Часть 18. Во власти медных локонов. Том Грайс
25 апреля 2026 г., 19:43
Я никогда не был из тех, кто жалуется на тяжесть ноши. Напротив, когда Король Тибальт вручил мне пост Верховного Канцлера, я почувствовал не бремя, а азарт. Мне чертовски нравится этот взлет. Каждый новый указ, каждая политическая интрига — это трамплин, подбрасывающий меня всё выше, к самой верхушке, где воздух чище, а власть — абсолютна. Я — правая рука Тибальта, его голос и его карающий меч. Газеты не врут: я обожаю это чувство, когда зал затихает, стоит мне подойти к кафедре. Искусство делать тишину громкой — это мой личный сорт нектара.
Но у этого триумфа была одна позорная изнанка. Я долго жил с родителями. И чем выше я поднимался по карьерной лестнице, тем сильнее меня душил этот уютный домашний склеп в Винденбурге. Мое эго, выпестованное победами в Сенате, не могло смириться с мыслью, что Верховный Канцлер по вечерам отчитывается маме о том, поел ли он суп. Стать сорокалетним «сыночкой-корзиночкой», чья карьера пахнет родительским одобрением? Нет уж, увольте. Я слишком уважаю свое отражение в зеркале для такого позора.
Сепарация была необходима мне как воздух. Я вырвался из этого гнезда, перерезав нити, и обустроил свою базу в Бриндлтон-Бэй. Теперь я — суверенный игрок. Мой коттедж на окраине Бри-Бэй с его поскрипывающей верандой — это не место для отдыха, это мой личный штаб. В Парламенте я принадлежу государству и семье Капулетти, но здесь, среди простых занавесок и тишины, я принадлежу только самому себе.
В личной жизни, правда, всё идет не так гладко, как в политике. После Риты Фредерик — моей школьной любви, чей образ со временем превратился в какой-то эталонный чертеж, — я так и не нашел ту, кто смог бы удержать мой взгляд дольше, чем на один вечер. Женщины мелькали передо мной, как кадры в дешевом кино: у одной глаза навыкате, у другой зубы в шахматном порядке. Я чувствовал, как разные дамы пытаются вцепиться в мой круг, в мою близость к короне. Это вызывало лишь холодную брезгливость.
Был момент с Джиа Патерсон. Яркая, как взрыв сверхновой, вся в цветном макияже и рассказах о космосе и временных дырах. Поначалу её безумие казалось мне крутым кодингом реальности. Но вскоре эта пестрота начала «убивать» мои глаза, а её теории — навевать скуку. Мы разошлись, и я наконец осознал свою фатальную ошибку. Мой кинк, мой идеал, моя слабость. Мне не нужны были цветные волосы или научная фантастика. Мой взгляд всегда, безошибочно выхватывал в толпе только одно пламя. Рыжие волосы. Только они заставляли мое холодное сердце Верховного Канцлера пропустить удар.
Признаюсь честно: приложение «Уголок Купидона» стало моей персональной рыболовной сетью. Я закидывал её в цифровой океан, надеясь выудить если не любовь всей жизни, то хотя бы кого-то, кто не будет вызывать у меня желание немедленно вернуться к чтению государственных отчетов. Первой в мои сети попалась Лина Эстин.
Она была чертовски красива. Те самые рыжие волосы, россыпь веснушек и милое родимое пятно на лбу — мой личный визуальный наркотик. Лина была воплощением доброты и какой-то почти пугающей романтичности. Она умела видеть прекрасное там, где я видел только антисанитарию.
— Том! Смотри! Эта лужа похожа на черепашку! — воскликнула она однажды, вцепившись в мою руку.
Я посмотрел туда, куда она указывала своим идеальным пальчиком с безупречным маникюром. Передо мной была бесформенная жижа, в которой плавал чей-то мусор и застывшая харча. Романтики бывают слишком чокнутыми, и Лина явно была их королевой.
Между нами была эта странная, густая химия. Тяга, которую невозможно объяснить логикой Верховного Канцлера. Но чем дальше заходили наши отношения, тем яснее я понимал: Лина не собирается впускать меня в свой мир. Она оглядывалась на других мужчин, вела себя отстраненно и мастерски выстраивала барьеры.
Очередной осенний ливень застал нас в баре. Я решил, что пора внести ясность.
— Лина, а что тебя вообще привлекает в мужчинах? — спросил я, надеясь на глубокий ответ, который даст мне ключ к её сердцу.
Она медленно перевела на меня взгляд своих зеленых глаз, выдержала паузу, от которой в воздухе запахло озоном, и окинула меня взглядом с ног до головы.
— В мужчинах меня привлекает то, что они мужчины, — бросила она, вставая со стула. — Я за напитками.
Стук её каблуков по кафелю звучал как приговор моей гордости. Так проходило каждое наше свидание: стоило мне попытаться сделать шаг навстречу, как она обрывала всё на полуслове. Наши отношения стали слишком сложными, слишком странными для человека, который привык управлять государством, но не может управлять одной рыжеволосой женщиной. Я закрыл этот гештальт и снова полез в «Уголок Купидона». Моя «золотая рыбка» была где-то там, но это явно была не Лина.
Следующей на мой крючок попалась… снова Лина. Кажется, это имя в моем «Уголке Купидона» стало именем года. На этот раз это была Лина Чедвик. Снова рыжая, снова в веснушках — мой идеальный вид женщин. У неё была странная прическа, состоящая из кучи косичек. Я не силен в тонкостях женской моды: для меня всё, что не «хвост» и не «просто волосы», попадает в категорию «какая-то фигня на голове», но на ней это смотрелось даже забавно.
Я совершил тактическую ошибку, пригласив её в тот же самый бар, где когда-то терпел фиаско с Линой Эстин. Место было проклято, или проклятым было имя. Чедвик оказалась еще более «тю-тю», чем её предшественница. Она дергалась каждые полминуты, словно под кожей у неё был спрятан оголенный провод, и — что самое невыносимое — предложила мне погадать на Таро.
Уверен, она нашла бы общий язык с моей сестрой Анабель. Та тоже вечно улетала в мистическую чушь, созданную для развода идиотов, готовых платить миллионы, чтобы им с умным видом наплели в уши всякого бреда. Я терпеть не могу шарлатанов, но в Лине Чедвик был один аспект, который заставил мой циничный ум замолчать.
Она была помешана на природе и экологии. И это не было позой. Она правильно сортировала мусор, участвовала в митингах за чистоту океана и действительно горела идеей защиты природы. Этот её внутренний стержень, эта искренняя забота о мире, который мы так увлеченно засираем, напрочь перекрывали её «свистящую флягу» и карты на столе. Меня подкупила эта чистота. Но, увы, на одной любви к переработке пластика отношения не построишь. Через два свидания я благополучно стер её имя из своей памяти, оставив в ней лишь легкий рыжий шум.
Я снова нырнул в цифровой омут «Уголка Купидона», как азартный игрок, который не может покинуть казино, пока не проиграет последнюю фишку своего достоинства. Очередная рыжая макушка на экране, палец уже завис для лайка… и тут реальность отозвалась вибрирующим спазмом в моей ладони. Лина Эстин. Та самая, первая. Призраки прошлого, как выяснилось, не просто возвращаются — они звонят первыми, когда ты меньше всего готов к очной ставке.
Я летел в Бухту Кавалье так, словно от этого зависел исход голосования в Парламенте. Мои сборы напоминали лихорадочную подготовку к коронации: обжигающий душ, свежевыглаженная рубашка, литры дорогого парфюма. Я хотел благоухать властью, успехом и безупречностью, выжигая саму память о своем затворничестве в Бри-Бэй.
Она ждала меня на скамье, завороженно наблюдая за чайками. Птицы с остервенением рвали кусок черствого хлеба — шумная, грязная и до тошноты честная метафора самой жизни.
— Том? — её голос прозвучал как колокольчик в гулкой пустоте моих ожиданий.
Лина поднялась, легким, почти аристократичным жестом стряхнула невидимую пыль с брюк и шагнула навстречу. Прежде чем я успел возвести свою привычную стену из сарказма и холодного прагматизма, она обняла меня. Мир схлопнулся до этого касания. Невесомый поцелуй в щеку, легкий, как крыло мотылька, стал для меня, Верховного Канцлера, более сокрушительным ударом, чем любая политическая оппозиция. Мы никогда не заходили так далеко в нашем прошлом. Я чувствовал её хрупкость своими «медвежьими» руками и понимал: я снова пропал в этом рыжем мареве.
Мы вели себя как дети, сбежавшие с уроков: скрипели ржавыми цепями качелей, глядя на свинцовый, равнодушный океан, и строили замки из песка. Песок забивался под ногти, в складки моей неоправданно дорогой одежды, превращая Канцлера в нелепого баловня судьбы. Это было почти святотатство — идиллия, достойная кисти сентиментального художника.
А потом воздух изменился.
Сначала я подумал, что это ветер принес запах гниющей рыбы с берега или ядовитые испарения из старой ливневки. Я принюхался, надеясь, что мой нос меня обманывает. Но нет. Источником этого убийственного, густого амбре была Лина.
Это был не просто запах немытого тела. Это была симфония разложения: кислый застоявшийся пот, въевшаяся сырость и что-то неуловимо тошнотворное, напоминающее о продукте, забытом в глубине холодильника на долгие месяцы. Глаза защипало. Мой «визуальный наркотик» внезапно превратился в токсичный газ. Лина шагнула ко мне, желая повторить объятия, и я отшатнулся так, словно она занесла надо мной зазубренный кинжал. Моё эго, мой «чистый воздух» власти — всё это захлебнулось в этом удушающем облаке.
— Мне… — я судорожно глотал ртом воздух, молясь о спасении.
И Всевышний (или, возможно, сам Хозяин моей сестры) услышал меня. Звонок отца. В любой другой день я бы проигнорировал его с привычным раздражением, но сейчас это был звук иерихонской трубы, возвещающей о спасении.
— Срочно… работа. Чрезвычайное положение, — выдавил я, прижимая трубку к уху так плотно, словно она была единственной кислородной маской на тонущем корабле.
Я бежал. Бежал, не оглядываясь на рыжее пятно в центре парка. В моей голове, вместо высоких дум о благе государства, пульсировало только одно, простое и окончательное, как смертный приговор: «ФУ! ВОНЮЧАЯ, СУКА!». Мой идеал только что протух в самом буквальном смысле слова. Рыжее проклятие обрело запах, и этот запах был невыносим.
Я ушел в глухую оборону. Игнорировал звонки Лины Эстин, не открывал сообщения, удалял уведомления. Впервые в жизни я был искренне рад, что мой дом в Бриндлтон-Бэй — это богом забытая глушь. Если бы эта женщина знала мой адрес, мне пришлось бы просить политического убежища в Ондарионе или переезжать к черту на рога. Моя «скорлупа» пахла сыростью и старым деревом, и этот гнилой аромат казался мне изысканным парфюмом по сравнению с тем удушающим «амбре», что подарила мне Лина на прощание.
Но «рыжий код» в моей голове не подлежал перепрошивке. Я снова открыл «Уголок Купидона», как маньяк, возвращающийся на место преступления. Лайк. Совпадение. На экране возникло новое лицо: огненные пряди, изумрудные глаза и россыпь веснушек. Её звали Элис. И прежде чем мой палец успел по привычке нажать «удалить», я вчитался в описание профиля, которое она составила с пугающей прямотой:
***
«Элис — молодая, яркая и амбициозная девушка, работающая автором статей в популярном блоге в Кролике Общения о самых модных заведениях и мероприятиях. Прекрасно ориентируется в трендах и знает, где подают самый лучший десерт, чтобы скрасить даже самый унылый день. Обладает вспыльчивым характером: легко загорается, не боится спорить и отстаивать свое мнение. Возможно, именно из-за этого у нее так много читателей?»***
Я не спешил. В этот раз я решил действовать как профессионал: никаких импульсивных рывков в парки Кавалье. Я начал осаду через переписку. И, Всевышний, она была великолепна. Я влюблялся в её слог, в то, как она выстраивала предложения, превращая обычные слова в мастерски отточенные клинки. Её интеллект манил меня сильнее, чем любая внешность. Правда, выяснилось, что Элис — убежденная вегетарианка. Я же, как истинный мясник-мясоед, предпочитаю еду, которая когда-то бегала и была жирной, но моя толерантность в этот раз не знала границ. Мы будем есть каждый свою еду — это ли не фундамент идеального брака? Однако, чем дольше длился наш цифровой роман, тем отчетливее проступал её главный изъян. Элис была не просто амбициозной — она была пороховой бочкой. Она заводилась от малейшего дуновения ветра. Стоило нам коснуться любой спорной темы, как легкая беседа за секунду перерастала в политические дебаты уровня Парламента. Её эмоции не знали тормозов. Я смотрел на экран смартфона и понимал: я нашел женщину, которая пишет как ангел, но спорит как разъяренная фурия. И это было… интригующе. Я всё же решился на очную ставку. Для нашего первого свидания я выбрал Верфь Вискермана — место с напыщенным, пафосным коктейль-баром, который идеально подходил для моего триумфа. Я оделся как Всевышний, не меньше. Король красоты, сошедший с Олимпа в этот провонявший рыбой и тухлостью район. Но в этом был мой расчет: пусть весь Бри-Бэй задыхается в миазмах порта, я буду благоухать успехом и дорогим парфюмом. Я хотел, чтобы Элис прильнула ко мне, ища спасения от этого запаха, и она это сделала. Она пришла — моя рыжая бестия, чьё присутствие мгновенно превратило дешевые декорации порта в королевские покои. Свидание прошло с той аристократической эстетикой, которую я годами впитывал на банкетах Тибальта. Я выглядел на миллион, и, Всевышний не даст соврать, я знал, что все вокруг это чувствуют. Я — представитель «голубой крови», идеальный образец. Элис флиртовала со мной, и в её сверкающих глазах я читал не жажду связей, а искренний интерес к моей личности. Ох, Элис... Впервые в жизни я поймал себя на том, что примеряю свою фамилию к женщине. «Элис Грайс». Звучит как музыка, как финальный аккорд в моей затянувшейся симфонии одиночества. Я вел себя как влюбленный подросток, окончательно забыв про образ взрослого прагматика. Мы съехались почти сразу после первого «Вуху», и я, не раздумывая, сделал ей предложение. Но в этой бочке идеального меда была своя ложка дегтя — Лина Эстин. Моя «красотка-вонючка» никуда не исчезла с горизонта. Я перестал её избегать, убедив себя, что мы просто старые друзья. Мы виделись, мы общались, и я, в своей бесконечной гордыне, считал, что смогу удержать этот шаткий баланс. Я сделал свой выбор, но не смог окончательно отпустить прошлое, держа Лину на расстоянии вытянутой руки. Я думал, что построил крепость, а на деле — возвел карточный домик в эпицентре шторма. Банкет в «Ла-Виваче» должен был стать моим триумфальным вступлением в круг избранных. Я собрал всех: Грайсов, Капулетти, сливки Ондариона. Я хотел явить им свою Элис, свою идеальную партию, но вместо этого я явил им собственное ничтожество. Мои родители не знали об обручении, и этот секрет давил на меня так сильно, что я, Верховный Канцлер, потерял контроль раньше, чем гости успели снять пальто. От стресса я нажрался. Бармен, этот вестник моего падения, подмигнул мне и протянул стакан с эликсиром «Почувствуй себя Всевышним». И я почувствовал. Меня разнесло в щепки. Мир превратился в калейдоскоп золоченых багетов, приглушенного шепота и… рыжего цвета. Я вышел на улицу встречать гостей и когда мелькнула знакомая медная копна, мой затуманенный мозг выдал единственный доступный сигнал: «Твоя Элис. Действуй». Я подошел к ней, едва удерживая равновесие. Размазанное, нечеткое лицо казалось мне самым прекрасным на свете. Я притянул её к себе и поцеловал — долго, властно, на глазах у всей этой чопорной толпы. И в ту секунду, когда я должен был ощутить триумф, я увидел за её спиной настоящую Элис. Мир мгновенно сфокусировался, обретая пугающую четкость. Размытое пятно превратилось в Лину. Лину Эстин. Я поцеловал свою бывшую, свою «красотку-вонючку», в самый важный момент своей жизни. Элис, чьи глаза сейчас метали молнии, способные испепелить весь Ондарион, развернулась и в ярости бросилась прочь. Тишина была тяжелее могильной плиты. Я стоял посреди улицы, чувствуя, как эликсир испаряется, оставляя после себя только горечь и стыд. Рядом замерла мать. Она прижимала ладони к лицу и что-то лихорадочно бормотала — кажется, она проклинала тот день, когда решила, что из меня выйдет толк. Я опозорил фамилию. Я опозорил Корону. Но хуже всего было то, что я сам до сих пор не понимал: как я мог так фатально ошибиться в женщине, которую собирался назвать своей женой? Какого черта Лина вообще здесь забыла? Я прокручивал этот вопрос в голове, пока бежал за Элис, пытаясь не споткнуться о собственное уязвленное достоинство. Кто её приглашал? Кто она такая, чтобы врываться в мой триумф и портить его своим… этим своим безупречным, дьявольским личиком? Она стояла там, как воплощение моих прошлых ошибок, и я готов был поклясться, что в её глазах плясали искры самого ада. Лина Эстин — не просто бывшая, она настоящая дьяволица, решившая устроить саботаж моей жизни в самый ответственный момент. Я быстро нагнал Элис на улице. Её ярость была осязаемой, как электрический разряд перед грозой. Я начал говорить — быстро, сбивчиво, выкладывая на стол единственный козырь: «Я думал, это ты». Я клялся всеми святыми Ондариона, что алкоголь и размытость взора сыграли со мной злую шутку, что для меня в этом мире существует только одно рыжее пламя — её. И случилось чудо. Элис, моё взрывное совершенство с веснушками, вдруг замолчала. Её взгляд смягчился. Она поняла. Моя девочка оказалась выше мелочной ревности, считав мою искренность сквозь пары «Эликсира Всевышнего». Она всегда знала, что я люблю только её, и это понимание стало моим спасательным кругом. Я прижался губами к её щеке, вдыхая её аромат — чистый, настоящий, без того удушающего шлейфа, что преследовал Лину. Мы вместе переступили порог «Ла-Виваче», рука об руку. Я шел с высоко поднятой головой, пытаясь игнорировать шепот за спиной и испепеляющий взгляд матери. Я вернул свою королеву, но в глубине души поселился холодный вопрос: надолго ли Лина исчезнет с моего горизонта и какие еще сюрпризы она подготовила для моего «идеального» союза? Сегодня я выиграл битву, но война за моё спокойствие явно только начиналась. Вопреки моим ожиданиям, «Ла-Виваче» не взорвался от хохота. В этом мире — мире безупречных манер и дорогих костюмов — позор принято не замечать, а затаптывать в дорогой паркет. Гости, следуя неписаному кодексу элиты, демонстративно прильнули к бокалам, обсуждая всё что угодно, кроме моего фиаско. Они начали знакомиться с Элис, пока я, окончательно раздавленный собственным «триумфом», сидел в углу, пытаясь раствориться в пузырьках шампанского. — Ты так и не понял, что алкоголь тебе не друг? — знакомый голос заставил меня вздрогнуть. Рядом сидел Король Тибальт. В его взгляде, изучающем и пронзительном, не было ярости — только та самая отцовская теплота, которой мне сейчас так не хватало. Я посмотрел на него сквозь искрящуюся жидкость в бокале, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения. — Мне стыдно, дядя Тибальт... Очень стыдно. А шампанское... оно хоть немного притупляет этот зуд позора. Тибальт выдержал долгую паузу, глядя куда-то сквозь меня. — Алкоголь не помогает, мой мальчик. Он ухудшает. — Он горько усмехнулся. — Хотя... ты прав. Он помогает. Но не так, как ты хочешь. Он помогает тебе опозориться еще сильнее. Оставь бокал. Пей только дома, Том. Пей там, где тебя некому судить. Я не выдержал. Громкая, нелепая отрыжка от переизбытка газов разорвала тишину нашего столика, окончательно ставя точку в моем образе «идеального Канцлера». Я опустил голову, сдавлено, почти шепотом продолжая этот позорный диалог. — Я опозорил всех. Вас, тётю Викторию, отца... свою жизнь. Я не заткну эти рты, дядя Тибальт. Моя репутация... она просто пошла прахом. Тибальт подмигнул мне — жест, который в этот момент значил больше, чем все государственные награды. — Я всё улажу, сынок. Это моя работа. А ты отдыхай. И давай без нектара. Дома напейся, если так приспичило, но здесь — держи лицо. Я смотрел, как он уходит, и понимал: я — идиот, мне невероятно повезло. Но тень Лины Эстин и ярость в глазах моей матери всё еще висели над этим залом, напоминая, что за «улаживание» Королем моих ошибок мне еще придется платить. В разгаре этого безумия Король Тибальт совершил ход, достойный самого изощренного стратега: он усадил меня и обеих моих рыжих фурий за один стол. Я видел его план насквозь — он хотел купить их лояльность, заставить обеих замолчать ради «высшего блага» Короны. Остальные рты в зале он заткнет страхом или золотом, но здесь, в эпицентре, ему нужно было смирение. Лина приняла это с грацией сытой кобры, с улыбкой уплетая очередной маффин, словно происходящее было лишь забавным спектаклем. Но Элис… Элис была из другого теста. — То есть так теперь вершатся дела? — её голос прорезал шум залы, как острая сталь. — Измена покрывается властной рукой, оставляя лжеца идеальным героем в глазах толпы? Я почувствовал, как по спине потек холодный пот. То прощение у порога бара было лишь фасадом, хрупкой маской, которую она надела ради приличий. Сейчас маска треснула. Под ней бушевало пламя её взрывного характера, подпитываемое чистой, незамутненной яростью. — Элис, детка… — начал я, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. — Не смей называть меня так, Грайс! — она перебила меня мгновенно, и в её глазах я увидел бездну. — Не после того, что ты выставил на всеобщее обозрение. По пьяни или в здравом уме — мне плевать. Ты показал, кто ты есть на самом деле. Голос Элис становился всё громче, привлекая ненужное внимание, и тогда заговорил Он. — Успокойтесь, мисс Уитмер, — тон Тибальта был настолько холодным, что воздух за столиком, казалось, превратился в иней. Температура упала на десятки градусов. Это был не просто голос — это был рокот самой власти, не терпящей возражений. Элис замерла, но не от страха, а от глубочайшего отвращения. Она резко встала, отодвинув стул со скрежетом, который эхом отозвался в моей пустой голове. — Не собираюсь выслушивать наставления о морали. Прошу меня простить, Ваше Величество, — она отрезала это слово как приговор и, не оглядываясь, ушла на задний двор бара. Тишина была оглушительной. Лина, не переставая жевать, задумчиво произнесла в пустоту, но так, чтобы каждое слово достигло наших ушей: — В древние времена за такое неподобающее отношение к Королю виновницу отправляли в темницу, а после — на казнь. К счастью для вас, мисс Уитмер, мы живем в «просвещенный» век. Я сидел между Королем, который только что потерпел дипломатическое фиаско, и бывшей любовницей, которая явно наслаждалась каждой секундой моего краха. Мой «идеал» только что покинул здание, а я остался наедине с монстрами, которых сам же и пригласил к столу. Король покинул нас, оставив за собой лишь шлейф холодного достоинства и негласный приказ — замолчать. Мы остались вдвоем: я и Лина. Через пару невыносимо долгих минут вернулась Элис. Я хотел смягчить её, хотел смыть этот позорный поцелуй единственным жестом, способным доказать мою верность. Я обнял её и поцеловал. Она не отпрянула, но я почувствовал, как воздух вокруг нас закипел. Лина. Моя «красотка-вонючка» взбесилась так, словно я только что предал её у алтаря. Что не так с этими женщинами? Между мой и Линой давно нет ничего, кроме праха, но она смотрела на меня с таким разочарованием, будто я разрушил её вселенную. В то же время Элис, моя единственная, видела в этом поцелуе не любовь, а капитуляцию перед прошлым. Я стоял в перекрестье двух пар ядовитых зеленых глаз, и этот взгляд прожигал во мне дыру, которую не затянет никакой титул. Остаток банкета прошел в оглушительной, искусственной тишине. Больше не было скандалов, не было язвительных реплик — только маски. Я старался быть образцовым женихом, вытачивая каждое движение, каждое слово до безупречного блеска. Элис под конец всё же согласилась сохранить молчание. Мы играли свои роли в этом театре Ондариона, принимая поздравления и улыбаясь гостям, пока внутри у каждого из нас выгорала пустота. Дома меня ждал финал. Стоило нам переступить порог, как Элис сорвала маску. Гул тишины взорвался её яростным криком. — Что это, черт возьми, было, Том?! — её голос жалил сильнее, чем любая плеть. — Напился еще до начала банкета! Поцеловал бывшую и решил спрятаться за штаниной Короля?! Ты инфантильный, высокомерный, капризный и самый жалкий мужчина из всех, кого я знала! Её оскорбления ранили сердце, выжигая мою гордость. Я понимал — я заслужил этот гнев. Я не должен был глушить стресс эликсиром, я должен был изначально поступить иначе: познакомить Элис с родителями, защитить её, а не подставлять под удары. Но... жалкий? Высокомерный? Инфантильный?! Во мне вскипела ярость Грайсов. Я не жалкий. Я — Верховный Канцлер, человек, который сам выгрыз свое место под солнцем, не дожидаясь подачек на блюдечке с голубой каемочкой. Я пахал, я интриговал, я строил эту жизнь по кирпичику! Я не «мальчик-корзиночка» в золотой клетке которую построили мой отец с Королем! Мы переругались до хрипоты, выплескивая друг в друга всё накопленное разочарование. Точка была поставлена звонким ударом металла о пол. Элис бросила в меня помолвочным кольцом — тем самым символом нашей «вечности», который теперь казался дешевой безделушкой. Она ушла, хлопнув дверью, и этот звук стал финальным аккордом моего триумфа. Я остался один в своем идеальном доме. Верховный Канцлер в пустой комнате, где на полу, в лунном свете, поблескивало кольцо, которое мне больше некому было надеть.
