Глину. Холст. То, из чего можно вылепить шедевр. Он смотрит на тебя и думает: «Что я могу из этого сделать?» А я… Он запнулся. Коньяк, что ли, ударил в голову? Или это от Мотиного взгляда — огромные серые глаза смотрят с таким доверчивым ожиданием, что хочется то ли соврать что-то красивое, то ли сказать правду. — А вы? — тихо переспросил Мотя. — А я смотрю на тебя и думаю: «Что он сам может из себя сделать?» Без Данилы. Без меня. Без этого дурацкого шоу. Просто — Матвей Бобрыкин из Челябинска. Что ты можешь, Мотя? Кроме как опошлять Чайковского и слушать музыку высших сфер? Мотя опустил глаза. Его пальцы снова затеребили край жилета. — Я не знаю, — прошептал он. — Я никогда об этом не думал. За меня всегда кто-то думал. Сначала мама. Потом учителя. Потом Данила Васильевич. Теперь вот вы… Все чего-то от меня хотят. Сделать из меня что-то. Конфетку. Звезду. Лицо канала. А я… я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. И чтобы музыка звучала. Моя музыка. Не Чайковского. Не Рахманинова. Моя. Которую я еще не написал. В кабинете повисла тишина. За окном гудело вечернее Останкино. Где-то в коридоре хлопнула дверь — наверное, Оксана пошла на перекур. Коля медленно протянул руку и накрыл Мотины пальцы, теребящие жилет, своей ладонью. Осторожно. Почти невесомо. Как будто боялся спугнуть. — Тогда напиши ее, — сказал он хрипло. — Свою музыку. А с огурцами… с огурцами мы что-нибудь придумаем. Вместе. Мотя поднял глаза. В них блестели слезы — то ли от коньяка, то ли от чего-то еще. — Вместе? — Вместе. Рука Коли все еще лежала поверх Мотиных пальцев. Теплая. Тяжелая. Надежная. И Мотя, сам того не замечая, чуть повернул ладонь — так, что их пальцы почти переплелись. — Спасибо, Николай Васильевич, — прошептал он. — Коля, — поправил Николай, не глядя на Матвея. — В нерабочее время можно просто Коля. — Коля, — повторил Мотя, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Вы… вы не такой, как я думал, Коля. — А каким ты меня думал? — Злым, — честно ответил Матвей. — Данила Васильевич говорит, что вы злой. Что вы все делаете только ради выгоды. Что вы… мудак. Николай моргнул. — Он так прямо и сказал? «Мудак»? — Ну… не прямо. Он сказал: «Человек, чьи моральные принципы находятся в прямой зависимости от графика рейтингов». Но я перевел. Коля не выдержал и расхохотался — искренне, громко, запрокинув голову. — А ты мне нравишься, Бобрыкин, — отсмеявшись, сказал он. — Честное слово. Ты мне нравишься. Мотя улыбнулся — робко, неуверенно, но все-таки улыбнулся. — Вы мне тоже, — признался он. — Немного. Когда не смотрите как удав. — Договорились, — Николай убрал руку и снова взялся за стакан. — Больше не буду. По крайней мере, сегодня. Давай работать. Огурцы сами себя не отредактируют. И они работали. Мотя, захмелевший от одного глотка коньяка и от чего-то еще, чему он пока не знал названия, что-то увлеченно чиркал в блокноте, время от времени зачитывая вслух особенно удачные (как ему казалось) варианты. Коля слушал, кивал, правил. И думал о том, что война — войной, а вот это — вот это, кажется, нечто совсем другое. И ему это нравилось. В кармане снова завибрировал телефон. Сообщение от Данилы: «Ты еще пожалеешь, Николя». Коля, не сводя глаз с Матвея, нащупал телефон, не глядя нажал кнопку блокировки и убрал обратно в карман. Долгосрочное планирование. Территория. Время. Кажется, в этой затянувшейся братской войне, у него наконец-то появился шанс на победу.

***

Война вступила в тихую стадию. Данила утаскивал Матвея к себе в костюмерный цех под любыми предлогами — то булавки перебрать, то муслин подержать, то «посмотри, как драпируется вот этот шелк, у тебя взгляд девственный, незамыленный». Николай воровал к себе в кабинет под предлогами рекламы — то джингл для огурцов дописать, то слоган для нового спонсора придумать, то «послушай, вот эту паузу в ролике, она тебе ничего не напоминает из Чайковского?». Но несмотря на занятость на два фронта, обедать Мотя ходил с Борисом Моисеевичем или с кем-нибудь сердобольным — например, с уборщицей тетей Фимой, которая подкармливала его домашними пирожками и рассказывала про своего сына-программиста в Новосибирске. Как бы братья ни пытались утащить его обедать с собой — Мотя ускользал, как уж, с неизменным: «Ой, а я уже договорился, извините, пожалуйста, может, завтра?» По итогу оба вынуждены были давиться в столовой телецентра котлетами из перемолотого недоразумения и переглядываться поверх подносов — лишь бы не спускать с Матвея глаз. Мотя же, сидя через два столика в компании Бориса Моисеевича, наивно радовался и говорил старичку: — Вы посмотрите, Борис Моисеевич, они наконец-то помирились. Обедают за одним столом. Как семья. Это так трогательно. Борис Моисеевич, который за свои семьдесят с лишним лет научился отличать семейную идиллию от позиционной войны, только вздыхал и подкладывал Матвею свою котлету — мальчику нужно было отъедаться. Но война войной, а день рожденья МАМУЛЕЧКИ — это святое. Второй четверг марта. Дата, которую братья не смели пропустить ни под каким предлогом — ни под страхом дедлайна, ни под угрозой скандала в эфире, ни даже под дулом пистолета. Бэлла Карловна проживала в той самой трехкомнатной квартире в районе метро «Аэропорт», где выросли ее близнецы. Квартира была образцом советского интеллигентского быта, законсервированного где-то на рубеже восьмидесятых и бережно сохраняемого. Сервант с чешским хрусталем, который ни разу не использовали по назначению, книжные шкафы под потолок с многочисленными собраниями сочинений от канона Ленина до Томаса Рида и Агаты Кристи, пианино «Красный Октябрь», на котором в детстве мучили гаммы оба брата, и неизменный ковер на стене — не от пошлости, а от практичности, потому что соседи за стеной были молодыми и шумными. Бэлла Карловна, миниатюрная женщина с идеальной укладкой и глазами, в которых светился ум нескольких поколений, встретила сыновей еще в прихожей с тем особым выражением лица, которое вырабатывается у матерей за сорок лет наблюдения за войной собственных детей, — смесь благодарности, усталости и легкой иронии. — Мальчики! — она расцеловала обоих по очереди в щеки. — Коля, ты похудел. Опять питаешься всухомятку? Данечка, ты, наоборот, округлился. Это хорошо. Это значит, кто-то о тебе заботится. — Я сам о себе забочусь, мама, — фыркнул Данила. Сегодня он был в темно-бордовой рубашке и узких брюках, волосы собраны в низкий пучок, на мизинце — одинокое кольцо с черным агатом. Квинтэссенция сыновней почтительности в обертке модного приговора. Он протянул матери аккуратный фирменный пакет. — С днем рождения, моя королева. Это я сшил лично. Под твой цвет глаз. — Даня, мальчик мой, это опять что-то невероятное, — пропела она, разворачивая папиросную бумагу. Внутри оказался шелковый палантин немыслимой расцветки — что-то среднее между «Черным квадратом» Малевича и галлюцинацией больного тифом. — Какая… фактура. Я буду в нем ходить в магазин. Все соседки умрут от зависти. Или вызовут санитаров — что, в моем возрасте, почти одно и то же. Данила просиял. — Мамулечка, этот принт я разрабатывал лично. Три бессонные ночи. Вдохновлялся поздним Малевичем и твоей молодостью. Ты же у меня супрематическая женщина. — Супрематическая — это та, которая суп варит? — уточнила Бэлла Карловна, и в ее глазах заплясали бесенята. — Тогда да, это я. Николай, стоявший за спиной брата с двумя объемными пакетами, хмыкнул. Он точно знал, что мать сложит платок в комод, к остальным Данилиным творениям — шарфам, платкам, каким-то немыслимым головным уборам, которые она никогда не носила, но принимала с неизменной благодарностью. — Ма, с днем рождения, — он шагнул вперед и вручил пакеты. — Там стиральный порошок «Лотос-Актив» — у них новый продукт. Очень хвалят, между прочим. Альпийская свежесть. И освежитель воздуха. И крем для рук. И… — И баночка огурцов «Домашний погребок», — закончила за него Бэлла Карловна, заглядывая в пакет. — Коля, ты помнишь, что у меня своя дача? И я сама солю огурцы? — Это для ассортимента, — буркнул Коля, чувствуя, как уши начинают гореть. — Вдруг твои не уродятся. — У меня всегда родятся. Я с ними разговариваю. — Бэлла Карловна вздохнула и погладила сына по руке. — Спасибо, мой хороший. Ты у меня практичный. В отца. Данила закатил глаза, но промолчал. Проходили. За столом, накрытым в гостиной, царило то самое торжество советского гостеприимства, которое Бэлла Карловна воспроизводила из года в год. Салат оливье в хрустальной вазочке. Селедка под шубой. Бутерброды со шпротами. Запеченная курица с черносливом — фирменное блюдо, рецепт которого она не раскрывала никому. Братья сидели по разные стороны стола и старательно изображали торжество семейности и братства. Коля подкладывал матери салат. Даня нахваливал курицу. Оба улыбались — натянуто, как струны на пианино, которое они в детстве ненавидели с одинаковой страстью. — …Коля, положи уже салфетку на колени, ты не в столовой телецентра. Николай, сидевший по правую руку, послушно расстелил салфетку поверх своей неизменной синей тройки — потому что гардероб рекламного директора не признавал выходных и семейных праздников. Перед ним на столе уже стояла чашка с чаем, налитым по всем правилам: заварка отдельно, кипяток отдельно, чайная ложечка на блюдце строго параллельно ручке чашки. У Бэллы Карловны с этим было строго. — Мамулечка, ну почему опять дома? — Данила отставил свою чашку и театрально вздохнул. — Я же говорил: давай в ресторан. В «Пушкинъ». Или в «Турандот». У меня связи, нас бы приняли по высшему разряду. Шампанское, живая музыка, официанты в ливреях… — Данечка, — Бэлла Карловна поправила жемчужную нитку на шее, — в ресторане готовят не так душевно. И потом, что я там буду делать со своим вкусом? Я выросла на тушеной капусте тети Розы. Мне эти ваши муссы и консоме — как слону дробина. — Мама, ну какой слон?! Ты у нас газель! — Газель в моем возрасте, Данечка, уже давно бы лежала в саванне кверху копытами. А я еще бегаю. Вчера в поликлинику, сегодня в сберкассу, завтра к Ноябрине Львовне — ты ее не знаешь, она с третьего этажа, у нее давление. Николай, слушавший этот ежегодный диалог с меланхоличным спокойствием, молча косился на сервант. Там, за стеклом, среди хрустальных рюмок и фарфоровых статуэток балерин, стояла бутылка коньяка. Того самого. Отцовского. Арарат, пять звездочек. Отец купил ее на свой шестидесятилетний юбилей, открыл, выпил одну рюмку — и оставил «для особого случая». Особый случай так и не наступил — через полгода отца не стало. Инфаркт. Прямо на заводе, в его инженерном кабинете, над кульманом с каким-то бесконечным проектом. Бутылка осталась. Стояла теперь как памятник. Как напоминание о том, чего не случилось. Коля смотрел на нее и чувствовал, как что-то сжимается в груди — не тоска, нет, скорее глухое, привычное осознание: вот так и проходит жизнь. Ждешь особого случая, а он все не наступает. А потом уже и повода нет. Только пыль на горлышке, которую мама вытирает раз в неделю, когда протирает сервант. — Коля, ты опять на коньяк смотришь, — голос матери вернул его к реальности. — Не смотри. Он тебя нервирует. — Я не нервничаю, мам. — Ты всегда нервничаешь, когда смотришь на коньяк. Ты в отца. Тот тоже смотрел на вещи и нервничал. Инженерная привычка — все анализировать. Даже бутылку. Коля старательно отвел глаза и разгладил не существующие складки на салфетке. — Ну что, мальчики, рассказывайте, — Бэлла Карловна долила себе чай и придвинула поближе вазочку с домашним печеньем. — Как работа? Как личная жизнь? Даня, ты все еще мучаешь этих несчастных девиц своими тряпками? — Мамулечка, я не мучаю, я окрыляю, — Данила изящно откусил печенье и уставился прямо на брата. — Кстати, о крыльях. У нас на проекте появился совершенно удивительный экземпляр. Чудо, а не мальчик. Зовут Матвей. Из Челябинска. Николай, который в этот момент как раз подносил чашку ко рту, сделал глоток слишком быстро и обжег язык. Но не подал виду. Только пальцы чуть крепче сжали фарфор. — Из Челябинска? — Бэлла Карловна оживилась. — Это же где Магнитогорск? У меня троюродная сестра там жила. Сарочка. Ты ее не помнишь. Она еще в девяностые в Израиль уехала. А мальчик этот — он кто? — Музыкант, — промурлыкал Данила, не сводя глаз с брата. — Композитор. Самородок. Представляешь, мам, он слышит музыку, которая ему приходит свыше. Пишет ее, наивный, в блокнотик и думает, что это он сам сочинил. — Как Мендельсон, — кивнула Бэлла Карловна. — Тот тоже говорил, что музыка приходит к нему от Бога. А играет-то он как? — Играет… своеобразно, — Данила улыбнулся краешком рта. — Но слух абсолютный. И внешность фактурная. Двухметровый, тощий, с глазами как у олененка Бэмби. — Даня! — одернул Коля. — Что за сравнения?! У этого оленя мать застрелили, а его еще здравствует. — А что? Очень точное сравнение. Мамуля, ты бы его видела. Такой нескладный, трепещущий… Он в первый день пришел в таком чудовищном пиджаке. Цвет жуткий, клетка мелкая, жилет яркий в клетку покрупнее, бабочка еще эта дурацкая. Как клоун в провинциальном цирке. Но при этом — взгляд… Я лично взял над ним шефство. Одеваю его. Воспитываю вкус. Из маменькиного сынка делаю человека. Ты бы видела, мама, какая у него шея. Какие ключицы. Какой материал. — Материал, — эхом повторила Бэлла Карловна. — Даня, ты про живого человека говоришь или про отрез ткани? — Мама, это метафора. Ты же понимаешь. — Я понимаю, что ты прячешься за метафорами, когда хочешь сказать что-то, чего не можешь сказать прямо. Этому я тебя точно не учила. Данила чуть покраснел, но сдаваться не собирался. Он отпил чаю и добавил, глядя на Колю с той самой улыбкой, от которой у Николая начинал дергаться глаз: — И знаешь, мам, что интересно? Николя тоже заметил этот «материал». Только он, в отличие от меня, почему-то стесняется это признать. Ходит вокруг, делает вид, что ему нужны рекламные джинглы и еще какая-то ерунда. А сам… — Данила, заткнись, — процедил Коля. — А сам, — продолжил Даня с наслаждением, — смотрит на него вот с таким же выражением лица, с каким сейчас смотрел на отцовский коньяк. Как будто хочет, но не решается. Как будто ждет особого случая. Бэлла Карловна перевела взгляд с одного сына на другого. В ее глазах, повидавших за семьдесят с лишним лет многое — войну, эвакуацию, любовь, потерю, двух младенцев-близнецов, которые отбирали друг у друга одело еще в колыбели, — промелькнуло что-то похожее на понимание. — То есть, — произнесла она наконец, — вы оба, два взрослых, состоявшихся мужчины, бегаете за каким-то мальчиком из Челябинска? — Мы не бегаем! — хором возмутились братья и тут же уставились друг на друга с одинаковым выражением ужаса. — Ну ладно Даня, с ним давно все было ясно, но ты, Коля… — Бэлла Карловна откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Я-то думала, хоть ты перебесишься. Значит, не видать мне внуков. Два моих идиота снова делят одну игрушку. — Мам! — хором возмутились братья. — …я просто помогаю мальчику обрести себя, — пожал плечами Данила. — …я просто помогаю ему освоиться в профессии, — буркнул Коля. — Помогаете, — Бэлла Карловна вздохнула и потянулась за чайником. — Как в детстве помогали котенку, которого притащили с улицы. Один тащил одеялко, второй — блюдце с молоком. И оба орали, что другой все делает неправильно. Котенок, кстати, сбежал. Через форточку. С третьего этажа. Я его понимаю. Данила и Николай переглянулись. Впервые за вечер — без вызова, просто два взрослых мужика, которым мать только что безошибочно поставила диагноз. — Мам, — начал Коля, — там все сложно… — Там всегда сложно, Коленька, — перебила Бэлла Карловна, разливая чай. — У вас с Данечкой все сложно с тех пор, как вы в утробе дрались. Я еще тогда знала: эти двое либо поубивают друг друга, либо… — она сделала паузу, — …либо будут любить друг друга так, как никто другой. Потому что вы — одно целое. Разделенное на двоих. За столом повисла тишина. Данила смотрел в чашку. Коля снова с тоской уставился на отцовский коньяк. — Я очень переживаю за вас обоих. И мне уже заранее жалко этого вашего Матвея, — продолжала Бэлла Карловна. — Судя по вашим словам, он слишком тонкий. Слишком настоящий. И вы оба, с вашими ресторанами, костюмами и рейтингами, его просто сломаете. Даже если не захотите. Даже если будете действовать из лучших побуждений. — Я не сломаю, — тихо сказал Данила. — Я хочу его… защитить. — Защитить? — Бэлла Карловна горько усмехнулась. — Данечка, твоя защита похожа на золотую клетку. Красиво, дорого, но дышать нечем. — А я? — спросил Коля хрипло. — А ты, Коленька… Ты вообще не умеешь защищать. Ты умеешь владеть. Это разные вещи. Николай сжал челюсти. Мать всегда видела его насквозь. Всегда била в самые больные точки. Но сейчас она была не права. Должна была быть не права. Потому что он… он правда хотел… Что он хотел? Чтобы Мотя написал свою музыку? Чтобы ему было хорошо? Или чтобы Мотя был ЕГО? — Мама, — Данила первым нарушил тяжелую тишину, — ты не понимаешь. Этот мальчик… Он особенный. Я таких не встречал. У него внутри — музыка. Настоящая. И он сам не понимает, какое это сокровище. Если ему не помочь, его сожрут. Растопчут. Превратят в посмешище, как уже пытались сделать. — Кстати, об этом, — Бэлла Карловна перевела тяжелый взгляд на второго близнеца. — Коля, я слышала про скандал на полуфинале. Мне тетя Фима звонила… Данила поперхнулся чаем. Коля побагровел. — Фима?! — выдохнул он. — Уборщица?! Братья переглянулись с выражением крайнего ужаса. Та самая Фима неопределенного возраста с хлоркой отмывающая Останкино до блеска. Агент под прикрытием. Спала и видела. — …она мне звонит. Раз в неделю. Докладывает обстановку — вы же знаете, я люблю быть в курсе ваших телевизионных интриг. И она рассказала мне, КТО устроил эту травлю. Николай побледнел. — Мама, я… — Молчи, — отрезала Бэлла Карловна. — Я не хочу слышать оправданий. Я хочу, чтобы ты знал: я стыдилась. Впервые в жизни мне было стыдно за своего сына. Не за Даню с его эпатажем и бесчисленными мальчиками. За тебя, Коля. За то, что ты устроил травлю беззащитного человека ради рейтингов. Это низко. Это не по-людски. Твой отец, при всех его проблемах, никогда бы так не поступил. Коля опустил голову. В висках стучало. Кончик языка все еще саднил от ожога — но это была такая мелочь по сравнению с тем, что сейчас происходило в его душе. — Я уже все исправил, — выдавил он. — Я устроил его к Борису Моисеевичу. Я дал ему работу. Я… я помогаю ему. — Помогаешь? — Бэлла Карловна покачала головой. — Коля, ты не помогаешь. Ты покупаешь индульгенцию. А с невинно убиенным младенцем потом что делать будешь, когда наиграешься? — Я не наиграюсь, — прошептал он. И сам удивился тому, как твердо это прозвучало. Бэлла Карловна долго смотрела на него, потом перевела взгляд на Данилу, который сидел с каменным лицом и сжимал в пальцах несчастное печенье. — Значит, оба не наиграетесь, — резюмировала она. — Два дурака. И я вас таких родила. Ладно. Давайте пить чай. Она поднялась, подошла к серванту и, поколебавшись мгновение, достала отцовскую бутылку коньяка. Открыла. Понюхала горлышко и чуть заметно улыбнулась — наверное, вспомнила что-то свое. — Сегодня особый случай, — объявила она, возвращаясь к столу. — Мои сыновья наконец-то влюбились в одного и того же человека. Это ли не повод выпить? — Мама! — снова хором возмутились братья. — А что? — Бэлла Карловна невозмутимо плеснула коньяк в две чайные чашки. Себе налила в рюмочку. — Я, может, старая, но не слепая. Даня, не сверкай глазами. Коля, не скрипи зубами. Пейте. За вашего Матвея. Чтобы он оказался крепче, чем кажется. И чтобы вы оба не сломали ему жизнь своими… чувствами. Братья переглянулись. Потом, не сговариваясь, взяли чашки, чокнулись с материнской рюмочкой и выпили. Коньяк был горький, терпкий, выдержанный. Настоящий. Такой же, каким они запомнили его в детстве, когда отец еще сидел во главе стола и рассказывал смешные истории со своего завода. — Вкусный, — тихо сказал Данила. — Папин, — так же тихо ответил Коля. Бэлла Карловна смотрела на них и молчала. В ее глазах стояли слезы — но она не позволяла им пролиться. — Ладно, — сказала она наконец. — Рассказывайте дальше. Что там с финалом вашего шоу? Анечка победит? Или вы и ей какую-нибудь подлянку устроите? — Мама! Ну какие подлянки! У нас все честно! — Знаю я ваше «честно». Давайте, выкладывайте. Мне интересно. И они рассказывали. Сначала перебивая друг друга, потом все более увлекаясь, забывая о войне, о Матвее, о взаимных обидах. Просто два брата, которые приехали к маме на день рождения, пьют чай с коньяком и спорят о том, достоин ли Сергей звания музыкального руководителя и почему Оксана утвердила для Анны именно «Ой, цветет калина», а не что-то более современное. Бэлла Карловна слушала, кивала, иногда вставляла едкие комментарии — и смотрела на своих мальчиков с той бесконечной, всепрощающей любовью, на которую способны только матери. Вечером, когда братья уже собрались в очередной раз выпорхнуть из материнского гнезда и стояли в прихожей, Бэлла Карловна вдруг взяла их за руки — обоих сразу — и заглянула по очереди в глаза. — Мальчики. Раз уж вы оба заговорили об этом Матвее, значит, он важный. Ведите его знакомиться. Хочу посмотреть, из-за кого мои сыновья опять готовы вцепиться друг другу в глотки. Братьев синхронно перекосило. — Ну мам! — Что «мам»? Значит, так, — Бэлла Карловна подбоченилась, приняв тот суровый вид, который нагонял страху даже на их отца, бестрепетно крывшего трехэтажным матом заводских партийцев. — В следующий раз жду вас с Матвеем. На обед. Буду делать форшмак. И не смотрите на меня так. Я сказала. Данила и Николай синхронно открыли рты, чтобы возразить, и синхронно закрыли, не найдя слов. Они вышли на лестничную клетку. Дверь за ними закрылась. В подъезде пахло кошками и чьим-то борщом. — Ну что, — сказал Данила, глядя в темное окно, — подвезти тебя? У меня такси бизнес-класса. — У меня свой транспорт, — буркнул Коля. — Служебный. — Как знаешь. Они спустились на первый этаж молча. У выхода из подъезда Данила вдруг остановился. — Коль. — Что? — Я не отдам его. Так и знай. Николай посмотрел на брата — высокого, стройного, в дурацкой бордовой рубашке и с идеальным пучком на затылке. Такого же, как он сам. И такого чужого. — Я тоже, — ответил он. И развернувшись, зашагал к служебной «Ладе», припаркованной у соседнего дома. Противостояние продолжалось. Но сегодня, впервые за долгие годы, они пили отцовский коньяк из маминых чашек. И это что-то значило. Как минимум то, что их война только что обрела новый фронт. И этим фронтом командовала Бэлла Карловна.

***

Тихая стадия войны закончилась. Началась стадия нервная. Коля запивал спонсорское успокоительное коньяком из сейфа. Получалось так себе. Успокоительное — новая марка, которую он лично протащил на канал, — имело вкус мела и обещало «гармонию нервной системы без привыкания». Вранье. Привыкание было. Гармонии не было. А коньяк, даже самый выдержанный, плохо сочетался с седативными препаратами, и Коля чувствовал себя так, будто его мозг замотали в вату и бросили в центрифугу. Перед ним на столе лежал контракт для Анны. Точнее, копия. Точнее, проект. Точнее — бомба замедленного действия, напичканная такими оговорками, что даже видавший виды юрист канала хмыкнул и сказал: «Николай Васильевич, с таким контрактом она будет нашей крепостной до пенсии. И после пенсии тоже». Коля хмыкнул в ответ. Бизнес есть бизнес. Но не рабский контракт для будущей звезды телеэкрана волновал его сейчас. Да и волновал в принципе. Николай блуждал взглядом по мелкому, как в конторе микрозаймов, шрифту и тайно мечтал, чтобы рядом сидел Мотя и нес свою бессвязную чушь про что угодно: про бабулины огурцы, про тетю Клаву, про музыку высших сфер — любую чушь, лишь бы звучал этот тихий, запинающийся голос, лишь бы смотреть, как двигаются брови, как краснеют кончики ушей, как длинные пальцы теребят край жилета. Но Мотя был занят. Борис Моисеевич, почувствовав в мальчике родственную душу архивариуса, загрузил его разбором нотного архива телецентра — а это, как выяснилось, были залежи еще с шестидесятых годов, когда утреннюю гимнастику по радио делали под живой оркестр. Мотя чихал от пыли, но был счастлив: никто его не дергал, не тащил на примерку, не требовал креативных решений для рекламы майонеза. Только папки, ноты, тишина и изредка заглядывающий Борис Моисеевич с неизменным: «Матюша, ты как тут? Не задохнулся? Дыши глубже, это музыкальная пыль, она святая». В общем Матвей был недоступен как абонент вне зоны действия сети. И это нервировало больше, чем вероятный отказ Анны от фальшивых золотых гор ей обещанных. Во всем этом радовало только одно — недоступность Матвея распространялась и на Данилу. Впрочем, они с братом негласно договорились, что пред светлы мамулины очи Мотю они пока предъявлять не будут. А то глядишь после «смотрин» Матвей не просто будет от них двоих шарахаться, он сбежит обратно в свой Челябинск. К маминым киселям и пиджакам в клетку. Данила был на нервах по другой причине. Бюджет сократили. Анна и два последних конкурсанта показывали характер. Анна устроила бунт на тонущем корабле имени «ПраймТайм» — то отказываясь от образов, предложенных мейкером, то выбирая ткани, что стоили как крыло от боинга. А бюджет после скандала с полуфиналом урезали на треть. Оставшиеся конкурсанты тоже взбрыкнули: одна протестовала ради протеста, вторая ни в грош не ставила авторитет Данилы как дизайнера, дескать подзавял его нарциссический гений. Данила орал на ассистенток, те плакали в туалете, Оксана пила корвалол и составляла смету на новый сезон, в которой фамилия мейкера была помечена звездочкой с пометкой «опционально». Шоу близилось к финалу — пусть и с опозданием на месяц. И чем ближе был финал, тем отчетливее Данила понимал: еще пара недель — и он покинет «Останкино». Уедет на свой «Красный Октябрь», к неопрену и деконструктивизму. А Матвей останется здесь. С Колей. Который, конечно, уже подсуетился и наверняка нашептал генеральному, что гонорар, как и гонор, мейкера в следующем сезоне канал не потянет. Коля не мог не подсуетиться. Это было в его природе — рыть окопы, минировать мосты, готовить плацдарм для долгосрочной осады. И если Данила уйдет, Матвей достанется Николаю на растерзание. Испоганит же мальчонку! Опошлит! Превратит в рекламный баннер, заставит петь джинглы про слабительное! Покусится на святое. О том, что сам Данила подспудно мечтал о чем-то подобном — ну, не о слабительном, конечно, а о том, чтобы Мотя был ЕГО, полностью, безраздельно, — он старался не думать. Потому что ЭТО ДРУГОЕ. У него — эстетика. Вкус. Чувство прекрасного. А у Коли — пошлость. Рейтинги. Меркантильный расчет. Вот с этим праведным гневом и отчаянием загнанного в угол художника Данила и заявился в кабинет к генеральному. Была среда, тот самый час, когда Кирилл Константинович традиционно предавался тихому отчаянию над финансовыми сводками. Дверь была приоткрыта, и Данила, выждав момент, когда неприступная секретарша Зина отошла за кофе, вплыл внутрь, как айсберг в тропические воды, — молчаливо, величественно и с гарантированной катастрофой для всего живого. Кабинет тонул в сигаретном дыму. Кирилл Константинович сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на графики с таким выражением, будто это был не отчет Nielsen, а результаты биопсии. — Данила Васильевич. Какими судьбами? — Кирилл Константинович, — Данила опустился в кресло для посетителей с грацией пантеры, готовящейся к прыжку. На нем сегодня был темно-серый костюм — почти деловой, если бы не асимметричный вырез жилета и булавка в виде змеи, кусающей собственный хвост, на лацкане. Компромисс между миром моды и миром бюджета. — Я к вам с предложением. От которого вы не сможете отказаться. Кирилл Константинович поднял на него мутные глаза. — Это мне уже Коля говорил. Перед тем как устроить скандал на всю страну. Так что я теперь к предложениям отношусь… с опаской. — Мой брат — идиот, — отрезал Данила. — Но сейчас речь не о нем. Речь обо мне. И о вашем канале. Мое предложение не имеет никакого отношения к скандалам. Только к созиданию. Данила выдержал паузу, как учили его долгие годы работы с клиентами: пауза должна быть ровно такой длины, чтобы собеседник начал нервничать, но не успел разозлиться. — Я хочу спасти ваш телеканал, дорогой Кирилл Константинович, — сказал Данила, закидывая ногу на ногу. — Почувствуйте разницу, Кирилл Константинович. Не «хочу у вас работать». Хочу спасти. Как доктор. Как санитар леса. Как… — Как пожарный на пепелище, — подсказал гендиректор. — Я понял метафору, Данила. И от чего же вы хотите меня… нас спасти? — От уныния. От провинциальности. От того, что ваш «ПраймТайм» скоро превратится в «Утреннюю почту» для тех, кому за семьдесят. Оксана, при всем моем уважении, выдыхается. Конкурсанты — серая масса. — Анна — яркая девушка, — возразил Кирилл Константинович. — Анна — конфетка в ярком фантике, — согласился Данила. — Но фантик — моя работа. Без меня она пела бы «Ой, цветет калина» в сарафане из ближайшего универмага. И рейтинги бы пробили дно. Потому что народ любит сказку. А кто делает сказку, Кирилл Константинович? Генеральный молчал. — Стилист, — ответил Данила за него. — Мейкер. Волшебник. Тот, кто превращает тыкву в карету, а провинциальную Золушку — в принцессу. Даня снял очки и аккуратно сложил их на колене. Без очков его сходство с братом становилось почти пугающим — то же лицо, те же глаза. Только выражение другое. У Коли — вечная готовность к обороне. У Данилы — спокойная уверенность хищника, который уже знает, куда прыгнет. — Кирилл Константинович, — произнес он почти интимно, — вы же умный человек. Вы же понимаете, что шоу без стилиста — как женщина без платья. Вроде все на месте, а смотреть не на что. Коля, при всех его талантах, не разбирается в визуале. Для него «красиво» — это когда график идет вверх. А зритель, Кирилл Константинович, хочет сказки. Хочет Золушку. Хочет увидеть, как обычная девушка из Мухосранска превращается в принцессу. Это базовая потребность. Древняя. Архетипическая. — Данила, — произнес генеральный, осторожно отодвигая в сторону чашку с остывшим кофе, как будто она могла взорваться, — давай я проговорю это вслух, чтобы убедиться, что мне не послышалось. Вы — человек, который последние шесть лет называл мой канал «оплотом шифоновых бантов» и «братской могилой хорошего вкуса», — хотите делать из провинциальных лохудр принцесс? Вести у нас свое шоу? — Не просто шоу, — Данила подался вперед и оперся локтями о стол. — Модное шоу. Мое. С моим именем в титрах и моим вкусом в каждом кадре. Из дурнушек делаем принцесс. Народ это любит. Золушки, феи-крестные, слезы счастья и блестки в декольте. Рейтинги взлетят до небес. Рекламодатели выстроятся в очередь. А Коля… — уголок его губ дернулся, — …Коля будет вынужден со мной работать. Или приведите другого стилиста, который не уронит канал в ту же помойку, из которой вы его вытаскивали в девяностые. Кирилл Константинович затушил сигару и долго смотрел на Данилу. Потом перевел взгляд на портрет президента на стене, словно ища у него совета. Портрет молчал. — Мне нужно посмотреть цифры, — начал он. — Посчитать бюджет… — Цифры? Бюджет? — Данила расхохотался. — Кирилл, золотце, вы сидите тут с лицом человека, у которого канал сейчас рухнет к чертям. Какие цифры? Вам нужна бомба. Настоящая. Не та, которую пытался взорвать мой братец и устроил цирк с конями. А красивая, стильная бомба. Которая взорвет рейтинги, а не карьеру. И эта бомба — я. При очередном упоминании «бомбы» генеральный нервно забарабанил пальцами по столу. — У нас уже есть «Модный приговор», — буркнул он. — С Вячеславом Зайцевым. Вернее, был. Зайцев уже того… не у дел. — Вот именно! — Данила хлопнул ладонью по столу. — Зайцев — это прошлый век. Кока-кола и перестройка. А я — это сейчас. Это завтра. Это стиль, помноженный на харизму и приправленный щепоткой скандала. У меня связи в мире моды. Я приведу спонсоров, которых Коля даже в мокрых снах не видит — потому что они не производят стиральный порошок и свечи от геморроя. Лакшери-сегмент, Кирилл. Духи. Часы. Автомобили. То, о чем вы мечтали, когда запускали «ПраймТайм», но так и не получили, потому что мой брат умеет продавать только то, что пахнет хлоркой и обещает чистоту без границ. — И бюджет у этого вашего шоу, я полагаю, будет космический? — прищурился генеральный. — Бюджет будет адекватным, — отрезал Данила. — Я готов ужаться, пока спонсоры не понесут деньги. Оставить только необходимое. Я даже готов одевать ваш новогодний «Голубой огонек» — всех ведущих, всех гостей, всю эту толпу перезрелых артистов, которые забыли, что такое вкус. — Огонек? — брови Кирилла Константиновича поползли вверх. — Вы? Данила? На «Голубом огоньке»? — Я, — твердо сказал Данила, глядя генеральному прямо в глаза. — Сделаю из этого балагана конфетку. Чтобы вся страна увидела: на этом канале есть стиль. Есть вкус. Есть я. Кирилл Константинович откинулся в кресле и задумался. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом кондиционера. Генеральный вспоминал последние рейтинги. Вспоминал, как Оксана в курилке жаловалась, что Данила слишком дорогой и слишком своенравный. Вспоминал, как Коля несколько раз за последние недели осторожно закидывал удочку насчет «оптимизации творческого состава» в следующем сезоне. Коля не называл имен, но генеральный не был дураком. С другой стороны — Данила. Эпатажный, скандальный, дорогой. Но именно его костюмы обсуждали после каждого эфира. Именно его имя в титрах привлекало ту самую молодежь, за которой гонялся канал. Именно он сделал из Анны будущую звезду — и из Матвея, кстати, тоже. — Хорошо, — произнес наконец Кирилл Константинович. — Я рассмотрю ваше предложение. Но, Данила Васильевич… — он сделал паузу, — без самодеятельности. Никаких «я передумал», «эта ткань меня оскорбляет» и «я не работаю с людьми, чей вкус вызывает у меня изжогу». Вы будете работать со ВСЕМИ. Даже с теми, кто носит костюмы с блестками. Данила поморщился, но кивнул. — Я готов на компромиссы. Ради искусства. И ради канала. — Ради канала, — повторил генеральный, и в его голосе прозвучала легкая ирония. — В таком случае не запорите мне финал. Доведите до ума Анну. Пусть это будет ваша первая официальная Золушка. — Не «Золушка», — поправил Данила. — Победительница. Я своими руками возведу ее на пьедестал, который вы ей уготовили. И она не посмеет отказаться… Кирилл Константинович скорчил кислое лицо. Ему не нравилось, когда производственные тайны становились достоянием общественности. — Не хмурьтесь. От этого морщины, — Даня невинно улыбнулся. — О том, что вы с Николя предложили Анне контракт ведущей на следующий сезон, знает каждая собака. Эти провинциальные девочки совершенно не умеют держать язык за зубами. Я даже удивлен, как Оксана еще не в курсе… ах, какой будет скандал… Данила театрально всплеснул руками. У генерального скрипнули зубы, да так, что наверняка было слышно и в коридоре. — Вы и Коля, — произнес наконец Кирилл, — вы же братья. Близнецы. Одна кровь. Одно воспитание. Как вы умудрились стать такими… — Разными? — подсказал Данила. — Я хотел сказать «невыносимыми», только грубее, но «разными» тоже подходит. Ладно, Данила. Я вас услышал. Принесите мне полноценную концепцию чего вы там удумали. На бумаге. С цифрами. Без этих ваших метафор про кареты и тыквы. Чтобы я мог показать акционерам и не выглядеть при этом идиотом. — С вами приятно работать, Кирилл Константинович, — Данила поднялся и нацепил очки. — Концепция будет у вас завтра. После разговора с генеральным Данила стоял в коридоре «Останкино» у кофе-машины и смотрел сквозь стеклянные стены «аквариума», где Оксана с перекошенным лицом что-то втолковывала Сергею. Ей оставалось недолго, подумал он почти без злорадства. Еще пара недель — и она узнает про контракт Анны. И тогда либо уйдет сама, либо ее уйдут. А он, Данила, будет здесь. Рядом с Матвеем. План был красив. Почти безупречен. Одно «но» — Николай. Коля наверняка тоже что-то замышляет. Сидит в своем кабинете, за опущенными жалюзи, цедит коньяк, занюхивает «Лотос-Активом» и плетет паутину. И с этим нужно было что-то делать. Брат не должен узнать о его, Данилы, планах до того, как они станут необратимыми. Война продолжалась. Но он только что сделал ход, которого Коля не ожидал. И если все пойдет по плану, финал «ПраймТайм» станет не концом, а началом. Началом эпохи Данилы.

***

Финал шестого сезона «ПраймТайм» вошел в историю телевидения. Не как триумф, увы. Как катастрофа. Анна — та самая Золушка из народа, которую Оксана вела к короне, а Данила рядил в шелка — вышла на сцену в прямом эфире не в специально пошитом платье, а в белом комбинезоне из, прости господи Zara, который она явно купила на распродаже полгода назад. В руках у нее были мятые листы бумаги. И пока вся страна смотрела финал, Анна зачитала в микрофон условия контракта, который ей подсунул Николай. Пункт за пунктом. С цифрами. С датами. С формулировками вроде «исключительные права на изображение, голос, имя и биографические данные сроком на десять лет с правом пролонгации». Зал ахнул. Оксана за кулисами побелела. Данила, стоявший неподалеку в своем лучшем костюме и готовившийся вывести Анну под руку как триумфатора, вцепился в портьеру так, что ткань затрещала. Кирилл Константинович же по ту сторону телеэкрана схватился за сердце. Николай, смотревший трансляцию из аппаратной, молча хлебнул коньяка из фляжки. Через час после эфира, когда пыль немного осела, а юристы канала уже готовили иск о разглашении конфиденциальной информации (безнадежный — Анна ничего не подписывала, а проект контракта, как выяснилось, имел гриф «Для служебного пользования», но не имел грифа «Секретно»), Кирилл Константинович собрал экстренное совещание в своем кабинете. Совещание было коротким. Оксана вышла оттуда с белым лицом и без должности ведущей. Продюсером — да, осталась. Шоу нужно было кому-то спасать. Но на экране ее больше не будет. И контракта с Анной, разумеется, тоже. Как и самой Анны — та, хлопнув дверью, ускакала покорять Москву самостоятельно, прихватив с собой волну народной любви и контракт с конкурирующим каналом. «ПраймТайм» заморозили на неопределенный срок — до следующего сезона, до новых указаний, до лучших времен. Братья ждали вызова к генеральному, как приговоренные — палача. Но вызова не было. Кирилл Константинович, видимо, еще подбирал слова. Коля сидел в своем кабинете, опустив жалюзи, и смотрел в одну точку. Синий пиджак сиротливо висел на спинке кресла, жилет мятым комом в приступе бессильной злобы был отправлен под стол, терракотовая удавка бесформенной тряпочкой соседствовала с полупустой бутылкой коньяка. Коньяк был не из сейфа. Из ящика стола. Там у Николая хранился стратегический запас. Коньяк был дешевый, местный, но сейчас это не имело значения. Данила явился без приглашения. Вид у него был потрепанный, без привычного лоска — он где-то оставил свой бархатный сюртук и половину блескучих аксессуаров. Даня просто вошел, не постучавшись, сел в кресло для посетителей и молча взял налитый стакан. — Где ты взял этот коньяк? — спросил он после первого глотка. — Такое ощущение, что его гнали из жидкости для снятия лака. — В ларьке у метро, — ответил Коля. — По акции. Две бутылки по цене одной. — Боже мой, Николя. Ты докатился до акционного коньяка. — А ты, блять, доакционировался до того, что твоя подопечная вышла в эфир в комбезе с рынка и облила тебя дерьмом на всю страну, так что не тебе меня судить о том, до чего я докатился. Данила хотел огрызнуться, но вместо этого сделал еще глоток и закашлялся. — Поделом, — произнес он наконец. — Я хотел сделать из нее принцессу, а она оказалась революционеркой. Проморгал. Не разглядел. Повелся на внешность, на фактуру… А она, оказывается, весь сезон вела двойную игру. — Как и мы, — мрачно заметил Коля. — Как и все на этом чертовом канале. Они замолчали. Коньяк плескался в стаканах. За окном гудело вечернее Останкино. Где-то в коридоре Оксана, еще недавно истерившая от новостей про контракт Анны, срывалась на ассистентах — но теперь уже без прежнего пыла, без титула ведущей. Потом заглянула в кабинет к Николаю, увидела двух братьев, скорбно пьющих из бумажных стаканчиков, хмыкнула и, сказав что-то про «два сапога», удалилась. Телефон на столе завибрировал. Коля скосил глаза. — Мама. — Ответишь? — Нет. Телефон завибрировал снова — на этот раз у Данилы. Тот поморщился и скинул вызов. — Она все видела, — сказал он. — И про комбинезон, и про контракт. Она всегда смотрит прямой эфир. А потом обзванивает всех знакомых, чтобы обсудить. Представляешь, что сейчас творится в чате ее жилтоварищества? Коля представил — и ему стало еще хуже. — Вообще это ты виноват, — глухо сказал Данила, глядя в стену поверх стакана. — Со своим идиотским контрактом. Кто в здравом уме пишет пункт о штрафе за «аморальный облик в нерабочее время»? Это же прямой допуск к травле. Ты сам ей дал пистолет. Сам зарядил. Сам вложил в руки. — Вот не надо сейчас про пистолеты, — Коля скривился. — Я хотел, как лучше. Хотел защитить инвестиции. Связать ее обязательствами. Чтобы не сбежала к конкурентам. А она… — он плеснул себе еще на палец. — Никто из нас не знал, что она умеет читать. Вслух. С выражением. — Она не просто читала, Коля. Она декламировала. Как Маяковского. С расстановкой. С паузами. — Данила нервно хохотнул. — «Пункт седьмой дробь четыре: в случае отказа от участия в рекламных мероприятиях спонсора, Исполнитель обязуется выплатить Заказчику…» Это был готовый монолог для театра. Я слушал и думал: господи, какая женщина. Какая мощь. — Она и тебя уделала, — хмыкнул Коля. — Заявила, что твои костюмы напоминают ей занавеску из сельского клуба. — Она не понимает авангарда. — Данила сделал глоток и даже не поморщился. — Но сука, признаю, уела. При всех. В прямом эфире. Коля посмотрел на брата. Тот сидел, развалившись в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, но без обычной своей кошачьей грации — как-то криво, надломлено. Серебряный галстук был закинут на плечо как белый флаг капитуляции. Идеальный пучок на затылке растрепался. Под глазами — темные круги (то ли тушь потекла, то ли верный тональник уже не справлялся со следами усталости). Данила плеснул себе еще коньяка и выпил, уже не морщась. — И что теперь? — спросил он. — Сидим и ждем, пока Кирилл позовет нас на ковер и скажет, что мы оба уволены? — Ну, Оксану он не уволил. Понизил, но оставил. — Оксана — другое дело. Она хоть и стерва, но профессионал. А мы с тобой… мы с тобой, Коля, два дурака, которые переиграли сами себя. Ты со своим контрактом, я со своими амбициями. А в итоге — девчонка из глубинки сделала нас как детей. Вышла, улыбнулась и ушла в закат. А интернет теперь называет ее «Анна-революция». — Это я придумал хэштег, — кисло отозвался Коля. — Просто хотел хайпануть на скандале. Данила расхохотался — зло, истерично. — То есть ты еще и хэштег придумал?! Коля, ты гений. Злой гений. Ты сначала стреляешь себе в ногу, потом перевязываешь, а счет за бинты выставляешь другим. — Пошел ты. — Сам пошел. Они снова замолчали. Коньяк понемногу заканчивался, а облегчение не наступало. Впереди маячила встреча с генеральным, а за ней — профессиональное небытие. И еще — Матвей, который наверняка уже все знает и теперь смотрит на них… как? С ужасом? С презрением? С жалостью? Дверь кабинета тихо скрипнула. На пороге стоял Матвей. Он был в том самом темно-синем жилете, который стал его униформой после избавления от клетчатого пиджака. Шелковая бабочка — винного оттенка, завязанная, видимо, уже без помощи Данилы, — висела слегка кривовато. В руках Мотя держал термос и бумажный пакет, источающий сладкий, уютный запах домашней выпечки. Он осторожно прикрыл за собой дверь и замер, переводя взгляд с одного брата на другого. Те застыли, не донеся стаканы до рта. Два зеркальных отражения трагедии. — Матвей? — Данила подобрался, как кот, услышавший шаги хозяина. Он бросил быстрый взгляд на Николая и в его взгляде промелькнуло что-то победоносное. — Ты меня искал? Наверное, сначала зашел в костюмерный? — Зашел, — кивнул Мотя. — Вас там не было. Там вообще никого не было. Только обрезки какие-то. Очень красивые, кстати. И манекен без головы. Я его погладил. У него бархатная спинка. Очень приятная на ощупь. Николай хмыкнул. Внезапно в кабинет заглянуло что-то похожее на жизнь. Данила, который успел внутренне возликовать — Матвей первым пошел к нему — чуть сник и покосился на брата с раздражением: Ну да, конечно. Сначала ко мне. Логично. Я его одеваю, я его опекаю, я его… — А потом я пошел к вам, Коля, — продолжил Мотя, поворачиваясь к Николаю. — Борис Моисеевич сказал, что вы тут… ну… — он замялся, подбирая слова, — …что у вас обоих трудный день. И что вам, наверное, нужна поддержка. Николай чуть заметно улыбнулся — впервые за этот бесконечный вечер. «Коля». В нерабочее время. Значит, Матвей помнил. — Я принес чай. И пирожки. Мне тетя Фима дала. С капустой и с картошкой. Моя мама говорит: «Когда в жизни случается беда, нужно есть. Потому что беда на пустой желудок — вдвое горше». А еще она говорит: «Горе пройдет. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. Главное — продержаться до этого момента. И хорошо питаться». Мама у меня мудрая. Он прошел к столу и начал деловито расставлять содержимое пакета. Термос. Пирожки, завернутые в бумажную салфетку в мелкий цветочек. — Вообще-то я не ем мучное, — заметил Данила. — Глютен. Фигура. Обмен веществ. — Это домашнее, — возразил Мотя, протягивая ему пирожок. — Тетя Фима сама печет. Я ей бабушкин рецепт передал. Он на кефире. Легкий. И капуста — это клетчатка. Она чистит организм. Моя мама говорит: «Клетчатка — это веник для кишечника». Так что это полезно. Даже для фигуры. Данила взял пирожок. Посмотрел на него так, будто это был по меньшей мере круассан из «Пушкина». Осторожно откусил. — Съедобно, — признал он. — Даже вкусно. Но Мотя улыбнулся — тепло, без тени насмешки. — А вот чай. Мама говорит, что чай помогает от любого горя. Даже от самого большого. У нее есть теория: горе — это холод. Оно замораживает человека изнутри. А чай — горячий. Он растапливает. Медленно, по глоточку. Он свинтил крышечку термоса и разлил ароматную, пахнущую мятой и чем-то ягодным жидкость прямо в коньячные стаканчики. Братья молчали и смотрели на это, как на священнодействие. Коньяк был забыт. Плевать, что на бумажных донышках до сих пор плескались остатки алкоголя — чай перебил все. — Это мята? — спросил Данила, принюхиваясь. — Мята, мелисса и немного черной смородины. Бабушка говорила, что смородина — это ягода памяти. Она помогает вспомнить, что жизнь не заканчивается. Даже когда кажется, что заканчивается. — Твоя бабушка — кладезь народной мудрости, — сказал Коля, обнимая стаканчик обеими руками. Пальцы у него чуть дрожали — то ли от коньяка, то ли от усталости, то ли от того, что Мотя сидел теперь напротив и смотрел на него своими огромными серыми глазами. — Передай ей спасибо за пирожки. И за тебя. Мотя покраснел и уткнулся в свой пирожок. — Я очень испугался, — тихо сказал он. — Когда Аня вышла и начала читать. Я стоял за кулисами с Борисом Моисеевичем. Он сказал: «Ох, девочка-огонь. Такой скандал. Такой скандал». И ушел за каплями. А я стоял и смотрел на вас. На вас обоих. И мне было так… так больно. — Больно? — переспросил Данила. — Да. Потому что вы оба старались. Вы готовили это шоу. Вы вкладывали душу. — Мотя поднял глаза, и в них стояли слезы. — Вы не плохие люди. Вы просто… просто запутались. Как в той сказке, где два брата делили наследство и чуть не поубивали друг друга, а потом оказалось, что наследство-то — простая деревянная ложка, и никому она не нужна была, кроме их покойной матери. — Мотя, какая ложка? — Коля нахмурился. — Какая сказка? — Челябинская, — ответил Мотя. — Бабушка рассказывала. Я не помню точно, чем она закончилась. Но смысл был в том, что братья помирились и стали вместе есть щи. Одной ложкой. По очереди. Данила фыркнул. Коля хмыкнул. А потом они переглянулись — и вдруг расхохотались. Искренне. Громко. Как не смеялись уже много лет. Пирожок крошился у Данилы в пальцах. Чай выплескивался из Колиного стаканчика. Мотя смотрел на них с испуганным непониманием — он не сказал ничего смешного, он говорил серьезно, от души, а они смеются. Но смех у них был не злой. Какой-то… облегченный. Как будто пробка, которая затыкала им обоим глотку последние несколько недель, наконец вылетела. — Мотя, — отсмеявшись, сказал Данила, вытирая глаза тыльной стороной ладони, — ты невозможный человек. Ты приходишь в кабинет к двум поверженным врагам и рассказываешь им про деревянную ложку. Ты понимаешь, что это гениально? — Правда? — Мотя просиял. — Я просто вспомнил. Бабушка часто рассказывала эту сказку, когда я плакал из-за школы. Она говорила: «Мотя, мир большой, а обиды маленькие. Не трать на них свое сердце». — Твои бабушка и мама — святые люди, — тихо сказал Коля. — Я серьезно. Без шуток. Мотя улыбнулся — робко, уголками губ. И, набравшись храбрости, добавил: — Я не знаю, что теперь будет. С шоу. С каналом. Со мной — Борис Моисеевич говорит, что архив никуда не денется, даже если все остальное закроется. Но я хочу, чтобы вы знали… — он запнулся, глядя в стол, — вы для меня оба важны. И я не хочу, чтобы вы ссорились. Потому что, когда вы ссоритесь, это неправильно. Как если бы две половины одного яблока дрались за то, кому достанется сердцевина. Данила и Коля переглянулись. В этом взгляде не было войны. Не было даже привычного соперничества. Было что-то другое — усталое, горькое, но при этом странно теплое. — Яблоко, значит, — произнес Данила, отставляя чашку. — А знаешь, Матвей, сравнение с яблоком мне нравится. Потому что сердцевина — это, видимо, ты. А мы, две половины, так и будем вокруг тебя вертеться. Пока не сгнием. — Или пока нас не съедят, — добавил Коля мрачно. — Я серьезно, — Мотя чуть повысил голос, и оба брата замолчали. — Я несколько месяцев смотрел, как вы мучаете друг друга. И я не понимал, зачем. Пока Борис Моисеевич мне не объяснил. Он сказал: «Они не мучают, Матюша. Они любят. Просто по-другому не умеют». В кабинете повисла тишина. Коля, не глядя на брата, плеснул еще коньяка в свой стакан. Данила, тоже не глядя, пододвинул свой. Коля плеснул и ему. Чокнулись молча, не сговариваясь. — Так, — Данила залпом выпил полученную чайно-коньячную бурду и посмотрел на Мотю с решимостью, — а теперь скажи честно, ангел наш челябинский: ты сначала ко мне зашел в костюмерный или сразу к нему в кабинет? — Я же сказал: сначала в костюмерную, потом сюда. — Это потому что костюмерный ближе к лестнице или потому что я тебе… ближе? — Даня, отстань от человека, — буркнул Коля. — Он принес пирожки. Он нас утешает. А ты устраиваешь допрос. — Я не допрос! Я просто уточняю… — Вы опять, — вздохнул Мотя. Братья замолчали. Переглянулись. И Коля вдруг, впервые за много лет, сказал то, чего раньше никогда бы не произнес вслух: — Он прав. Мы опять. Мы всегда. Даня, может, хватит? Данила долго смотрел на брата. Потом перевел взгляд на Мотю — тот сидел на краешке стула, длинные ноги поджаты, на коленях — смятая салфетка в цветочек. — Может, и хватит, — тихо сказал он. — Но это не значит, что я отступлю. — Я тоже не отступлю. — Я и не сомневался. Мотя отпил чай из термоса и добавил, глядя в окно, за которым догорал закат над Останкино: — Мама говорит, что настоящее чувство не требует, чтобы его доказывали. Оно просто есть. Как музыка. Как воздух. Им просто… дышишь и не думаешь об этом. — Твоя мама, — сказал Данила, — просто вселенский разум. — Я знаю, — серьезно ответил Мотя. — Она мне то же самое говорит.

***

Кирилл Константинович, вопреки ожиданиям, не уволил никого. То ли акционеры в последний момент передумали, то ли юристы канала нашли способ перевести стрелки на саму Анну (дескать, разглашение конфиденциальной информации, пусть и не подписанной, — это репутационный ущерб, судиться будем, хотя иск никто никуда, конечно, не подал). Так или иначе, после суток гробовой тишины генеральный разослал короткое письмо: «Работаем дальше. Детали позже». А позже — лично пригласил Данилу в кабинет и сухо сообщил: «Ваше модное шоу утверждено. Пилот — в сентябре. Название придумайте сами. И ради бога, без метафор про приговоры и Золушек». Данила вышел из кабинета с каменным лицом и полным ощущением, что его переехал асфальтоукладчик. Победа? Да. Но какая-то… вымученная. Без фанфар. Без шампанского. Впрочем, шампанское он собирался выпить позже. С Матвеем. Вот только Матвей в последние дни вел себя странно. На вопрос «как дела?» отвечал уклончиво. На предложение вместе поужинать (раз его обеды вечно проходили в компании пенсионеров) — мялся и ссылался на занятость. Данила грешил на Колю: наверняка дернул парня к себе и загрузил очередной рекламной ерундой. Коля действительно загрузил. Но не ерундой. Джингл для «Домашнего погребка», написанный Мотей за две ночи, ушел в эфир — и сработал так, как не срабатывала ни одна реклама за последние пять лет. Простой, наивный мотив, в котором странным образом переплелись отголоски Чайковского и «Одинокой гармони», влетел в уши стране и застрял там намертво. Заказчик — хозяин «Погребка», суровый сибирский мужик с голосом, как из бочки, — позвонил лично и, не здороваясь, рявкнул в трубку: «Беру весь ваш канал на следующий квартал! И майонез! И лечо! Готовьте бумаги!» Коля повесил трубку, налил себе коньяка из сейфа (на этот раз — хорошего) и довольно сощурился. Индульгенция куплена. Кирилл Константинович ворчал, но уже не страшно — рекламный бюджет трещал по швам от наплыва региональных производителей, и это было лучшее, что случалось с каналом со времен… да никогда такого не было. В общем инцидент с контрактом для Анны было решено считать «неудачным опытом работы с внештатными сотрудниками». И даже не понижать Николая в должности. Исключительно из гуманизма и за неимением достойной замены конечно. Оксана, передав дела, демонстративно укатила в отпуск с Сергеем, бормоча что-то про «долгожданный ретрит на Алтае» и «пора вспомнить, зачем мы вообще живем». Сергей особого восторга по этому поводу не испытывал, но деваться ему было некуда. Борис Моисеевич открыл дачный сезон. Георгины, рассада, парник — все это требовало его присутствия с мая по октябрь, и он, аккуратно сложив папки в шкаф, сказал: — Матюша, вы тут без меня не пропадете? Архив я тебе доверяю. Если что — звони. Телефон у меня есть. Правда, там связь плохая — только у колодца ловит. Но я каждый вечер туда хожу. С ведром. Заодно и позвоню. Мотя кивнул и остался в опустевшем архиве один — среди нот, старых титров, папок и запаха времени. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Братья, не сговариваясь, решили навестить маму. Повод был формальный — прошло почти два месяца после дня рождения, Бэлла Карловна соскучилась, погода хорошая, суббота. Настоящая причина была глубже: обоим хотелось выдохнуть. Война, скандал, финал, нервотрепка, интриги — все это вымотало их до состояния двух выжатых лимонов. И оба, независимо друг от друга, пришли к выводу: мама. Только мама способна одновременно пожалеть, отчитать и накормить так, что жизнь снова покажется сносной. Стоял прекрасный апрельский денек — один из тех, когда Москва ненадолго притворяется южным городом, а в душе просыпается что-то беззаконно-весеннее. Коля приехал первым — на служебной «Ладе», с букетом тюльпанов в целлофане и коробкой зефира (на офисной кухне кто-то сказал, что дамам в возрасте нравится зефир). Данила подъехал через пять минут на такси бизнес-класса, с букетом пионов и коробкой швейцарского шоколада (он точно знал, что дамам в возрасте нравится шоколад, потому что сам был дамой в душе). Братья встретились у подъезда, обменялись оценивающими взглядами — букет против букета, зефир против трюфелей. Помолчали. Потом Данила кашлянул. — Ну раз уж мы оба… Может, зайдем вместе? Чтобы маму не пугать дважды. — Чтобы маму не пугать дважды, — согласился Коля. И они вошли в подъезд. Плечом к плечу. Почти как в детстве. Дверь открыла Бэлла Карловна. Выглядела она сегодня не так, как всегда. Обычно в день визитов сыновей мамулечка надевала что-то выходное — парадный костюм, жемчуг, туфли на низком каблуке. Сегодня она была в домашнем, но невероятно элегантном платье (кажется, когда-то очень давно его шил Данила), в фартуке с кривой аппликацией кошки (а это творение принадлежало еще детским рукам Николая). На губах у Бэллы Карловны играла загадочная улыбка Джоконды, замыслившей государственный переворот. — Мальчики! Аккуратнее у меня руки в муке, — она расцеловала обоих по очереди. — Как хорошо, что вы вместе. У меня сегодня форшмак. Проходите в гостиную. Я сейчас… Но не успела она и шага ступить в сторону кухни, как оттуда донеслось испуганно-взволнованное, произнесенное подозрительно знакомым голосом: — Бэлла Карловна! Тесто! Оно… убегает! Братья замерли в прихожей. Колины тюльпаны дрогнули в руке. Данила медленно, как в страшном сне, опустил очки на кончик носа. — Мама, — произнес Данила голосом человека, который только что увидел торнадо, надвигающееся на его дом. — Это что сейчас было? — Что именно? — Бэлла Карловна невинно захлопала ресницами. — Голос… с кухни… — сдавленно пояснил Николай. — Ах, это! — Бэлла Карловна отмахнулась, как от незначительной детали. — Это мой новый квартирант. Чудный мальчик. Сдала ему вашу бывшую детскую. Он теперь здесь живет. В прихожей повисла тишина — такая глубокая и звонкая, какой не бывало со времен распада Советского Союза. — Ты… что?! — выдавил Коля. Тихо, хрипло, с выражением лица человека, который заново переживает финал «ПраймТайм», только в сто раз хуже. — Мамулечка, — тихо, но с угрозой произнес Даня. — Ты сдала нашу детскую комнату? Бэлла Карловна, совершеннейше игнорируя одинаковое выражение ужаса на лицах обоих своих сыновей, бросила через плечо: — Матюша, придержи тесто ложкой. И если до этого в братьях еще теплилась хоть какая-то надежда на то, что голос с уральским говором им просто почудился, то после маминого «Матюша» паника накрыла их обоих. Данила побледнел сквозь фарфоровую тоналку. Николай покраснел в тон своего галстука. — Да, Мотя. Матвей. И что? — Бэлла Карловна подбоченилась. — Комната пустует. Мальчику нужно где-то жить. Его прежнюю квартиру, где он снимал угол, затопили соседи сверху. Тетя Фима рассказала. Вы же знаете тетю Фиму — она работает у вас на канале уборщицей и знает все. И я подумала: чем комната будет стоять без дела, пусть живет хороший человек. С музыкальным слухом. И с абсолютным неумением за себя постоять. — С неумением за себя постоять… — эхом повторил Коля. — Вы же сами рассказывали, какой он чудесный, — продолжала Бэлла Карловна, и в ее глазах заплясали те самые бесенята, которые доводили до нервного тика еще их покойного отца. — Даня: «Мотя то, Мотя се, какой материал, какая шея». Коля: «Мотя это, Мотя то, какой талант, какую музыку пишет». Ну я и подумала — чего добру пропадать? Мальчика жалко. Комнату жалко. И вам спокойнее: будет под присмотром. — Мама… — начал Данила. — И не говорите мне, что вы против, — перебила она. — Потому что Мотя уже перевез вещи. Их было один чемодан да коробка с нотами. И он уже третий день ест мой форшмак и говорит, что никогда такого в жизни не пробовал. Так что тема исчерпана. Не спорьте с матерью. Братья синхронно открыли рты. И синхронно закрыли. Из кухни донесся голос Моти: — Бэлла Карловна, я тесто попробовал! Оно немножко соленое, но это ничего, я люблю соленое. Моя мама говорит, что соль — это жизнь. Без соли все пресное. И суп, и характер, и… ой. Он появился в дверях кухни — в несуразной футболке с напечатанной под горлом галстуком-бабочкой. Темная ткань, из-под растянутого ворота которой выглядывали тонкие ключицы, вся, как и руки Матвея, была перепачкана мукой. Мотя увидел братьев. Замер. Покраснел — сначала тощая шея, потом щеки, потом кончики ушей. — Ой, — повторил он. — Здравствуйте. А я тут… живу. — Мы видим, — сказал Данила. — Мы в курсе, — добавил Коля. — Я не знал, что это ваша мама, — быстро-быстро заговорил Матвей, переводя взгляд с одного брата на другого. — То есть я знал, что у Бэллы Карловны есть сыновья, взрослые, она говорила, но я не знал, что это ВЫ. Она сказала: «Мои мальчики». Я подумал — ну, мальчики. Может, школьники. Или студенты. А это ВЫ. То есть вы, конечно, тоже мальчики, в душе, наверное… Ой, я несу чушь. Простите. Я всегда несу чушь, когда волнуюсь. А я сейчас очень волнуюсь. Бэлла Карловна, наблюдавшая эту сцену с видом режиссера, довольного премьерой, подошла к Моте и ласково потрепала его по плечу. — Матюша, не извиняйся. Ты у себя дома. Эти двое — мои сыновья. Близнецы. Данила и Николай. Ты их знаешь. Они тебя знают. Все свои, все все знают. А теперь — мыть руки и за стол. Форшмак стынет. Она подтолкнула Мотю в сторону кухни и, проходя мимо сыновей, бросила через плечо вполголоса: — И попробуйте мне только начать выяснять отношения. Я вас из завещания вычеркну. Обоих. И оставлю все Матвею и Борису Моисеевичу с его архивом. Бэлла Карловна скрылась на кухне. Хлопнула дверца духовки. Зашумела вода в кране — Мотя мыл руки. Данила и Коля остались в прихожей. В руках у них были букеты. В глазах — экзистенциальный ужас. — Она сдала ему нашу детскую, — произнес Данила. — Нашу бывшую детскую. Где мы спали. Где стояли наши кровати. Где мы дрались из-за машинок. Там теперь живет ОН. — Это я уже осознал, — ответил Коля. — Но ты понял другое? Он теперь тут. Постоянно. В нашей квартире. С нашей мамой. Которая называет его Матюшей и готовит ему форшмак. Данила медленно перевел взгляд на закрытую кухонную дверь. — Это ловушка, — прошептал он. — Это гениальная, коварная, мамина ловушка. Она заманила его сюда, чтобы мы… — …перестали собачиться на работе и начали собачиться здесь, — закончил Коля. — Или наоборот — перестали собачиться вообще. Потому что при маме нельзя. — При маме нельзя, — эхом повторил Данила. Они переглянулись. Война, начавшаяся в кабинете Кирилла Константиновича, прошедшая через коридоры «Останкино», павильоны, костюмерные и рекламные отделы, только что вышла на принципиально новый уровень. Домашний. Кухонный. С форшмаком и пирожками. — Я помогу ему разобрать чемодан, — быстро сказал Данила. — А я предложу ему написать джингл для майонеза, — парировал Коля. — А я скажу маме, что ты подсунул ему коньяк в кабинете. — А я скажу маме, что ты лапал его на примерке. — Мальчики! — донеслось из кухни. — Вы там долго еще шептаться будете? Мотя, поставь пока чайник. И скажи этим двоим, чтобы шли за стол. Братья вздохнули — синхронно, как в детстве, когда мама звала их с прогулки и нужно было прекращать войнушку. — Мам, — сказал Данила, усаживаясь слева от матери. — Это подло. — Это по-матерински, — поправила Бэлла Карловна, пододвигая ему форшмак. — Мам, — сказал Коля, усаживаясь справа. — Ты вообще понимаешь, что ты наделала? — Я наконец-то сделала так, чтобы мои сыновья приходили домой не раз в полгода, а раз в неделю. Как минимум. А то и чаще. Потому что тут теперь живет мальчик, который вам обоим нравится. И вы будете приезжать. Смотреть на него. Сопеть. И жрать мою стряпню. Мотя, сидевший напротив Бэллы Карловны, поднял глаза от тарелки. — А вы правда будете приезжать? Часто? Данила посмотрел на Колю. Коля посмотрел на Данилу. — Да, — сказали они хором. — Как минимум раз в неделю, — добавил Данила. — Как минимум два раза, — поправил Коля. Мотя улыбнулся — робко, уголками губ. И в этой улыбке было что-то такое, от чего оба брата одновременно потянулись к форшмаку и старательно уткнулись в тарелку. Бэлла Карловна, наблюдавшая эту сцену поверх чашки с чаем, чуть заметно улыбнулась. Ее план — тот самый, который она вынашивала с того самого дня, когда тетя Фима рассказала ей о двух братьях-близнецах, бегающих за одним и тем же мальчиком из Челябинска, — вступил в решающую фазу. И, судя по тому, как ее сыновья сейчас смотрели на Мотю поверх форшмака, план работал. — Чай, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — С малиновым вареньем. Мотя, достань варенье из буфета. Ты уже знаешь где. А вы двое — сидите. Чувствуйте себя как дома. — Мы и так дома, ма, — заметил Коля. — Вот именно, — сказала Бэлла Карловна. — И Матюша теперь тоже. Дома. И от этого ее тона — спокойного, уверенного, непререкаемого — братьям стало ясно: война, конечно, продолжается. Но правила игры только что изменились. И новый фронт пролегает ровно через мамину гостиную. А Матвей, расставляя чашки с вареньем, думал о том, какие все-таки хорошие люди эти братья. И как хорошо, что они наконец-то помирились. Правда ведь?