как очаровать декана факультета тёмных искусств?

      Иногда Ли Минхо, властелин Ноктюрных земель, Повелитель Теней, декан Имперской Академии Абсолютной Магии, – этот непоколебимый, высеченный из тьмы и гранита мужчина – ловил себя на мысли, что пал жертвой древнейшего колдовства.              Он сидел в кресле, вырезанном из обсидиана, в своём кабинете, откуда ещё месяц назад управлял расписанием экзаменов, дипломными проклятиями и распределением факультетов, а сейчас алые змеи штор сменяли одна другую за стрельчатым окном, отбрасывая карминовые отсветы на книгу, раскрытую на его коленях. Минхо не читал. Слушал.              Тихий, прерывистый вздох доносился из спальни, примыкавшей к кабинету, – и этот звук перевешивал в его сердце вес всех экзаменационных ведомостей, всех своих и чужих жизней, десятилетиями отданных науке управления тенями.              « Он приворожил меня, – думал альфа, в сотый раз проводя пальцами по краю ритуального кинжала, которым мог бы рассечь любые чары. – Не иначе. Иначе как объяснить, что я, Ли Минхо, трудоголик, не бравший выходных двести три года, сейчас сижу здесь, в этом кресле, и считаю удары маленького кулачка в округлившемся животе моего омеги, пока пишу заявление на уход в декретный отпуск? »              Альфа сжал переносицу, но губы невольно изогнулись в улыбке. О, этот омега.              Хван Хёнджин, который вошёл в его жизнь как весенний ветер врывается в затворённую склеп-библиотеку – неожиданно, растрепанно, с ароматом цветущей акации и колокольчиками в волосах. Он – фэйри из рода Лунного света, из тех, кто танцует на грани реальности, чьи заострённые ушки выглядывают из серебристых прядей, а пухлые губы никогда не знают слова « невозможно ».              

***

             Академия « Ноктюрналь » стояла на границе Ноктюрных земель и Благословенных Рощ уже восьмое столетия. Здесь обучались юные дарования всех возрастов – от пятилетних ведьмочек, только-только научившихся зажигать свечи взглядом, до семнадцатилетних боевых колдунов, которые могли разнести в щепки тренировочный полигон за одно неверное движение.              Ли Минхо преподавал для последних. И ненавидел свою работу.              Нет, он любил магию, любил тени, любил азарт битвы. Но дети… точнее, уже не дети, но ещё не взрослые – эти создания в переходном возрасте, когда гормоны бушуют сильнее, чем магия прилива, – они сводили его с ума. Имитирующие уважение поклоны, за которыми следовали проклятия за спиной, списанные на ветер домашние задания (потому что толку от того, что они переписывали всё у отличников курса, совершенно не было – знаний в головах у бестолочей не откладывалось) и дерзость, прикрываемая юношеским максимализмом.              Он работал без выходных: приходил раньше всех, уходил позже. Проверял контрольные в выходные, составлял новые методички. Его кабинет находился в самом тёмном крыле академии, за трижды запечатанной дверью, и коллеги шептались, что в нём живёт не человек, а воплощение сурового долга, напоминающее ворчливого филина. Альфа раз за разом поглядывал в зеркало, да не мог этого филина найти. Ну, разве что бесконечно заломанные брови…              Впрочем, Минхо это устраивало. Ему не нужны были друзья или приятели. Ему нужны были результаты.              И всё изменилось в один осенний вторник, когда на плановой педагогической летучке объявили:       – У нас пополнение. Хван Хёнджин, выпускник Университета Иллюзорных Искусств, будет вести младшую возрастную группу – маленьких ведьмочек и колдунов от пяти до восьми лет. Прошу любить и жаловать.              Минхо даже не поднял головы. Младшая группа – это вообще далеко от его башни, на первом этаже, где постоянно пахло печеньем и детскими проказами. Его это не касалось.              – Здравствуйте! – раздался голос, от которого Минхо впервые за полчаса оторвался от своих заметок.              Перед доской, где обычно выступал завуч, стоял юноша – само весеннее утро, пробравшееся в прокуренную аудиторию педсоветов. Волосы пепельно-серебристые, длинные, ниже плеч, вьющиеся на концах, ниспадали водопадом на плечи, уши – заострённые, розоватые на кончиках, выдают природу фэйри. Лицо у того кукольное, с огромными глазами цвета янтаря, с пухлыми клубничными губами, которые сейчас растягивались в улыбке – такой широкой, искренней, что у Минхо на секунду спёрло дыхание. Тени в углу кабинета – его верные слуги, послушные малейшему жесту, – вдруг вздрогнули, затанцевали. Колыхнулись, будто от тёплого ветра, и в их чёрной глубине проступило нечто золотистое.              – Хван Хёнджин, – представился омега. Глициния, медовая акация и что-то ещё – едва уловимое, невесомое, похожее на первый лёд на осенней реке, чистый и хрупкий, заполонили помещение, – буду рад сотрудничеству!              Он поклонился – изящно, по-фэйски, и пряди волос упали вперёд. Минхо заметил, как завуч, старый ворчливый гном, расплылся в улыбке (никогда такого не было!), а магистр боевых трансформаций, тётка с репутацией железной леди, захлопала в ладоши, как девчонка.              « Его обожают все, – с неприязнью подумал Минхо. – И за что? Улыбается красиво – и всё? ».              Именно за это Минхо фэйри недолюбливал – всё им подавалось на золотистом блюдечке.              Хёнджин тем временем обводил взглядом аудиторию, и когда его взгляд встретился с взглядом Минхо, омега… не отшатнулся, не побледнел, наоборот, улыбнулся ещё ярче и чуть склонил голову набок, как любопытный котёнок.              – А вы, наверное, Ли Минхо? – спросил он, голос его звенел колокольчиком. – Мне о вас рассказывали. Говорят, вы самый строгий преподаватель в академии.              – Правду говорят, – отрезал Минхо, возвращаясь к бумагам.              Юноша рассмеялся – звонко, заливисто, без капли обиды.              – Отлично! Значит, у детей будет стимул хорошо себя вести – чтобы не попасть к вам в старшие классы.              Кто-то из коллег хмыкнул. Завуч одобрительно покивал. А Минхо почувствовал, как где-то в груди – там, где он похоронил все эмоции много лет назад – что-то ёкнуло.              « Не нравится он мне, – решил альфа. – Этот добросердечный омега с его улыбками. Наверняка за ними скрывается что-то тёмное. У фэйри обман заложен природой ».              

***

             Месяц Минхо удавалось держать дистанцию.              Он видел Хёнджина только на общих собраниях и в столовой. Омега всегда сидел с младшими воспитателями, окружённый их вниманием, и рассказывал что-то смешное – судя по тому, как все хохотали. Минхо жевал свой безвкусный диетический салат в углу и делал вид, что его это не интересует, да пушил теневой хвост и постоянно чертыхался, когда смех долетал до него. Собственные приспешники потешались над ним, поглядывая в сторону светлой макушки.              Но потом случилось непредвиденное.              В академии объявили « День открытых дверей » – мероприятие, которое Минхо ненавидел всей душой. Родители, рейтинги, показательные выступления. Детей наряжали в парадные мантии, и они должны были демонстрировать свои успехи, чтобы убедить богатых мам богатых детей, что отдавать их нужно именно в « Ноктюрналь ».              – Мистер Ли, – обратился к нему завуч, – вы не могли бы помочь с младшей группой? У них сегодня показательное занятие по иллюзиям, а их преподаватель… ну, господин Хван немного растерян. Ему нужен кто-то опытный для страховки. Дети маленькие, магия нестабильная.              – У меня свои старшие, – буркнул Минхо.              – Ваши старшие уже третью неделю на практике. Вы просто сидите в кабинете и проверяете то, что уже проверили трижды.              Минхо хотел возразить, но завуч был прав. И он, скрепя сердце, поплёлся в младшее крыло.              Там царил хаос, но это не было похожа на разрушительное бесчинство его подростков – это был милый, разноцветный, пахнущий печеньем и мелом хаос. Стены были расписаны радугами и звёздами, на полу сидела компания маленьких ведьмочек в розовых платьицах и колдунчиков в синих камзолах. В центре стоял Хёнджин, хлопал в ладоши и пел:       – А теперь все вместе: раз, два, три – покажите мне свой цветик-семицветик!              Дети засмеялись, подняли руки, и в воздухе замерцали крошечные иллюзорные цветы – фиолетовые, синие, жёлтые. Один мальчик, самый маленький, с круглыми очками, плакал, потому что у него ничего не получалось.              – Ничего страшного, – тут же опустился перед ним на колени Хёнджин, и его голос стал мягким, как нежное пуховое одеяло. Он положил на колени свою палочку, выполненную из светлого дерева и чем-то измазанную (это что, переливающиеся различными оттенками узоры? Какая невиданная дерзость и неуважение к мастеру! Он, за все те года, что махает здесь палкой, ни разу не портил её!). – Смотри, как я делаю. Представь, что у тебя в животике живёт солнечный зайчик, а теперь выпусти его через пальчики.              Минхо замер в дверях, наблюдая. Он никогда не видел такого обращения с детьми – было неинтересно. Подростки Минхо требовали дисциплины, зубрёжки, теории, а здесь… здесь была любовь. Чистая, незамутнённая, без условий.              И самое ужасное – Минхо почувствовал, как внутри размягчается что-то, что он считал окаменевшим. Для приличия, альфа пробурчал что-то под нос, перебирая узловатые пальцы.              – Господин Ли! – заметил его Хёнджин, и улыбка озарила всё лицо. – Вы пришли! Дети, поздоровайтесь с преподавателем.              – Здравствуйте, – хором пропищали малыши, некоторые даже испуганно прижались к учителю, спрятавшись под полупрозрачную мантию, к полу превращающуюся в звездный голубоватый шлейф. Минхо оскалился и сгорбился.              – Не бойтесь, – прошептал омега. – Он только кажется страшным. На самом деле он просто стесняется.              – Я не стесняюсь, – рявкнул он, но дети почему-то не испугались, а захихикали.              С тех пор Хёнджин начал приходить в его башню « попросить совета » по иллюзиям (хотя сам был гениальнее многих магистров), приносить ему домашнее печенье « для поднятия настроения! У вас тут так мрачно, профессор! », звать вместе пить чай в учительской. Минхо сопротивлялся, огрызался, прятался за дверью, но Хёнджин был настойчив, словно тёплый ручей, который точит камень.              Его тени хихикали, пробивались к силуэту омеги и кружили образ солнцеликого юноши в танце, и пытались съесть печенья. Минхо, чтобы позлить, за вечер съедал все, пусть и до победного отрицал, что ненавидит сахар и выпечку.              Три месяца Минхо лгал себе.              Он убеждал себя, что лично курирует успеваемость Хёнджина исключительно из-за его таланта. Всё-таки, омега действительно оказался гениален – иллюзии, которые он ткал из света и воздуха, были настолько совершенны, что даже магистры Академии путали их с реальностью. Только вот в некоторых аспектах, судя по рекомендации, ему не хватало знаний, и за ними он приходил к Минхо. Альфа продолжал ворчать, осыпал заклинания колкими и ненужными замечаниями: « Хвост Пегаса? Что за сладолюбие? А сюда вы зачем шалфей добавили? Он только разрушит вашу настойку! Чему вас только учат в Университете?! Стрелять глазками?! ». Но стоило увидеть, как клубничные губы заходились в дрожи, как теряли золотые глаза былой блеск, а спрятанные за плащом крылья сливались с ровной спиной окончательно, и Минхо мгновенно брался за голову.              Как на такого злиться?              И начинал тихим, размеренным голосом объяснять то же самое, уже не цепляясь к каждой мелочи. С каждым визитом Хёнджин знал программу всё лучше и всё меньше нуждался в присмотре, но всё равно практиковаться в чем-либо приходил в кабинет декана. На пятый месяц его присутствие перестало Минхо напрягать, он начал проверять работы в присутствии Хвана.              В один из таких вечеров, когда за окнами Академии выл северный ветер, а в кабинете Минхо горел лишь один камин – тот, что стоял в углу, завешанный гобеленами с изображением охоты драконов, – Хёнджин сидел на ковре, скрестив ноги, и водил пальцем по воздуху, создавая светлячков из чистой магии. Минхо стоял у окна, делая вид, что изучает звёзды.              – Господин профессор, – внезапно произнёс Хёнджин, не поднимая головы. – Вы знаете, что у меня есть секрет?              Минхо замер. Сердце почему-то пропустило удар, потом забилось чаще.              – Какой? – голос был ровным, но на кончиках пальцев вспыхнули синие искры – тени отозвались на волнение хозяина.              – Я влюблён.              Светлячок, которого ткал Хёнджин, рассыпался золотым дождём. Омега поднял взгляд – огромные, влажные глаза полные созвездий смотрели прямо на Минхо. В них не было страха, не было кокетства, лишь самая пугающая честность, на которую способны только фэйри – существа, которые, несмотря на дар к обману, не умеют врать напрямую.              – И я боюсь, – продолжил Хёнджин, – что моя любовь – лишь иллюзия. Что я сам придумал её, потому что вы были первым, кто сказал мне « ты сможешь », когда весь мир говорил « ты слишком слаб для этого ». Я не отличаю реальность от своих чар, господин профессор. Это самая страшная правда о фэйри.              Минхо не понял, как оказался рядом. Одно мгновение он стоял у окна, следующее – опустился на колени перед ковром, взял лицо Хёнджина в ладони. Кожа под пальцами оказалась прохладной, как лепестки, и невероятно мягкой.              – Я тоже не отличаю, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Двести лет я жил в мире теней, где всё чётко, предсказуемо, подчинено правилам. А вот появился ты, пахнешь цветами, которые не растут в наших землях, улыбаешься так, что у меня темнеет в глазах. Ты… – он запнулся, чувствуя, как что-то огромное, долго сдерживаемое, рвётся наружу, – возможно, ты лучшая иллюзия в моей жизни. Но я не хочу от неё отказываться.              Хёнджин всхлипнул. Просто, по-человечески, совсем не изящно. Тонкая слеза скатилась по щеке, и Минхо поймал её губами.              – Я люблю вас, – выдохнул омега. – То есть… Можно на « ты »? Я так давно хотел.              – Можно, – ответил Минхо, чувствуя, как рушатся последние бастионы его выдержки. – И я тоже. Люблю. Хотя и подозреваю, что ты тёмный колдун получше меня. Как ещё ты заставил декана, который не брал отпуск двести лет, каждый вечер бежать в кабинет, только чтобы увидеть, как ты кусаешь губу над учебником?              Хёнджин рассмеялся – сквозь слёзы, звонко, и в этом смехе была вся его суть: ранимая, светлая, невероятно невинная.              – Это не колдовство, – прошептал он, прижимаясь лбом ко лбу альфы, и их дыхания смешались, горячие и холодные одновременно. – Это любовь. Она сильнее любой магии. Даже твоей, господин профессор.              Тонкие, прозрачные, словно выдутые из утреннего тумана и лунной пыли, крылья за спиной юноши проявились всего на миг – и тут же исчезли, будто застеснялись. Но Минхо, повелитель теней, видевший в кромешной тьме лучше любого ночного хищника, успел разглядеть: на полупрозрачной поверхности струился узор – нежный, перламутровый, похожий на морозные разводы на стекле.              Он узнал этот узор. Книги по ксенобиологии магических рас, которые Минхо в юности проглатывал пачками, описывали: крылья фэйри из рода Лунного света меняют свой рисунок в зависимости от эмоций хозяина. От гнева они темнеют до цвета воронова крыла, от печали – покрываются инеем, от восторга – вспыхивают золотом. А от любви… цветут розовым.              И в тот миг, когда Хёнджин, смущённо опуская ресницы, потянулся к его губам, – Минхо мог бы поклясться, что за спиной омеги на долю секунды распустился целый сад. Нежно-розовые лепестки, тонкие жилки света, и тихий звон – будто где-то далеко заиграли на маленьких серебряных колокольчиках. Это пели крылья.              Минхо тогда не понял, что услышал, но сердце его – чёрное, закованное в гранит служебного долга сердце – пропустило удар. А потом забилось в ритме того далёкого звона, которому суждено было звучать ещё много месяцев, предвещая нечто большее.              Той же ночью Минхо впервые увидел, как спят фэйри.              После их объяснения Хёнджин, обессиленный слезами и счастьем, попросил отвести его в оранжерею Академии – туда, что примыкала к ботаническому корпусу и где круглый год, благодаря магии, цвели редкие растения. Минхо удивился, но не возразил.              В оранжерее было влажно и пахло землёй с примесью грозовых цветов. Хёнджин, пошатываясь от усталости, подошёл к огромному горшку с весенними первоцветами – жёлтыми, лиловыми, белыми, их нежные головки клонились к земле, источая медовый аромат.              – Фэйри не спят в постелях, – объяснил Хёнджин, опускаясь на колени и с невероятной нежностью раздвигая стебли. – Мы слишком легки для этого. Нам нужны лепестки, чтобы не улететь во сне.              Он лёг прямо в цветы, и те, словно живые, сомкнулись над ним, укрывая своим дыханием. Крылья – теперь Минхо видел их отчётливо – развернулись и замерцали бледно-голубым, почти прозрачным, и в тишине оранжереи раздался едва слышный звон, похожий на переливчатый смех ручья. Колокольчики крыльев. Тонкое тельце Хёнджина сжалось в маленькую голубую искорку, покружилось вокруг мужчины крохотным светлячком и опустилось в самый высокий бутон, спрятавшись внутри. Книги не врали – фэйри действительно спят в первоцветах.              Минхо стоял и смотрел, как альфа, привыкший к жёсткому ложу командирских палаток и кожаному креслу декана, смотрел на своего омегу, спящего в цветах, и чувствовал, как внутри него прорастает что-то зелёное. Он простоял всю ночь, охраняя сон фэйри, а на рассвете Хёнджин проснулся сам – свежий, будто искупался в росе, – и его крылья зазвенели особенно звонко, радостно, узор на них засветился тёплым абрикосовым. И Минхо наконец понял, какую мелодию они играют: это была песня « я люблю, я люблю, я люблю ».              Через три недели Хёнджин переехал в башню Минхо (« потому что в моей общаге окна выходят на стену, а я люблю смотреть на закаты »). Через два месяца они официально зарегистрировали брак, а на пятый месяц совместной жизни, когда они сидели в уютной кофейне и Хёнджин с аппетитом уплетал клубничный чизкейк, омега вдруг побледнел, отложил вилку и прошептал:       – Минхо, мне кажется, я беременен.              После этого Хёнджин носился по академии как ураган. Показывал снимок с осмотра всем, кто соглашался смотреть: и коллегам, и детям, и дворнику-троллю. Его малыши-ведьмочки теперь на каждом занятии просили « погладить дядю Хёнджина по животику » – и он разрешал, они прикладывали маленькие ладошки к едва заметной выпуклости и что-то шептали: « Здравствуй, малыш, мы тебя уже любим ».              – Ты портишь их, – ворчал Минхо, но сам каждый вечер нырял под одеяло, осторожно накрывал ладонью живот Хёнджина и сидел так часами, слушая, нет ли там шевелений.              – Пока рано, – смеялся омега. – Ему всего месяц, он размером с горошину.              – Горошина тоже может пинаться, – серьёзно отвечал альфа.              Хёнджин целовал его в кончик носа и засыпал, свернувшись калачиком. В бутоне он теперь не помещался. Минхо не спал, смотрел в потолок и думал: « Я теперь буду отцом. Я, который ненавидел детей всю сознательную жизнь. Какая ирония ».              На третий месяц беременности живот начал округляться. Не сильно, но заметно – особенно когда Хёнджин надевал облегающие туники. Минхо мог смотреть на этот живот часами. Он по-прежнему вёл старшие классы, но каждую перемену бежал в младшее крыло, чтобы прижаться щекой к тёплому, натянутому животику омеги. Коллеги шептались, смотря, как чёрное пятно прижимается к Хёнджину, одетому в ослепительно белый костюм, больше не затянутый корсетом.              – Ты как будто проверяешь, не исчез ли он, – шутил омега.              – Проверяю, вдруг всё это иллюзии? Вдруг ты меня обманываешь?              – Глупый, – Хёнджин запускал пальцы в его тёмные волосы. – Фэйри не умеют обманывать, только показывать то, чего нет. А здесь – есть.              В доказательство он брал руку Минхо и клал на свой низ живота, а там, где-то глубоко, альфа чувствовал слабую, едва уловимую вибрацию – маленькое сердце, которое стучало в унисон с огромным сердцем его омеги.              

***

      Живот стал большим. Настолько, что Хёнджин не видел своих ног, когда стоял. Он ходил вразвалочку, как утёнок, и всё время держался за поясницу. Малыши в его группе теперь использовали живот как подставку для своих поделок – сажали туда бумажных лебедей, цветы из салфеток, однажды даже маленького дракончика из пластилина.              – Дядя Хёнджин, у вас там домик! – радовались они.              И Хёнджин смеялся. Смеялся так, что живот ходил ходуном, и сын внутри начинал возмущённо пинаться.              – Он бунтует, – сообщал омега Минхо по вечерам. – У него твой характер.              – Мой характер – это хорошо, – отвечал альфа, массируя поясницу Хёнджина. – Он будет целеустремлённым и дисциплинированным.              – Или просто упрямым, как осёл.              – Тоже вариант.              Минхо взял отпуск. Не сразу – он ещё неделю пытался совмещать работу и уход, но понял, что не успевает: Хёнджину нужна была помощь почти круглосуточно. Он не мог наклоняться, чтобы надеть обувь, не мог долго стоять у плиты, вставал по три раза за ночь в туалет и обратно. И каждый раз, когда он возился с подушками и стонал от боли в спине, Минхо просыпался (хотя спал чутко) и бежал помогать.              – Я сам, я сам, – отбивался сонный омега.              – Ты беременный, – отрезал Минхо. – Сиди, лежи и не двигайся. Я всё сделаю.              Он действительно всё делал: готовил, убирал, стирал, бегал в аптеку за мазью от растяжек (Хёнджин плакал, что живот ужасно чешется) и в круглосуточный магазин за тыквенным соком, который омеге хотелось в три часа ночи.       Беременность фэйри не была похожа на то, что было у людей или даже у других магических рас. У них не было анализов крови, магических УЗИ или предсказательных рун, вместо этого – девять лунных месяцев, каждый из которых народ Хёнджина посвящает одному священному действу: прядению души.              – Мы не вынашиваем детей, – объяснял Хёнджин, когда его живот только начинал округляться, а сам он ещё мог сидеть прямо на подоконнике их спальни, болтая ногами в кружевных носках. – Мы ткём их из лунного света. Каждую ночь, полную луну, я ухожу в сад и мои крылья раскрываются навстречу небу. Серебряные нити спускаются с рогатой луны – ты их не видишь, Минхо, потому что ты не фэйри, – и я беру их своими пальцами и пряду.              Он показал свои руки – длинные, хрупкие, с едва заметным свечением под ногтями. В лунном свете они казались сделанными из фарфора.              – Нити любви, – продолжил Хёнджин, мечтательно глядя в окно. – Они самые прочные. Нити надежды – они золотистые и скользкие, их трудно удержать. Нити веры – холодные как лёд, но если их сплести с теплом, получается самый красивый узор на крыльях души. Я сижу в цветах, а сестры мои – прядильщицы из рода Лунного света, те, что остались в Роще, – сидят в своих садах за сотни миль отсюда, и мы прядём вместе. Наша песня перетекает по лунным лучам, от одной к другой. Мы ткём душу твоего сына, Минхо. Она будет чистой, как первый снег, и сильной, как тьма, которую ты умеешь приручать.              Минхо тогда не нашёл слов. Он только подошёл, опустился перед Хёнджином на колени и поцеловал каждый светящийся кончик его пальцев, каждую фалангу, каждый крошечный завиток магии под ногтями. А потом впервые увидел процесс.              Один раз Минхо проснулся оттого, что подушка рядом опустела, а воздух наполнился звоном – не просто колокольчиков, а целого оркестра серебряных молоточков, ударяющих по хрустальным пластинкам. Он вышел в сад (к тому времени они уже перебрались из Академии в небольшой дом с настоящим садом, который Минхо засадил первоцветами собственноручно, вызубрив все тонкости фэйрийской ботаники за три ночи).              Хёнджин сидел в центре цветочной поляны, скрестив ноги, и его огромный живот касался земли. Крылья – теперь огромные, в полтора человеческих роста – простирались в стороны, и на их прозрачной поверхности отражались все звёзды небосвода. Над головой омеги пульсировал луч лунного света такой плотности, что Минхо, обладающий магическим зрением, наконец смог его увидеть.              Это походило на пряжу. Тончайшие нити, сотканные из чистого сияния, спускались с луны и ложились на ладони Хёнджина, а его пальцы двигались – плавно, ритмично, будто в древнем танце, – переплетая нити в нечто невидимое невооружённому глазу. Но Минхо видел. Он видел, как между ладонями Хёнджина формируется крошечный светящийся кокон – душа.              Внутри неё уже угадывались очертания: маленькое сердечко билось ровно, два крылышка – пока нераскрытые, как бутоны, – и тонкая нить, которая тянулась от этого сердца прямо к груди Хёнджина. Они уже были связаны. Навсегда.              – Присоединяйся, – позвал Хёнджин, не открывая глаз. Его голос звучал иначе – глубже, древнее, будто через него говорили все прядильщицы его рода. – Положи руку мне на живот. Твоя тень – тоже нить. Она нужна, чтобы душа не боялась тьмы.              Минхо сел напротив, прижал широкую ладонь к округлому, твёрдому животу, и почувствовал, как из его пальцев, из самых глубин его сущности, начинает сочиться нечто чёрное – тьма-охранница, готовая обвить душу сына кольцом вечной защиты. Нити Хёнджина – розовые, золотые, серебряные – подхватили эту тьму и вплели в общий узор, и маленькое сердечко внутри кокона забилось чаще.              – Спасибо, – выдохнул омега, и по его щеке скатилась слеза – светящаяся, лунная. – Ты только что подарил ему смелость.              Минхо хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он наклонился и поцеловал живот – сначала нежно, затем более требовательно, чувствуя, как внутри отзывается маленький толчок. Сын слышал их.              И над садом плыл звон крыльев Хёнджина – не розовый сейчас, а глубокий, фиолетовый, цвета отцовской любви, которая не знает границ.              Седьмой месяц беременности выдался трудным, живот Хёнджина стал огромным – круглым, тугим, как барабан. Малыш пинался постоянно, особенно по ночам, когда омега пытался уснуть. Минхо научился чувствовать настроение ребёнка по толчкам: если пинался сильно и ритмично – значит, радуется, если сердито, хаотично – значит, недоволен.              – Он похож на тебя, – вздыхал Хёнджин, когда очередной удар пришёлся в ребро. – Тоже недовольный вечно.              На восьмом месяце Хёнджин перестал выходить из дома. Он работал дистанционно – придумывал иллюстрации для детских книг по магии, потому что его малыши уже выпустились в среднюю группу и постоянно звонили по кристаллу связи:       – Дядя Хёнджин, когда родится малыш? Мы хотим его увидеть!              – Скоро, скоро, – улыбался омега, поглаживая живот.              Минхо сидел рядом, перебирал имена и подчеркивал самые симпатичные.              – Ты знаешь, чем мы занимаемся днём, фэйри из рода Лунного света? – спросил как-то Хёнджин, лениво перебирая пальцами воздух над своим животом.              Минхо, который в это время читал отчёт заместителя (обещал себе не брать работу в отпуск, но кто ж удержится?), поднял голову.              – Ткём облака, – ответил за него Хёнджин. – Мы поднимаемся на Небесные Луга – это между мирами, там, где кончаются границы, – и помогаем старым богам скручивать облачную пряжу. Из неё потом делают дожди, снега и те красивые перистые облака, что на закате розовеют. Моя мать была лучшей ткачихой в Роще, а я… – он вздохнул, и его крылья печально зазвенели, покрывшись лёгким инеем, – я сейчас не могу. Слишком тяжело подниматься с этим животом. Облачные прядильщицы не должны отягощать себя земным, а я отягощён. Тобой. Им, – он погладил себя по животу. – Всем счастьем сразу.              Минхо закрыл отчёт. Медленно, демонстративно отложил его на самый дальний край стола и подошёл к Хёнджину. Опустившись на колени, он прижался ухом к животу – туда, где последние недели особенно активно пинался будущий ткач облаков (или повелитель теней – время покажет).              – Тогда я стану твоими облаками, – сказал Минхо тихо. – Я соберу для тебя все белые, пушистые, какие захочешь. И розовые на закате. И серые перед грозой, если ты любишь грозы.              – Люблю, – шепнул Хёнджин, и его крылья оттаяли, зазвенели радостным перезвоном, а узор на них засветился нежно-розовыми розами – целый сад распустился на прозрачных лепестках.              – Значит, будут тебе грозы, – усмехнулся Минхо. И, чуть помедлив, добавил: – Только, пожалуйста, не плачь. Когда ты плачешь, твои крылья звонят как разбитые колокольчики. Я это ненавижу. Не тебя – себя за то, что не могу уберечь.              Хёнджин всхлипнул, обнял Минхо за шею, прижимаясь всем телом, и над ними разлился такой звон – чистый, высокий, похожий на утреннюю симфонию тысячи стеклянных шаров, – что в соседнем доме залаял пёс, а в Академии задребезжали окна. Это пела любовь фэйри, эту песню не спутать ни с чем.              

***

             Известие о том, что Ли Минхо, декан Имперской Академии, берёт академический отпуск сроком на полгода, вызвало среди преподавателей и магистров панику, сравнимую разве что с нашествием теневых драконов в эпоху Падения Завесы.              – Господин декан, – лепетал его заместитель, бледный колдун с вечно дрожащими руками, – но в следующем месяце проверка Высшего Магического Совета! Зимний балл, на котором вам лично нужно вручать награды! Итоговая аттестация факультета Боевых Проклятий!              – Без меня справитесь, – отрезал Минхо, заполняя заявление. Его почерк, обычно каллиграфически выверенный, сегодня летел по бумаге, как стрижи перед грозой. – Все инструкции оставил в сейфе, код – день рождения Хёнджина. Забудете – сами виноваты.              – Д-день рождения… кого?              Но Минхо уже не слушал. Он вышел из кабинета, и тени послушно расступились, открывая проход в крыло для преподавателей, где теперь значилась ещё одна комната с табличкой: « Х. Хёнджин, преподаватель младшей группы ».              Внутри было тепло, почти жарко.              Хёнджин спал.              Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и его животик, округлый и твёрдый, натягивал свободную рубашку альфы, которую омега надел вместо пижамы. Маленький комок жизни, который уже пинался, требовал внимания, заставлял Хёнджина по утрам мучиться тошнотой, а по ночам – просить шоколадное мороженое с солёными огурцами, наверняка лениво вертелся, пытаясь найти удобное местечко. Минхо безропотно бегал в круглосуточные лавки даже за самым абсурдным сочетанием.              Он подошёл к кровати, опустился на край, провёл ладонью по выпуклому животу и тут же получил ответный толчок – сильный, отчётливый, как будто сын говорил: « Я тут, аппа ».              – Привет, маленький, – прошептал Минхо, и его голос, обычно твёрдый как сталь, дрогнул. – Ты даже не родился, а уже командуешь мной. Заставил отца взять отпуск – ты представляешь? Двести три года без выходных, и вот…              Он не договорил. Хёнджин пошевелился, открыл сонные глаза, полные янтарного блеска.              – Минхо, – проговорил он сонно, потянулся и тут же сморщился от того, как живот ограничил движение. – Опять у тебя совещание? Не уходи.              – Никуда я не уйду, – альфа лёг рядом, осторожно, как подносятся к хрупкому сосуду с эликсиром жизни. Прижался грудью к спине омеги, обхватил его руками – сверху, поверх живота, чувствуя, как под ладонями бьётся ещё одно сердце, маленькое и бешеное. – Я в отпуске. На полгода. Можешь заколдовать меня в лягушку, если снова увидишь с бумагами.              Хёнджин фыркнул. Повернул голову, и их губы встретились в поцелуе – мягком, долгом, с привкусом утренней сонной слюны и шоколада, который омега тайком ел прошлой ночью.              – Я не хочу тебя в лягушку, – прошептал Хёнджин в губы. – Я люблю тебя таким. Чокнутым трудоголиком, который бросил всё ради беременного фэйри с дурацкими ушами.              – Твои уши не дурацкие, – возразил Минхо, и его губы скользнули по заострённому краешку, вызывая у Хёнджина мурашки по всему телу. – Они совершенные. Как и ты. Как и этот непоседа, – он снова погладил живот. – Каждый раз удивляюсь, что это не твои чары.              – А ты проверял? – Хёнджин приподнял бровь.              – Ритуальным кинжалом, – признался Минхо, в его тоне смешались стыд и усмешка. – Самое сильное антимагическое лезвие во всех Ноктюрных землях. Если бы на мне были чары приворота, он бы засветился алым. А он… – альфа запнулся. – Он не засветился. Совсем.              В комнате повисла тишина. Только потрескивали поленья в камине да шуршали за окном тени, которым альфа забыл приказать замереть.              – То есть, – медленно проговорил Хёнджин, и его губы расплылись в улыбке, такой яркой, что даже камин померк, – ты всерьёз думал, что я тебя приворожил? Декан Академии, повелитель тьмы, человек, который заставил Высший Совет три раза пересдавать нормативы по теневой защите, думал, что я могу его заколдовать?              – Я думал, что ты бесчестный обманщик, так было написано в книгах про фэйри, – пробормотал Минхо в маленькое розовое ухо. – Повелитель иллюзий в кружевных манжетах, которые сводят меня с ума сильнее всех приворотов.              Хёнджин рассмеялся – звонко, заливисто, и живот его ходил ходуном от смеха, и маленький сорванец внутри, кажется, тоже засмеялся, судя по новой серии толчков.              – Я простой омега из рода Лунного света, – выдохнул он, вытирая слёзы смеха с ресниц. – У нас нет дара приворота. Есть только иллюзии и, – он взял ладонь Минхо, переплёл их пальцы, – умение находить самых лучших альф.              Минхо поцеловал Хёнджина в макушку, в пахнущие глицинией волосы, и закрыл глаза.              За окном выл зимний ветер, тени плясали на стенах, но в этой комнате, в этом крошечном пространстве, где лежали двое было тепло. Так тепло, что никакая тьма не могла погасить этот свет.              Настоящая магия не нуждается в заклинаниях.              

***

             И когда их сын родился – в ночь полнолуния, естественно, иного и быть не могло, – первое, что увидел Минхо, были не его заострённые ушки и не пепельные волосы. Он увидел тёплый, золотисто-розовый свет, который струился из каждой клеточки новорождённого. Это светилась душа, которую девять месяцев прял Хёнджин, вплетая в неё лунные нити, отцовскую тьму, материнскую нежность и колыбельную всех прядильщиц рода Лунного света.              Крылья Хёнджина – уставшие, бледные после родов – вдруг вспыхнули алым, карминным, огненно-розовым: радость, переполнившая сосуд. Звон стоял невообразимый, будто тысяча колоколен решили устроить соревнование в самый прекрасный день на свете.              – Ты спрял его, – прошептал Минхо, держа на руках крошечный, пахнущий молоком и лунным светом комочек. – Ты спрял душу из воздуха и луны.              – Из любви, – устало улыбнулся Хёнджин, протягивая руки к сыну. – Из нитей, что дали вы все: сестры, луна, ты. Особенно ты.              Маленький фэйри – ещё не знающий, что он и наполовину тёмный колдун, и наполовину ткач облаков, и целиком родительское чудо – открыл глаза. В них уже плескалась глубина, которую не измерить никакими магическими артефактами.              – Добро пожаловать в мир, – сказал Минхо, прижимаясь к маленькому лобику. – Ты родился в цветах первоцветов, над тобой пели крылья, а душу твою пряли девять лунных месяцев. Мы так долго ждали тебя, сынок.              Ребёнок моргнул, а потом – первый раз в жизни – его собственные крылья, крошечные, сморщенные прозрачные лепестки за спиной, едва заметно шевельнулись. И зазвенели. Тонко-тонко, как новорождённые колокольчики.              Хёнджин заплакал, Минхо последовал его примеру. В комнате, пахнущей глицинией, лунным светом и молоком, розовым светом искрилась любовь – самая сильная магия из всех, что знают миры.              И ниточка, спрядённая из лунного света, которая не оборвётся никогда.