Шепот на частоте твоего дыхания

Через день Джекс приходит вовремя. Это уже само по себе событие. Он ненавидит это слово — «вовремя». Оно пахнет школой, в которой его заставляли сидеть смирно, и отцом, который стучал по часам, когда Джекс опаздывал к ужину. «Время — единственное, что ты не можешь купить, придурок», — говорил отец. Джекс тогда закатывал глаза. Сейчас он всё ещё закатывает их, но внутри что-то неприятно сжимается, когда он пересекает порог студии ровно в назначенный час. Кейн так удивлён, что даже не находит слов. Просто смотрит на часы, потом на Джекса, потом снова на часы. — Что? — Джекс бросает куртку на стул. — Я могу быть пунктуальным. Просто обычно не хочу. — И сегодня захотел? — Рагата поднимает бровь, не отрываясь от пульта. — Сегодня мне скучно. А скука — лучший мотиватор. Джекс сам не знает, зачем пришёл рано. Он всю ночь ворочался, перебирал в голове её записку — «научись хотеть что-то, кроме своего голоса». Эти слова застряли под рёбрами, как заноза. Он пытался их игнорировать. Не получилось. Он пришёл, потому что надеялся — глупо, по-детски — что если он будет здесь, она, может быть, посмотрит в его сторону. Он её застал. Она уже сидит на своём месте — чайник заварен, ноутбук открыт, пальцы бегают по клавишам. Чёрный блокнот лежит рядом, закрытый. Джекс замечает, что на обложке появилась маленькая наклейка — белый силуэт птицы. Он не спрашивает, откуда она взялась. Не его дело. — Доброе утро, — бросает Джекс, проходя мимо. Громко, с вызовом. Хотя кого он обманывает? В этом «доброе утро» нет ни капли доброты. Это проверка. Удар по воде — посмотрим, пойдут ли круги. Помни печатает. Даже пальцы не замедляются. Ничего. Джекс чувствует, как внутри начинает расти знакомое, липкое раздражение. Оно поднимается откуда-то из живота, расползается по груди, сжимает горло. Он узнаёт это чувство. Оно всегда приходило, когда его игнорировали. В школе, когда учителя смотрели сквозь него, потому что он был «трудным». Дома, когда мать включала телевизор погромче, чтобы не слышать его криков. На первых пробах, когда режиссёры листали его фото и откладывали в сторону, даже не называя имени. Ему всегда нужно было, чтобы его замечали. Любой ценой. Даже если для этого нужно было кричать. Даже если для этого нужно было быть мудаком. Он бросает куртку на спинку стула — громко, чтобы кожанка хлопнула по дереву. Помни не вздрагивает. Не поднимает глаз. Джекс садится в кресло, роняет сценарий на пол — специально, с глухим шлепком. Звук получается не таким эффектным, как он хотел. Она печатает. А сам парень просто опускает взгляд на бумаги, запись проходит ровно, без срывов... Джекс читает текст спокойно, почти без эмоций. Рагата не жалуется — ей так даже легче. Кейн сидит в углу с ноутбуком и делает вид, что работает, хотя на самом деле играет в пасьянс. Парень краем глаза следит за Помни. Она не двигается с места. Не смотрит в его сторону. Печатает, перелистывает страницы, иногда помешивает чай. Всё её тело говорит: «Я здесь, но мне все равно». Это бесит. Но бесит как-то по-новому. Не так, когда кто-то перечит ему в лицо. А так, когда кто-то просто… существует мимо. В перерыве Джекс подходит к столу Помни. Не спеша. Небрежно. Как будто ему просто нужно взять сахарницу, которая стоит рядом с ней. — Ты оглохла, что ли? Я к тебе обращался с вопросами. — бросает он, уже не скрывая резкости. В голосе появляется та самая металлическая нотка, от которой ассистенты бледнеют, а стажёры плачут. Помни отрывает взгляд от экрана. Смотрит на него. Долго. Спокойно. И в этом спокойствии — Джекс чувствует это каждой клеткой — нет ни капли уважения. Нет страха. Нет даже попытки понравиться. Она смотрит на него как на фоновый шум. Как на радио, которое работает на кухне, — можно слушать, можно выключить, а можно просто не замечать. Он привык, что его боятся. Привык, что его обожают. Привык, что его ненавидят — но хотя бы эта ненависть была взаимодействием. А здесь — пустота. Она достаёт ручку. Пишет. Медленно, без напряжения. Переворачивает листок.

«Я не оглохла. Я просто не отвечаю на выкрики. Попробуй говорить, как человек. Может, тогда я решу, что есть о чём разговаривать».

Джекс читает. Перечитывает. Внутри всё кипит. Ему хочется швырнуть этот листок обратно на стол. Хочется сказать что-то такое, после чего она точно не сможет его игнорировать. Что-то личное. Что-то, что пробьёт эту её дурацкую стену. «Ты даже говорить не можешь. Что ты понимаешь в голосах?» Слова уже на языке. Он почти произносит их. Но не произносит. Потому что даже для него это слишком низко. Потому что где-то глубоко — там, куда он сам себе заходить не разрешает, — он знает: она права. Он кричит. Потому что разучился говорить иначе. Джекс разворачивается. Садится в кресло. Надевает наушники так резко, что дужка больно давит на ухо. — Начинаем, — бросает он в микрофон. Голос ровный, но костяшки пальцев, сжимающие подлокотники, побелели. В горле стоит ком, который он не может проглотить. Он злится. На неё. На себя. На то, что она увидела его насквозь за два дня, тогда как люди, работающие с ним годами, до сих пор этого не сделали. Помни печатает дальше. Как будто ничего не случилось. Джекс ненавидит это «как будто». Но, может быть, именно этого он и боялся всю жизнь: что кто-то просто перестанет на него реагировать. Что он останется один со своим голосом, который никто не хочет слышать. Он отгоняет эту мысль. Слова выходят ровными, правильными — ни одной ошибки, ни одной лишней паузы. Рагата кивает, Кейн расслабляется в кресле. Технически всё идеально. Но внутри Джекс знает: это не та запись, которую будут пересматривать. Это запись, которую сотрут через месяц. Он не может сосредоточиться. Каждые несколько секунд его взгляд соскальзывает в угол, туда, где Помни сидит за своим столом. Она не смотрит на него. Печатает. Пьёт чай. Иногда перелистывает страницы в блокноте — рабочем, не том, чёрном. Тот, чёрный, лежит закрытым рядом с мышкой. Белая птица на обложке. Джекс ловит себя на мысли, что хочет знать, что внутри. Не всё. Хотя бы строчку. Одну.

«Сегодня Джекс снова орал. Ничего нового».

Или:

«Он пришёл вовремя. Странно».

Или ничего. Может, она вообще о нём не пишет. Может, он для неё — пустое место. Значимости меньше, чем у остывшего чая. Эта мысль бесит больше всего. — Джекс, ты потерял концовку фразы, — замечает Рагата. — «Я не вернусь» звучит как «я хочу пить». Соберись. — Я собран, — огрызается он. — Ты смотришь в угол уже десять минут. Там что, сценарий висит? Джекс не отвечает. Поправляет наушники, делает глубокий вдох. Закрывает глаза, чтобы не видеть её. В темноте под веками он слышит только собственное дыхание и тихое жужжание компьютера Помни. Он открывает глаза. Читает фразу заново. Текст получается — с надрывом, с болью, той самой, которую Рагата ждала. Но Джекс не рад. Потому что боль настоящая. Он злится на себя за то, что позволил кому-то влиять на свою работу. — Отлично, — Рагата выдыхает. — Записали. Перерыв десять минут. Джекс выходит в коридор, прислоняется к стене. Закрывает глаза. В груди — тяжесть. Он пытается понять, что это. Обычно его раздражение выгорает быстро: пошутил, нагрубил, унизил кого-нибудь — и отпустило. Но сейчас оно не уходит. Оно сворачивается клубком под рёбрами и ждёт. Потому что она не реагирует. Потому что он не знает, как заставить её реагировать. Потому что все его обычные приёмы работают только с теми, кому есть что терять. А ей терять нечего — она уже потеряла голос. И, кажется, научилась не привязываться к тем, кто говорит громче всех. Джекс вдруг вспоминает мать. Она тоже не реагировала на его крики. Включала телевизор громче. Или уходила на кухню. Или просто смотрела сквозь него — тем же пустым взглядом, каким Помни смотрела сегодня утром. «Ты слишком громкий, Джекс», — говорила она. Не зло. Устало. Как будто он был не человеком, а испорченным радио. Он тогда орал ещё громче. Потому что если ты не умеешь говорить так, чтобы тебя услышали, остаётся только кричать. Сейчас он чувствует себя так же, как в восемь лет. Маленьким. Беспомощным. И бешено злым от этого. — Ты чего? — голос Рагаты вырывает его из мыслей. Джекс открывает глаза. Она стоит в дверях с кружкой, смотрит на него с лёгким беспокойством. — Всё в порядке. — Ты так не выглядишь. — А как я выгляжу? — Как человек, который пытается вспомнить, где припарковал машину, и не может. Джекс криво усмехается. Проходит мимо неё, возвращается в студию. Помни всё ещё за столом. Но теперь она не печатает. Сидит, смотрит в одну точку, обхватив кружку с чаем обеими руками. Её лицо — расслабленное, почти беззащитное. Так она выглядит только когда думает, что никто не видит. Джекс замирает на пороге. Он видит её по-настоящему впервые. Не ассистентку. Не «немую девушку». Не вызов. А просто — человека, который сидит с чашкой чая и думает о чём-то своём. Волосы выбились из узла, падают на лицо. Шарф сполз, открывая край старого шрама на шее — бледная полоска, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Но он знал. И смотрел. Она чувствует его взгляд, поднимает голову. Защитная стена возвращается на место — лицо снова становится каменным. Девушка поправляет шарф. Но Джекс уже увидел. И что-то в нём меняется. Не кардинально — не так, как в дешёвых фильмах. Не щелчок переключателя. А медленное, тягучее осознание: она не просто его игнорирует. Она защищается. Так же, как он защищается криком. Только у неё оружие — тишина. — Кофе хочешь? — вдруг спрашивает он. Помни смотрит на него подозрительно. — Я серьёзно. — Джекс достаёт телефон, показывает пустой экран. — Я закажу. Два. Один — себе, один — тебе. Просто потому, что на улице холодно, и ты, похоже, не спала. Она долго смотрит на него. Потом качает головой. Достаёт блокнот.

«Я не пью кофе после двух. Не засыпаю потом».

— Чай?

«Чай я сама заварю. Спасибо».

«Спасибо» — это слово режет его сильнее, чем если бы она просто отказалась. Оно вежливое. Отстранённое. Механическое. Он читает «спасибо» как «отвали». Джекс заказывает один кофе. Себе. Пьёт его горьким, без сахара, и смотрит на Помни, которая заваривает чай в своей кружке. Она делает это медленно, почти ритуально: кипяток, заварка, три минуты настоя. Джекс замечает, что у неё свои листья в жестяной банке — не пакетики, как у всех. Что она заваривает чай с той же осторожностью, с какой пишет в блокноте. Он никогда не замечал таких деталей в людях. Ему было плевать, как кто пьёт чай. Но сейчас он смотрит на её пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями, — и ему хочется знать, что она чувствует, когда заваривает этот чай. Успокаивается? Или просто выполняет ритуал, чтобы не думать о том, что не может говорить? Он отворачивается. Нельзя так много думать о человеке, который даже не сказал тебе ни слова вслух. Это ненормально. Парень делает ещё глоток кофе. Горько. Вторая половина записи проходит легче. Джекс перестаёт смотреть в угол. Или старается перестать. Ему удаётся — минут на двадцать. Он читает, перечитывает, ловит интонации. Рагата почти не перебивает. Кейн даже улыбается пару раз — для него это высшая похвала. Но в голове всё равно шумит. Интересно, она показывает этот шрам кому-нибудь? Или шарф стал её вторым лицом? Джекс понимает, что слишком глубоко залез в чужие мысли. Это не его территория. Он здесь, чтобы работать. Она здесь, чтобы подавать чай. Но когда запись заканчивается и все собираются уходить, он снова смотрит на неё. Помни надевает пальто, заматывает шарф потуже. Собирает сумку — медленно, аккуратно. Джекс замечает, что чёрный блокнот она убирает в самый низ, под бумаги. Прячет. — Завтра в девять, — говорит Кейн, уже стоя в дверях. — Я буду, — отвечает Джекс. Это звучит как обещание. Он сам не понимает, кому его даёт — Кейну, себе или ей. Помни выходит последней. Кивает ему на прощание — коротко, будто галочку поставила. И исчезает в коридоре. Джекс остаётся один. Садится в кресло, где сидел весь день. Трогает микрофон — всё ещё тёплый от его голоса. Он думает о том, что сегодня она не написала ничего оскорбительного. Не сказала (вернее, не написала) ему ничего личного. Держала дистанцию, как будто между ними — стекло. Он хотел бы его разбить. Но не знает, как. И это, наверное, самое страшное для человека, который привык получать всё криком.