Причины не соответствовать

— ...и вечно строит из себя самого умного. Смотрит на тебя так, будто ты облажался уже потому, что родился, и он тут единственный знает, как лучше и как правильно, — на эмоциях Луффи частит, тараторит, проглатывая окончания, и размахивает руками — рубящие, экспрессивные жесты под стать словам, но у него действительно пригорело. — Ему же ничего нельзя нормально рассказать — найдет, к чему прицепиться, и потом будет нудеть полдня. И считать, что все вокруг идиоты, с которыми невозможно договориться. Под «всеми» подразумевается один конкретный человек, но это неважно. Луффи переводит дух, беря паузу, и бросает быстрый взгляд на Нами. Обхватив колени, та сидит рядом на скамейке, забравшись на сидение с ногами, и благоразумно молчит, давая другу спустить пар — только время от времени кивает в такт услышанному, не перебивая, не споря. Нами — молодец, знает, когда Луффи на взводе, чувствует все его перепады и не лезет с нравоучениями, когда действительно не до них. Она поглядывает то на него, то на свои колени, и Луффи продолжает: — А эти его татуировки! Думает, что с ними крутой, что ли? Смотрите все, какой я суровый и загадочный, я приручил саму Смерть, — делает он какие-то непонятные пассы руками, по-всякому выворачивая пальцы, на которых, конечно, нет черных, складывающихся в DEATH букв, но перформанс понятен и так. — Позер он, вот кто! От этих кривляний Нами все-таки издает едва различимый, сдавленный смешок, тут же стирая с губ непроизвольную улыбку — артистичности Луффи не занимать, и все же речь не об этом. — Ноооо? — Многозначительно тянет она, вполоборота разворачиваясь к нему и глядя в глаза с той проницательной, легкой хитринкой, которой нельзя, невозможно сопротивляться, отрицая очевидное. — Но. — С обреченной покорностью соглашается Луффи. Нами — молодец, она всегда понимает его с пары слов. Ло появился в их компании позже остальных. Впрочем, и какой-то определенной компанией они себя не считали. Они — жители соседних домов, четырехугольником собравшихся вокруг огромного, разлапистого дерева, склоняющего к земле свои длинные, упругие ветви. Дерево растет здесь, сколько себя помнят те, кто к этому моменту уже стали глубокими стариками, и для них оно — символ их наполненного тогда неисчерпаемой юностью прошлого. Перемены затронули многое, возводя среди этого куска земли ровные, похожие друг на друга многоэтажки, но дерево никуда не делось, продолжая тянуться ввысь и крепнуть в периметре обступивших его строений. Этот внутренний двор по-своему уютный: мини-город в городе, откуда и не хочется выбираться, ведь он и сам может дать каждому то, что хотелось бы отыскать во вне — новые связи, людей, истории. Находящееся на перепутье всех растоптанных дорожек дерево привлекает Луффи, и туда же, под сложенные живым шатром побеги, стягиваются по вечерам такие же обитатели стоящих рядом домов. Они быстро знакомятся между собой, зависая в этой прохладе до темноты, делясь газировкой и купленными на всех орешками, приходя в негласную точку сбора все чаще, и однажды Луффи находит там принесенную кем-то скамейку, вслед за которой появляется рядом и уложенное на землю бревно, так что обжитое место становится по-настоящему своим. Они проводят время за болтовней, сплетнями и шутками, будучи такими похожими во всем, что образует и наполняет сейчас их реальность. Все они, кроме Робин, — студенты, и это тоже роднит их возможностями, планами и жалобами на жизнь, суть которых так близка и понятна каждому. Ло как-то затянуло к ним, когда все знакомства уже состоялись, а имена были названы, но они приняли и его — без собеседований и проверок на совместимость. Нельзя сказать, что они с Луффи совсем уж не ладят, иначе давно разбежались бы или решили свои разногласия как-нибудь еще, но все то, что наполняет существование Ло смыслом, все его правила, правильность, мировоззрение и устои — одна большая красная тряпка для таких, как Луффи, и тот не может себя сдерживать, как ни старайся. Он с деланым простодушием задает Ло вопросы, на которые тот вначале ведется, принимая всерьез, а потом, распознав подставу, пытается игнорировать, раз за разом терпя поражение. Он чистосердечно говорит всем и каждому то, что думает, и только Ло видит в этом обращенный к себе вызов, на который вынужден, обязан ответить, осаживая в своей излюбленной и скоро ставшей привычной манере. Ло совершенно не выносит шуток, — тех, с которых всегда одобрительно ржет Зоро и даже посмеивается Нами, — но для Ло они — лишь смесь идиотизма с позерством, и он только с деланым скептицизмом вскидывает брови, слушая какое-нибудь выступление Луффи. Он не терпит опозданий и нарушений договоренностей — всего того, что можно запросто переиграть и перестроить, не зацикливаясь на мелочах, но он слишком обязателен, чтобы позволить себе жить по обстоятельствам. Луффи не представляет, как можно быть таким — он бы схлопнулся от предсказуемости и скуки, не протянув и недели, а взамен его называют несерьезным, и интонация, с которой произносится это безобидное, в общем-то, слово, превращает его в почти оскорбление. Ло цепляется к хаотичности, лени и непоследовательности Луффи, очевидно видя в них угрозу всему мировому порядку и спокойствию, иначе с чего бы так реагировать на каждую историю о выволочке от дедушки или несданных проверочных. — А чего ты никогда не предъявляешь Зоро за прогулы?! — Выходит из себя как-то раз возмущенный этой вселенской несправедливостью Луффи. — Чего ты вообще кому-то вздумал за них предъявлять — тебе вот не все равно, что я делаю? — Ну, может, потому что Зоро свои долги потом точно закроет, — ничуть не задетый этим взрывом эмоций усмехается Ло. — А вот насчет тебя я... Но Луффи перебивает его, не дав договорить и возмущенно интересуясь, какого хрена его считают тупым. Эти противостояния происходят не раз и не два, превращаясь в такую же обыденность, как вечные потасовки Санджи и Зоро, хоть Луффи и решительно не понимает, что заставляет этих двоих так ощетиниваться на каждый взаимный комментарий — в отличие от них, у него с Ло хотя бы есть повод. В конце концов, он приходит к мысли, что Ло просто нравится его дразнить, смотреть с постамента своих жизненных достижений, будучи уверенным, что там есть чем впечатлиться. Он невыносимо рационален, предсказуем и рассудителен в каждой детали своего существования и как будто бы даже гордится этой обыденностью, начисто лишенный того, что дедушка Луффи назвал бы духом авантюризма. Словно в насмешку образ его совершенно не вяжется с броской, эффектной внешностью: подчеркнуто неформальной, идущей наперекор стереотипам о благоразумных домашних мальчиках. Впрочем, и мальчиком его не назовешь. Ло старше всех в компании, кроме Робин, и уже работает на взрослой, «настоящей» работе в какой-то архитектурно-проектной компании, всей устроенностью своего быта доказывая справедливость того, что пытается вдолбить в Луффи. Это несовпадение внешнего и внутреннего терзает, день за днем заставляет мысленно возвращаться к припрятанным в памяти, фотографически точным кадрам, и если бы Луффи имел возможность делать их в реале, в его телефоне давно не осталось бы ни байта свободной памяти. У Ло высокие, грубовато очерченные скулы и немного резкие черты лица, в которых совсем не осталось той остаточной подростковой мягкости, что до сих встречает в зеркале Луффи. У Ло крупные, с длинными пальцами, кисти рук, и черные буквы сидят на фалангах как родные, отчего на них хочется смотреть еще и еще. У него жилистые, покрытые очередными узорами татуировок предплечья, по которым можно бесконечно долго скользить взглядом, пока не видит никто. Ло — очень высокий, но в нем нет ожидаемой неловкости и неуклюжести высоких людей, вечно не знающих, куда девать конечности и как пристроить себя в пространстве. Он свободно устраивается на лавочке, вытягивая вперед ноги, шагает упругим, но не поспешным шагом, зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони или разминая затекшую шею, и тогда лишняя секунда зрительного контакта знаменуется странным, ни на что не похожим холодком в животе: как когда, перегнувшись через низкие перила, заглядываешь в бездну, во все глаза постигая прячущуюся там глубину. Ло перехватывает этот обращенный к себе взгляд, и Луффи тут же отвечает ему своей обычной, независимой ухмылкой — он всегда успевает собраться раньше, чем в нем что-то могли бы понять. Это что-то останется с Луффи на потом, будет унесено в неподступное уединение собственной комнаты, переживаемое и перекатываемое в воспоминаниях и смешивающееся с учащенным дыханием, которое наслаивается поверх размазанной по стенам тишины. В их с Ло взаимоотношениях нет лавхейта, и заикнись кто о таком, Луффи без долгих рассуждений послал бы его подальше. Лавхейт — это единство крайностей, микс противоположностей, стремящихся навстречу вопреки обстоятельствам, но по большому счету, им с Ло нечего делить, претендовать и отбирать друг у друга, так что все эти потасовки никогда не превращаются в настоящий хейт — Луффи слишком непоследователен, чтобы от души и методично на кого-то злиться. А что касается лав... От представления киношно-слащавых романтических прогулок за ручку и бессмысленных ежедневных пожеланий доброго утра в чате мозг ощущает себя жертвой лоботомии. Луффи на фиг не сдался Ло со всеми его заморочками, бросаемыми свысока взглядами и тотальным неумением смотреть на жизнь легко. Луффи просто его хочет. Луффи понятия не имеет, что притягивает Ло в компанию, заставляя выползать из квартиры после рабочего дня, чтобы слушать вечно перебивающих друг друга Санджи и Зоро, грандиозные планы Нами и прочую, имеющую значение лишь в моменте бессмыслицу звучащих здесь шуток, отрывков семейных историй и новостей с учебы. Ло не вписывается в них ни единым боком своего характера, своей сущности, и дело вовсе не в возрасте. Самая старшая из всех — Робин, но она совершенно другая. Ей можно запросто пожаловаться на скучные лекции, споры с братом и грозящегося выкинуть из комнаты весь хлам дедушку. Робин — своя до кончиков пальцев, принимает каждого как есть и шутит загробные шутки, от которых так часто заливисто гогочет Луффи вместе со вторящим ему Зоро. Робин не стремится переучить и не оценивает, признавая за всеми право быть разными. Она засиживается ночами за компьютером, напряженно стуча пальцами по клавиатуре, когда окно ее комнаты остается едва ли не единственным ярким пятном среди множества таких же, но потухших, а потом спит до полудня, задернув от яркого солнца шторы. Иногда она пропадает куда-то на несколько дней или даже неделю, чтобы потом как ни в чем не бывало появиться под деревом в сгущающихся вечерних сумерках. Никто толком не знает, чем она занимается и зарабатывает на жизнь, и, чтобы заполнить эту пустоту, Зоро начал однажды придумывать, что она — хакер, который работает над взломом каких-то секретных и важных хранилищ. Выдумка прижилась настолько, что никто теперь не хочет разочаровываться принятием скучной правды опровержения, а Робин и не стремится разрушать легенду и только мягко улыбается, слушая, как подкормленный фантазией все растет и усложняется этот сценарий. Принимающий его поначалу за чистую монету Ло немного озадачен, но не в его характере с наскока задавать тонны вопросов, топя в своем любопытстве как в болотной жиже, и он молча наблюдает, а Луффи тогда наблюдает за ним. Он скорее ждет, что Ло не оценит прикола, но тот неожиданно поддерживает традицию, принимая правила сложившейся тут игры, чем зарабатывает в глазах Луффи пару очков лояльности. Как-то раз Робин зовет всех на пляж. Она знает далекое, спрятанное от чужих глаз место, где можно будет урвать себе долю простора и речной прохлады, которыми не придется делиться ни с кем, и ее обещания сбываются. Река здесь делает небольшой изгиб, а пары растущих вблизи берега деревьев достаточно, чтобы было где разложиться, и все с энтузиазмом начинают распаковывать вещи. Оставшийся в одних пляжных шортах Ло садится на песок, опираясь позади руками и чуть откидывая корпус назад. Он прикрывает веки, греясь на солнце и позволяя во все глаза рассматривать себя — не зная, что за ним так долго и пристально наблюдают. Его плечи и тело оказываются тоже покрыты линиями татуировок — Луффи даже не предполагал, что их может быть так много на одном человеке. Темные контуры симметрично огибают соски, сходятся друг к другу ниже, узкой стрелкой ложась на солнечное сплетение и почти достигая пупка. Луффи забывает обо всем, таращась на узоры, о существовании которых даже не подозревал, воровато проходится взглядом по ключицам и поднимающейся в такт дыханию грудной клетке, а потом осторожно обходит Ло сбоку. На его спине еще один рисунок — такой же большой и размашистый, как будто Ло ни в чем не знает полумер. Охватить все это разом не достает восприятия, и Луффи делает по песку полный круг, заходя на повторный и вытаптывая там новый виток следов. — Что за ритуальные танцы? — Приоткрывает глаза Ло, когда чужая тень падает ему на лицо в третий раз, и Луффи останавливается перед ним, застигнутый врасплох. — Твои татуировки. Я не знал, что их столько, что они... — Он неопределенно крутит руками в воздухе, потому что говорить «завораживающие» не повернулся бы язык. — А есть еще? Глядя ему в глаза, Ло недвусмысленно качает коленями: — Проверить хочешь? — Да сдался ты мне, — фыркает Луффи и уносится к реке. Размашисто шагая, он заходит в воду, поднимая вокруг сотни брызг; бредет все дальше, преодолевая сопротивление окружающей его колени и бедра толщи, а потом отталкивается от мягкого дна и плывет, направляясь прочь от берега. Вокруг никого — ни лодок, ни отдыхающих — только покачивается на волнах небольшая белая чайка. Заметив ее, Луффи притормаживает, разглядывает какое-то время этот светлый силуэт и сворачивает в его сторону, аккуратно подбираясь ближе. Если наметить правильно путь, нырнуть, проплыв остаток под водой, и внезапно появиться рядом с чайкой, то ее удастся поймать. Он бы вернулся с ней на берег, гордо продемонстрировав добычу друзьям, и все бы удивлялись, гладили мокрые перья и делали кучу фоток, прежде чем выпустить птицу обратно, а Луффи в красках рассказывал и показывал, как ловил ее, и наконец-то немного отвлекся от образа сидящего на песке Ло. Чайка раскрывает глаза, оценивая торчащую над водой черноволосую голову, принимает ее в конце концов за нечто опасное и взлетает, по дуге забирая вверх. Вздохнув, Луффи переворачивается на спину и ложится на воду, раскинув в стороны руки и ноги и лениво шевеля ими, когда начинает погружаться. Отсюда все еще слышны голоса друзей, и можно разобрать, как Санджи начинает, что-то доказывать Зоро, а тот упорно не соглашается, убеждая его в обратном. Луффи думает, что, окажись на месте Ло Зоро, все было бы гораздо проще, не скатилось бы в эту тупую патовую неопределенность: они отлично ладят, у них схожие вкусы и потребности, и признаться в еще одной, занявшей нежданно мысли не составило бы труда. Но у Зоро уже есть с кем обмениваться подколами и снисходительно комментировать громкие заявления. Луффи понятия не имеет, что происходит между этими двумя, и насколько оно похоже на то, что происходит у него с Ло, и не имеет никакого желания разбираться, проводя параллели и аналогии: он только запутается, растеряв последние остатки понимания. Выбравшись на берег, он не сразу идет к разложенному под деревом пледу, какое-то время бродя по окрестностям, чтобы обсохнуть. Когда он все-таки возвращается, Робин уже занята нарезкой арбуза: остальные сгрудились вокруг, терпеливо наблюдая за действом и подставляя тарелки. Луффи пока не хочет холодного — после купания он достаточно освежился, и потому вытягивается на песке, с наслаждением подставляя тело палящим лучам. Он бы так и уснул здесь, как вдруг на живот шлепается что-то прохладное и вязкое, и чья-то ладонь размашисто проходится по коже, размазывая эту субстанцию до самой груди. — Эй, какого... — От неожиданности Луффи аж подскакивает и открывает глаза. Ло сидит рядом, держа в руках какой-то флакон: — На такой жаре не стоит валяться без солнцезащитного крема, — говорит он. — Все уже намазались. — Обойдусь и без этой ерунды, ничего со мной не случится, — Луффи садится, пытаясь оттереть уже начавший впитываться крем, но Ло тут же плюхает на плечи новую порцию: — Ты обгоришь через полчаса, а потом будешь ныть, что хочешь домой, и всем придется тащиться обратно. — Я вообще хоть раз ныл? — Луффи ищет, обо что бы вытереть остатки крема, в котором его практически искупали, и недовольно трясет руками. — И вот на хрена ты измазал меня этой липкой фигней? — Луффи, Ло прав — в середине дня солнце очень опасное, — вмешивается Нами. — Я бы и пятнадцать минут на таком не выдержала. И вообще, идем есть, иначе арбуза тебе не достанется. Арбуз немного примиряет его с действительностью. Выковыривая из мякоти мелкие блестящие семечки, Луффи все еще ощущает то прикосновение добравшейся до его тела ладони. Может, в правилах Ло проявлять заботу о самых бестолковых и бесполезных членах команды — тех, что запросто угробят себя, спекшись на солнце или наевшись какой-нибудь ядовитой дряни — ведь кто-то же должен за ними присматривать. Луффи на фиг не нужна его забота, но факт ее, факт этого короткого контакта мог бы сравниться по сладости с пачкающим губы арбузным соком, вот только дурацкий Ло и тут умудряется все испортить, как обычно сунув под нос свое превосходство. Он, наверное, даже не соображает, что делает, потому что, если бы знал — подозревал — не упустил бы возможности припомнить Луффи и это. Они как-то сразу начали в режиме хардкор, не давая друг другу спуску и не признавая чит-кодов, но не очень-то честно, когда только одному из вас в итоге прилетает дебафом. Знай Луффи, что так будет, он бы, ну, хотя бы попробовал вести себя иначе, дал бы тогда шанс — то ли себе, то ли Ло, он еще не решил. Весь этот расклад уже невозможно изменить и переиграть, начав заново: у Луффи нет ни единой идеи, как рассказать о своем желании и не быть посланным подальше. Странно приходить к кому-то спустя столько десятков ехидных фраз и подначек с предложением переспать — на месте Ло Луффи и сам не выкупил бы прикола. Поначалу он еще немного ждал, что его отпустит — как будто так срабатывало раньше — а теперь даже свыкся со всеми своими накатывающими ни с того ни с сего фантазиями, что регулярно приходят ночами. Луффи — натура увлекающаяся. Так повелось еще с детства, когда перепробовал едва ли не все бесплатные кружки и секции в школе, твердо убежденный, что это — дело всей его жизни. Он держался в каждом из них не больше полугода, теряя интерес к однотипным заданиям, в которых уже не находилось ничего нового, и вскоре с энтузиазмом принимался за следующее дело, очарованный его незнакомостью и непохожестью на прежние. Эта черта дожила с ним до института, только секции заменились людьми. Он умеет привлекать к себе внимание, смешными замечаниями комментируя лекции и вступая с преподавателями в споры, отчего занятия временами превращаются в тот еще стендап. Такие, как он, либо слывут в итоге местными дурачками, либо, если хорошо справляются с ролью, завоевывают симпатии большинства, и Луффи из вторых. У него много харизмы и искреннего, природного обаяния, которые не отрастить в театральном кружке или курсах по управлению массами — он просто не умеет быть другим. На это ведутся даже некоторые лекторы, спуская ему с рук то, за что отчитывают других, а девушки с потока одобрительно улыбаются ему, наблюдая очередное выступление. Луффи — общительный, и завести знакомства чуть ли не на всем факультете для него не составляет труда: не то чтобы близкие, но не дающие заскучать и позволяющие быть в курсе всех новостей. Когда некоторые из этих знакомств перерастают в заинтересованность другого рода, все решается довольно быстро. Луффи терпеть не может ходить вокруг да около и достаточно прямолинеен, чтобы заявить о своих желаниях как есть. Обычно ему не отказывают, иногда даже откровенно радуются, что он взял на себя смелость заговорить о такой неоднозначной теме сам, но первый же проведенный вместе раз дочиста стирает весь интерес, а подзуживающая изнутри неудовлетворенность растворяется и засыпает — до следующего эпизода, который случится уже с кем-то другим и никогда — с кем бы то ни было прежним. Иногда ему намекают, что не прочь повторить, но, получая отказы, принимают их без негатива — то ли он так хорош в переговорах, то ли тоже оказывался «случайным попутчиком», с кем можно разойтись приятелями, не требуя, не принуждая друг друга. Главное жизненное топливо Луффи — любопытство, и стоит ему выгореть, как двигатель его стремлений непременно начинает барахлить, гася весь запал и требуя подзаправки. Этих увлечений случилось не так уж и много: все-таки люди — не мастер-классы по рисованию и лепке из глины, чтобы без разбора равнять их между собой, но и этих нескольких повторений достаточно для вывода закономерности. Кроме девушек, в список затесался даже один парень, чего Луффи немного не ожидал от себя, но он не склонен к рефлексии и прочим отнимающим время глупостям, и действует по проверенному сценарию. Это немного отличается от всего, известного по прошлому опыту, но, пожалуй, все же не настолько, чтобы считаться чем-то уникальным — по крайней мере, если твоя роль в нем не менялась. Вот поэтому, оказавшись в своем идиотском противостоянии с Ло, Луффи знает: другого решения нет. Нет и не будет, как ни отвлекайся от мельтешащих в голове и регулярно перетряхивающих до основания мыслей, но действенный способ намертво заблокирован, стал таким с первых дней знакомства, когда притирались друг к другу, ища компромиссы, да так и не притерлись, забив и забыв. Луффи пробовал взять себя измором, надеялся, что его отпустит, но Ло никуда не девается из жизни, раздражая, доводя, заставляя делать назло и по-своему, чтобы не забывался, перпендикулярной плоскостью обрушиваясь на такую безмятежную прежде линию существования Луффи. И все еще продолжая быть значимым. Они ни разу не общались наедине, не гуляли вместе и не зависали у кого-то дома, что в общем-то неудивительно: исправно ходящий на работу Ло вряд ли сорвется куда-то среди дня лишь потому, что Луффи взбрело в голову прогуливать пары. Все, что знают они друг о друге, имеет фон: отношений, суждений, представлений друзей, без которых не обходилась ни одна встреча, но в одиночестве люди могут меняться. Луффи знает это по себе: дома, с дедушкой или Эйсом, он немного другой, и, возможно, пересекись они точно так же с Ло один на один, разобраться в нем получилось бы лучше. В конце концов, никто не мешал им просто поговорить. Идея эта, такая простая в своей очевидности, никогда почему-то не посещала Луффи, и он, осененный ею, быстро хватает со стола телефон, открывая мессенджер. Ло не добавлен в контакты, но точно есть в чате, который создали для общих сборов. Палец тыкает на нужную иконку, разворачивая чистое, новое полотно переписки, и уже поднявший на экране клавиатуру Луффи зависает, озадаченно рассматривая ее. Оказывается, он понятия не имеет, что собирается написать. По правилам хорошего тона стоило бы начать с чего-то простого и нейтрального, вроде «Как прошел день на работе?» или «А ты специально тренировался, чтобы стать таким занудным ушлепком, или само получилось?», но это все не то. В конце концов, не придумав ничего подходящего, Луффи просто кидает мем. «Предпочитаешь общаться наскальными изображениями? — Вскоре отвечает появившийся в сети Ло. — Ну, зная тебя, я не удивлен». «Этот мем! — Закатывает глаза Луффи. — Ты такой старый, что не шаришь за мемы?» «Я больше привык общаться словами, а не картинками. Может, тоже попробуешь?» — Он в состоянии сделать полосу препятствий даже из такой невинной вещи, как переписка. Луффи мрачно смотрит на телефон, прикидывает так и эдак, чем здесь ответить, но, как назло, ничего достойного не придумывается, и он сносит весь чат без следа, чтобы даже не думал никогда больше маячить перед глазами, напоминая об этом грандиозном провале. Он честно попытался найти подход, пришел с миром, готовый наладить контакт, хотя и не обязан стараться, но ублюдский Ло и тут умудрился все запороть. Луффи мог бы не приходить на вечерние посиделки совсем — дать себе передышку и время отвыкнуть, но с чего он должен жертвовать друзьями, если проблема вовсе не в нем. Каждый сам решает, где и с кем быть, и никто из оставшихся не посмел бы останавливать или изгонять кого-то: они ценят свободу выбора и свободу решать за себя. Луффи немного надеется, что однажды Ло догадается обо всем сам и свалит, перестав маячить перед глазами, но в глубине души он надеется совсем не на это. Ло цепляется к нему со своим морализаторством вовсе не каждый раз — было бы враньем утверждать, что им совершенно нечем заняться, кроме как изводить друг друга. Он заводит рассказы о себе, своей нынешней жизни, привычках и вкусах, которые жадно слушает Луффи в ожидании обнаружить среди них весомый и явный повод потерять к нему интерес, но там не находится ничего смехотворного, нелепого или жалкого, что отбило бы накрепко въевшееся в мысли желание. Когда Ло переключается на истории с работы, удержать внимание сложнее. Он занимается проектированием инженерных систем — вполне подходящее для его въедливости, аккуратности и дисциплинированности занятие — и, слушая поток незнакомых имен и терминов, в которых ничего не понимает, Луффи ощущает себя словно на лекции. В конце концов, однажды он со свойственной ему прямолинейностью заявляет, что пора бы Ло сменить тему, потому что никто здесь не разбирается во всех его чертежах и нормативах и не собирается становиться ни инженерным проектировщиком, ни проектным инженеровщиком. Ло тут же цепляется к последнему определению, утверждая, что такого слова нет, на что Луффи с горячей убежденностью доказывает, что оно есть — как минимум потому, что он его только что придумал. Они препираются добрых десять минут на потеху остальным: Зоро и Санджи, как водится, болеют «за разные команды», подбадривая одобрительными возгласами каждый «своего бойца», а когда Нами удается всех более-менее утихомирить, масла в огонь подливает Робин. Ни к кому конкретно не обращаясь, она с безмятежной улыбкой замечает, что язык — продукт творения человеческого разума, и только людям решать, каким следует ему быть, что Луффи принимает за аргумент в свою пользу, и все начинается заново. Не готовые ко второму раунду друзья быстро расползаются по домам, оставляя на лавочке лишь Нами и еще не отошедшего от своих возмущений Ло. — Это вообще нормально — быть таким? Он же совершенно неуправляемый. Прет как локомотив, и никто ему не указ. — Да уж, его сложно... сбить с пути, — дипломатично подбирает определение Нами, старательно сдерживая улыбку. Луффи — одна большая задача вагонетки, в которой нет параллельных путей и запасных исходов. Несется себе вперед по единственной проложенной колее, отключив тормоза. — Я вообще не понимаю, как с ним можно о чем-то договориться. Как с ним жить рядом, — продолжает Ло, и Нами чувствует себя заново попавшей в ту же самую сцену, что разворачивалась здесь какое-то время назад практически в тех же фразах и интонациях. — Ноооо? — Подытоживает Нами, изо всех сил сохраняя серьезность. Вместо ответа Ло чуть удивленно глядит в глаза, словно ждет, что ему помогут решить эту загадку, но ему не помогают, и он едва заметно вскидывает подбородок, после чего встает, предлагая расходиться по домам. Всю следующую неделю место под деревом пустует: у всех нашлись дела, и Луффи коротает вечера в одиночестве, предоставленный на время сам себе. Давно не видевшая дождя крона кажется немного потускневшей, поблекшей, но все так же исправно укрывает тенью пятачок земли во дворе и тихо шелестит листьями на ветру. Когда-то Луффи хотел затащить сюда и Эйса, но у того уже есть, к кому торопиться по вечерам и хлопать по плечу при встрече, спеша доверить им все то, что не всегда доверяет другим. Он никогда не приглашал Луффи с собой, словно бы желая разделить семью и дружбу, и поначалу это немного задевало, накладывая странную печать недостойности, стоило выйти за порог им обоим, но со временем Луффи понял и принял то, что пытался донести до него старший брат. Друзей каждый должен собрать вокруг себя сам, не кочуя от одних к другим неприкаянным, случайным балластом. Как-то в один из дней он все-таки устраивается на скамейке, хотя вечерняя темнота уже упала на город, а в небольшом дворе слишком мало фонарей, чтобы разогнать ее. Если бы он не улизнул из дома, дедушка бы точно нашел ему какую-нибудь работу, судя по тому, как энергично он копался в кладовке, но сегодня у Луффи не тот настрой. Впереди на тропинке возникает какой-то силуэт — даже странно, что кому-то еще не сидится дома, и Луффи приглядывается, замечая, что на него также смотрят в ответ и меняют курс. — Привет, — первым здоровается Ло, подходя ближе. — Привет, — кивает ему Луффи. Ло оглядывает пустое, не занятое никем пространство: — А где твои друзья? — Они и твои друзья вообще-то, — наставительно напоминает Луффи. — Робин уехала, у Зоро сегодня подработка, Нами учится, а Санджи празднует день рождения сестры, — быстро перечисляет он. — Точно, он же еще спрашивал, что можно ей подарить, — припоминает Ло. — А почему ты так поздно? — Задержался на работе — нужно было сделать правки, а о них сказали только под вечер. Луффи беспечно пожимает плечами, совсем не впечатленный этой старательностью: — Сделал бы завтра — твоя работа никуда не убежит, — он внимательно вглядывается в озаренное светом дальнего фонаря лицо Ло: — Или попросил бы других тебе помочь — ты же вон какой уставший. Кажется, Ло немного забавляет этот комментарий — уголки его губ приподнимаются и тут же возвращаются обратно. — Честно говоря, там некому мне помогать, да и в любом случае, задачу ведь дали мне. — Они такие бестолковые? — Округляет глаза Луффи. — Это плохо, когда некому помочь — иначе что делать, если ну никак не справляешься сам? Если бы Зоро не успевал со своей подработкой, я бы запросто ему помог. — Так уж вышло, что на своей должности я один — остальные просто не разберутся в моих чертежах. — О, так ты незаменимый, — понимает наконец Луффи и задумывается на пару секунд. — Но все равно, без отдыха ведь совсем не весело. И дни кажутся одним бесконечно длинным днем, в котором ничего не происходит. — Что ж, в чем-то ты и прав, — неожиданно соглашается Ло. Он так и продолжает стоять напротив, будто забыл, что возвращался домой, и они перекидываются фразами дальше, переключаясь на что-то другое, минута за минутой оставаясь рядом друг с другом. Раньше вокруг всегда словно бы были зрители, для которых и разворачивались все словесные схватки, но сегодня здесь ни души, некому оценивать и разнимать, и почему-то Луффи не хочется нарушать перемирие первым, как не хочется делать этого Ло. Стоит сделать выпад, и все ощущение момента, его размеренность и новизна разрушатся, возвращая к известному сценарию, в котором не осталось места любопытству. Луффи задает вопросы, о чем-то шутит, что-то механически отвечает, занятый больше проснувшимися так невовремя фантазиями, чем словами. Он рассеянно кивает, задерживаясь взглядом на ключицах и шее, хоть те и утонули в тени, до которой не добраться фонарям — ему нравится смотреть на Ло, быть рядом с Ло, находящимся здесь для него одного. — ...на чай. Луффи с усилием возвращает расплывшиеся мысли на место, выпрямляясь и собирая себя в кучу. Ло что-то сказал ему, что-то предложил, и теперь ждет реакции, а не затягивающейся паузы. — Какой чай? — Переспрашивает Луффи, чтобы выдать хоть что-то. — Какой захочешь. Горячий, холодный, с молоком, с сахаром или без, — это все еще мало о чем говорит, но лучше, чем ничего. — Ага, — соглашается Луффи. — Чай так чай. Ло разворачивается, направляясь к одному из домов, и если это не приглашение следовать за ним, то что? В подъезде ярко горят огни, а в квартире, спрятавшейся за открываемой ключом дверью, темнота. Она изгоняется щелчком выключателя, показывая небольшую прихожую, из которой можно попасть в кухню и единственную комнату — Ло уходит туда отнести вещи и тоже зажигает там свет, позволяя увидеть часть заправленной желто-серым покрывалом кровати. В доме чистота и порядок: нет ни забытых оберток от чего-нибудь вкусного, ни оставшейся в раковине посуды. Вместо люстры Ло включает в кухне спрятанную где-то на стене ленту подсветки, и та создает вокруг матовый, как кофе с молоком, полумрак. — Я думал, ты живешь с родителями. Или с девушкой, — замечает Луффи. В квартире совершенно не чувствуется чужого присутствия. — Как видишь, я уже достаточно взрослый, чтобы слезть с родительской шеи и содержать себя самостоятельно, — усмехается Ло. — А что касается отношений... глупо искать партнера, только чтобы разбавить свое одиночество. — Так значит, ты одинок? — Недоверчиво смотрит на него Луффи. — И был одинок с самого начала? — Это просто фигура речи, — Ло достает из холодильника тарелку с остатками вчерашнего ужина и ставит ее греться. Если он не хочет, из него слова не выбьешь — проверено не раз. Микроволновка размеренно гудит, вращая горкой лежащее в тарелке картофельное пюре. Опершись ладонями о стоящий позади стол, Луффи наблюдает за этим повторяющимся движением без начала и конца. Ло не любитель рассуждать о том, что чувствует, каким бы честным ни был во многом другом, но раз уж сегодня день откровений, почему бы не сделать ответный ход. — Знаешь, когда ты у нас появился, я думал, что надолго ты не останешься. — Не пришелся тебе по душе, — полувопросительно уточняет Ло. — Да нет же, — Луффи морщится, потому что его все же неправильно поняли. — Но ты как будто привык к другому. Я думал, ты скоро от нас устанешь. — Вроде как ты от меня? Напитанные сумраком кухни располагают к вкрадчивым разговорам по душам — для того, наверное, и придуманы, чтобы было где прятаться с этим от посторонних. На них нет места полуправде, а если не придумал, что сказать — подожди и дай себе время. — Ты меня бесил иногда — ну, мне так казалось. А на самом деле я тебя не понимаю — вот ни на столечко, — Луффи сближает большой и указательный пальцы для наглядности. — Бесит же обычно то, с чем хорошо знаком, иначе как можно понять, что оно действительно бесит. — Занятная философия. Не думал, что тебе вообще захочется в этом разбираться — люди не любят менять мнение, если уже построили его. Иначе кажется, что все, с чем ты жил раньше, превратилось в мусор. Луффи не видит тут никакой философии вообще, но Ло важно придумывать умные словечки про то, что его окружает. — И что? Это плохо, что ли — уметь передумывать? Какое-то время Ло молчит, наблюдая, как на пластиковой панели микроволновки меняются, идя к нулю, числа, и Луффи с легким нетерпением думает, что его обставил по важности ужин, но не может на это сердиться — кому охота рассуждать на пустой желудок. — С тех пор, как я тебя более-менее узнал, ты казался мне очень неправильным, — Луффи озадаченно приподнимает брови, но Ло, не замечая этого выражения, достает из запищавшей микроволновки еду. — Я пытался понять твою мотивацию быть таким, пытался прикинуть, что бы делал на твоем месте, но... у меня не получилось. Ты творишь что хочешь и не думаешь ни о последствиях, ни о том, что скажут другие. Ты должен был бы быть жутким эгоистом, но почему-то ты в него не вырос, и это тоже... кажется неправильным. — Я тебе не нравлюсь? — В лоб спрашивает Луффи, сам не зная, какой ответ его бы больше устроил. — Нет. — Нет — в смысле «да, не нравлюсь» или «нет, это не так»? — Да. — Да, которое второе «нет» или... аааа, черт, Ло, я запутался! — Я не могу подтвердить, что ты мне не нравишься, так понятнее? Видишь, мы не в состоянии понять друг друга в разговоре из четырех фраз, — качает головой Ло и достает из шкафа чашки. Он подходит к столу, на котором стоит у стены чайник, и тут бы Луффи посторониться, освободить место, но он упорно продолжает цепляться пальцами за согревшийся от тепла деревянный край, и Ло приходится подобраться ближе, почти прижаться, чтобы дотянуться до спрятанной так далеко позади кнопки. Скосив глаза, Луффи видит часть его шеи, пару крупных, тяжелых колец в мочке уха, обрамленного прядями темных волос. Наверное, Луффи не должен так делать: заставлять Ло испытывать неудобства, вынуждать его иметь с собой дело, но он не может перестать. А когда Ло включает чайник и подается назад, Луффи принимает решение. В конце концов, хуже уже не будет. Он обхватывает шею Ло руками и льнет к нему, приподнимаясь на носках и целуя в скулу, а сразу следом — в губы, ровно так, как хотел и представлял себе это десятки раз. Он практически готов получить после тычок в грудь и пару не самых приятных комментариев, но вместо этого чувствует сжимающиеся на своих плечах руки, и в этом немного растерянном жесте нет ни капли привычного превосходства. Луффи целуется с Ло, так и не сходя с места, зажатый между его телом и столом, на котором урчит закипающий чайник, а от запрокинутой головы уже начинает немного ныть шея, и тогда Ло, словно улавливая это, подсаживает Луффи на стол, позволяя оплести себя ногами и руками. Быть на одном уровне куда лучше — во всех смыслах, какие приходят на ум. Вокруг, по всей кухне, — теплый, домашний аромат еды, отчего столько раз казавшийся невыносимым человек теперь непроизвольно будет ассоциироваться с этим запахом, сделавшим его ближе. Луффи и сам размяк, как остывающее в тарелке картофельное пюре, он поддается, он куда более откровенен, чем в каждую из прошлых стычек, когда от души высказывал Ло все, что о нем думает — цена мыслей оказалась так не равна цене действий. Телефон в кармане шорт начинает вибрировать, скрывая звук поцелуев. Луффи надеется, что звонок оборвется, ведь нельзя же быть такими настырными, но кому-то во что бы то ни стало нужно с ним связаться. Он все-таки отстраняется от Ло, наскоро облизывает губы, и достает телефон, принимая вызов. — Да? — Он немного запыхался и старается выровнять голос, убрать из него эти глухо звучащие нотки, но уже знает, что провалился. — Ты там с девочкой, что ли? Я помешал в самый ответственный момент? — По одному короткому слову понимает все Эйс, ухмыляясь в трубку. — Вот какая тебе разница? — Все так же сидящий на столе Луффи чувствует, как Ло, забравшись под футболку, проводит пальцами по его пояснице, и эти прикосновения останутся между ними двумя, кто бы ни был здесь рядом на связи. — Да мне-то никакой, но дедушка требует тебя домой, — объясняет Эйс. — Ночевать положено дома — ну, ты помнишь. Он уже хотел тебя разыскивать, но я сказал, что позвоню сам. Брат молодец — готов принять первый удар на себя, избавив от переговоров с Гарпом, который все еще пытается приучить внуков к дисциплине. — Отвлеки его чем-нибудь, я буду минут через де... двадцать, — поправляет себя Луффи, но по оговорке и так ясно, как далеко от дома он находится, и брату не составит труда сделать те же выводы. — Будешь должен, — вместо прощания говорит Эйс и отключается. — Детское время вышло? — В своей обычной манере интересуется Ло, и вся магия разрушается. — Какого хрена ты подслушивал?! — От такого предательства Луффи аж не сразу попадает рукой в карман, убирая телефон. — Ты разговаривал у меня над ухом. Еще бы громкую связь включил. — Ну так ушел бы куда-нибудь отсюда! — Ничего, что я у себя дома? — Ло откровенно наслаждается всем, что видит и говорит, и Луффи, обнаружив, что до сих пор обнимает одной рукой его шею, наконец расцепляет объятия. — Да мне плевать, где ты — подождал бы в другой комнате! — Ты же в меня так вцепился, что было не оторвать. Все это, безусловно, правда, заставляющая теперь Луффи спрыгнуть со стола и унестись в прихожую, но придурочному Ло, конечно, весело, когда кого-то гонят домой, как малолетку, ведь он же не жил с Гарпом и не пробовал его переспорить. — И что, даже на чай не останешься? — Опершись рукой о дверной косяк, наблюдает за этими метаниями Ло. — Обойдусь без твоего чая, — надевающий кеды Луффи уверен, что тот сейчас пялится на его голую поясницу, и спешно одергивает футболку. — У меня есть разный: черный, зеленый, с жасмином и с фруктами... — Да я вообще больше какао люблю, — не дослушав, ставит его перед фактом Луффи и выскакивает за дверь. Дальше все остается без изменений. Ло не пишет и ни о чем не спрашивает, не ищет встреч, подкарауливая у дома, и выдай он что-нибудь подобное, Луффи однозначно бы подумал, что у того поехала крыша. Со стороны, для непосвященных, они ведут себя так же, как и всегда, разве что пререкаются и спорят поменьше, но мало ли у людей причин потерять интерес к прежним развлечениям? Если бы Ло полез хоть с одним напоминанием о том пропахшем картошкой вечере, Луффи бы его точно послал — все оно, слишком личное, полуслучившееся, упрятано пока подальше даже от себя самого, потому что возвращаться к нему надолго не хватает сил. У них с Ло будто бы образовалась некая скрытая общность, которую совершенно не планировал Луффи, и ему дают время освоиться в ней, не навязываясь, не требуя повторения. Возникает ощущение, что Ло как будто бы стал чуть мягче и проще, и взамен Луффи тоже смягчается там, где раньше бы стоял до конца. Оказывается, если Ло не перебивать, он может оказаться вполне интересным. Он вспоминает смешные случаи с учебы, когда они чуть ли не всей группой творили что попало; рассказывает о зданиях и материалах необычные факты, которые кажутся полнейшими выдумками, если не выслушать целиком. Ло объясняет, как в некоторых элементах высотных зданий создаются специальные пустоты для повышения прочности и защиты от вибраций, которые могли бы раскачать конструкцию. Он говорит, что ветер умеет дуть в обратную потоку сторону, создавая завихрения, отчего здания портятся быстрее. От него Луффи узнает, что закаленное стекло может удержать нагрузку еще несколько секунд после удара, что пригодится, если пытаешься убраться подальше от лопнувшего пола где-нибудь в торговом центре. Поведение веществ и материалов вообще способно удивить, если закопаться в эту тему поглубже. Так, например, если в некоторые из них медленно опускать палец, он погрузится в такое вещество, как в воду. Но если быстро и резко ударить по поверхности кулаком, тот встретится с твердым препятствием. Луффи слушает о таких чудесах, раскрыв рот, и шикает на каждого, кто мешает Ло дорассказать, а заодно сообщить, как можно создать такой материал в домашних условиях. Вернувшись в тот вечер к себе, Луффи приступает к экспериментам, изведя на них почти всю пачку найденного в кладовке крахмала. Первая порция не получилась, но найти идеальные пропорции с водой все же удается, и вскоре Луффи от души лупит рукой по текуче-вязкой жиже, подтверждающей, что Ло был прав. Эйс снимает это действо на видео, пророча брату Нобелевскую премию, а вышедший на шум дедушка какое-то время в замешательстве рассматривает заляпанный крахмалом и водой стол, а потом оставляет внуков развлекаться дальше, раз уж они нашли себе такой неожиданный способ расширять кругозор. В следующую встречу Луффи подсаживается поближе к Ло, тесня на скамейке уже устроившегося там Санджи, показывает результаты экспериментов, а взамен получает новую порцию историй. Не все в них просто, бывает, что вместо нормальных слов там начинают звучать одни лишь термины — увлекаясь, Ло часто «повышает уровень сложности», забывая, с кем имеет дело, но ему определенно приятно, когда его стремятся понять. Его дом — наискосок от дома Луффи, и, побывав там, тот примерно вычисляет нужные окна. Он иногда поглядывает на них, когда сидит в своей комнате за компьютером — отсюда они видны хуже, чем из кухни, но не бегать же туда каждый раз, когда хочешь убедиться, что Ло дома. Как-то раз, глядя на зажженные огоньки, Луффи не отводит от них взгляд дольше обычного, прикидывая что-то с самим собой, и тянется, в конце концов, к лежащему на краю стола телефону. «Ты дома?» — пишет он, с нуля начиная чат, в котором не осталось ни следа прежнего фейла. «Да», — приходит почти сразу лаконичный ответ, после которого Луффи набирает такое же короткое: «Я зайду». — Ты там что-то про чай говорил, — объявляет Луффи, когда ему открывают дверь, и Ло смотрит ему в глаза, соображая, к чему все это. — И какой тебе заварить? — Он приглашает за собой на кухню, где снова полумрак и горит все та же бледная, матовая подсветка. — Да без разницы. На твой выбор. Они оба знают, что дело вовсе не в чае, что если бы Луффи не было нужно, он бы не пришел, а если бы Ло не хотел — не впустил бы. — Я там кино смотрел. Погоди, надо выключить, — говорит он, возвращаясь в комнату, где лежит на серо-желтом покрывале отвернутый экраном к стене ноутбук. Он переставляется на стол, и туда же опускается прозрачная, темного стекла, чашка, над которой поднимается пар, а рядом ставится вторая такая же, и Луффи садится на кровать, осматривая место, в котором еще не был. — Меня отвлекли в прошлый раз. Может, продолжим? — С типичной своей прямолинейностью приглашающе смотрит он на Ло, чтобы не тратить зря время. Тот тянет Луффи к себе, целует, едва приоткрывая губы — примеряясь, аккуратно, уже распробовав и зная, что ждет, и потому желая распробовать иначе. Его тело такое же подтянутое и жилистое, как и руки — ощущается под ладонями как какая-то неустанно находящаяся в движении скульптура, и Луффи фиксируется на том, что находят подушечки пальцев, изучая мышцы, впадинки и бугорки позвонков. Он и сам не замечает, когда оказывается лежащим на кровати лицом к лицу с Ло, потому что они никак не могут отцепиться друг от друга, путаются в руках и ногах и накатывающем понемногу желании. Луффи трется пахом о чужой пах, уже представляя, предвкушая то, что произойдет минутами позже: то, как будет смотреть на оказавшееся под ним обнаженное тело, как принимающий его в себя Ло будет вздергивать подбородок, сильнее открываясь навстречу и комкая в пальцах ткань покрывала — полностью доверившийся, обменявший всю свою неприступность на готовность разделить до конца эту близость. Над стоящими на столе чашками больше не вьется пар, уснул ноутбук, а вместо мерного шума вентиляторов в комнате остается только звук учащенного жаркого дыхания да шорох одежды. Приподнявшись на руках, Ло нависает над Луффи, заставляя его перевернуться на спину, просовывает колено между сведенных ног, чтобы подобраться вплотную, и задирает футболку, оголяя живот. Когда его расстегнувшая молнию на шортах рука перемещается на поясницу и ниже, нетерпеливо начиная избавлять от одежды, до Луффи наконец доходит, чем конкретно собираются они тут заняться. — Так, стоп, — неожиданно четким и ясным для такого момента голосом говорит он и упирается руками в грудь Ло, отстраняя от себя. — Вообще-то я думал, все будет наоборот. Кажется, Ло не сразу соображает, чего от него хотят, почему вынуждают прерваться. Он моргает, задерживает взгляд на расстегнутых им же самим шортах и виднеющейся там полоске кожи. — Наоборот? — Уточняет он, потому что так и не придумал ничего лучше. — Ага, — повторять в третий раз одно и то же слово было бы перебором. — В смысле, что на моем месте будешь ты. — Я думал, что ты... хм, я не... Они все еще находятся в той же дурацкой позе — настоящая инсталляция современного художника, в которой едва ли ясен замысел творца. Ло выходит из замешательства первым. Аккуратно переставляя колени, он перебирается вбок и принимается застегивать джинсы, не нависая больше над Луффи и не мешая ему привести себя в порядок. Ясно давая понять, что продолжения не будет. — Я обычно с девчонками как-то, — поясняет Луффи, садясь на пружинистом матрасе и старясь придать голосу непринужденности, чтобы разрядить обстановку. — Ни разу на их месте не был — не тянуло даже, знаешь? Непринужденность ни черта не выходит, потому что разве можно вот так с ходу забыть, что тебя обломали в самый неподходящий момент и это ваша общая промашка. — Да, ты прав, — глядя чуть в сторону, кивает Ло. — Нам стоило обсудить это заранее. Мало у кого получилось бы еще сильнее испортить ситуацию, но, видимо, у него талант. — Обсудить? — Разворачивается к нему Луффи. — Что еще нам надо было сделать? Может, придумать план, карту нарисовать или расчеты сделать? — Не умничай, а? У тебя все равно плохо получается. — Ну так придумал бы хорошо! Ты же такой специалист. — А с тобой бесполезно что-то придумывать — ты же потом все вывернешь по-своему! — Ну давай, еще скажи, это я виноват, что с тобой даже потрахаться невозможно, — взмахивает руками Луффи, отвлеченно подмечая, что все-таки хорошо, что они не успели раздеться, ведь нет ничего нелепее, чем ругаться голыми. — Я ни с кем не попадаю в идиотские ситуации! По крайней мере, не в таком количестве, — защищается Ло, и это верный признак того, что он тоже немного... выбит из равновесия, раз выглядит раздосадованным и смущенным одновременно. — Да откуда я мог знать, что ты такой?! — Такой — это какой, интересно?! Не находя подходящих слов, Луффи спрыгивает с кровати, игнорируя последний вопрос: — Ладно, все, я пошел отсюда — чего мне тут с тобой делать. — Дедушке привет, — доносится ему вслед. Два полуслучившихся раза, это, считай, один настоящий — тот самый, после которого все бы по старой традиции и закончилось, перестав отвлекать дурацкими фантазиями, когда не до них, но Луффи не успевает примерить эту мысль, приведя ее к какому-то порядку, или хотя бы поставить на паузу, потому что Санджи и Зоро вдруг ругаются в хлам, начав лично и закончив в чате. Луффи тогда немного задержался, придя к друзьям, когда сцена была уже в самом разгаре, а все орали, разнимали и успокаивали этих двоих. Конечно, они регулярно выясняли отношения, но кто же мог подумать, что в этот раз все будет настолько серьезно. Они не успокоились, даже разойдясь по домам, и к утру чат пестрел какими-то бессвязными ругательствами, закончившимися только, когда Ло сказал обоим переместить это все в личку и не засорять беседу. С тех пор чат молчит. Луффи пробовал кидать туда смешные картинки или фотки, которые он делает по пути на учебу, но за окном автобуса редко увидишь что-то по-настоящему интересное, а на картинках появляются лишь вежливые реакции Робин. Зоро и Санджи умели поддерживать атмосферу, писали какую-то веселую ерунду, комментируя увиденное, и заражали этим остальных. Никто не пытается их помирить: ссоры — это такое дело, которое не отдать на исправление даже друзьям, а решение для них не списать, как домашку, но все немного подавлены и не знают, что делать. Они больше не собираются под деревом и не зовут туда друг друга: если уж звать, то всех, но двое из этих всех теперь несовместимы, невозможны рядом, а значит, только оставшимся выбирать, кого видеть сегодня возле себя, а кого оставлять за бортом. Они не готовы, отказываются брать на себя эту ненужную, неправильную ответственность, после которой так неловко было бы смотреть друг другу в глаза. Внезапно у Луффи освобождается уйма свободного времени — он даже не ожидал, что его окажется столько и что время это нужно теперь куда-то потратить. Он лениво листает конспекты, делает кое-какие из заданий, которые раньше всегда откладывал на потом, пару раз готовит ужин, впечатляя этим дедушку и брата, но дела, как ни странно, не приносят должного эффекта занятости. Когда в один из вечеров Луффи оказывается на пороге квартиры Ло, звоня в дверь, он даже не уверен, что ему откроют: в прошлый раз он хотя бы написал, предупредив, а теперь решил обойтись и без этого. — Давно ты не заглядывал, — говорит, впуская его в квартиру, Ло. Так, будто хождение по гостям — их личная традиция, а не пара случайных совпадений, но это куда лучше, чем многое другое, что мог бы сказать он взамен. — Я пришел... — подходящий предлог не придумывается так с ходу, ведь все достойные поводы уже потрачены в прошлые разы. — Я пришел просто так. Похоже, Ло устраивает это объяснение. Возможность быть тем, к кому приходят «просто так», вообще-то говорит о многом. Он снова заваривает чай, сунув Луффи под нос несколько упаковок на выбор, и тот послушно вдыхает их травянисто-фруктовые запахи, выбирая наиболее вкусный. В комнате Ло не изменилось ничего, — кажется, даже покрывало застелено точно так же, — и Луффи садится на него, не выпуская из рук чашку. — Почему они все время ссорятся? — Нет нужды уточнять, о ком речь. — Они же ругаются из-за какой-то фигни, про которую сами не вспомнят через пару месяцев. — Иногда дружба бывает сложной, — неожиданно серьезно отвечает Ло. — Особенно, если вы очень разные. — Значит, у некоторых нет шансов? Если они, ну, совсем уж разные. — Это уж им самим решать: стоит ли человек того, чтобы разобраться в нем дальше стереотипов. А еще, знаешь, тяжело быть искренним с тем, в ком прежде видел только противника. Для этого нужно немало смелости. — Разве это так страшно — признаться, что немного передумал? — Страшно не это — страшно сделать первый шаг. Проще продолжить жить, как привык. — Сколько сложностей, — качает головой Луффи. — Опять я тебя не понимаю. Какое-то время Ло молчит: то ли не хочет продолжать эту тему, то ли задумался о своем, будто забыв о присутствии гостя, но потом вдруг неожиданно продолжает: — Люди боятся показывать настоящих себя, потому что боятся, что им сделают больно в ответ. А кому же охота, чтобы ему делали больно. — Пффф, — фыркает Луффи — он решительно не согласен с этими сентиментальностями. — Ерунда какая-то. Я говорю то, что думаю — чем меньше тайн, тем проще жить, и никто до тебя не докапывается. — Я сказал «показывать», а не «говорить», — Ло не то чтобы удивлен этой реакцией. — Но прятаться за пренебрежением действительно проще, когда опасаешься, что об твою внезапную доброту вытерли бы ноги. Уходя в тот вечер домой, Луффи не мог выкинуть из головы ощущение, что они с Ло говорили не совсем о поссорившихся друзьях. Пару дней спустя он повторяет свой визит, и его снова пускают, угощая неизменным чаем и слушая последние новости. Это стало входить в привычку — проводить вечера с Ло один на один. Вечера, в которых некому было бы разнять и утихомирить, но они как-то умудряются справляться сами; вечера, когда слишком рано пришедшего Луффи отправляют помогать с ужином, к которому он иногда притаскивает с собой из дома что-нибудь вкусное; вечера, складывающиеся из разговоров и громких словесных баталий, но закончить их становится легче, чем раньше. Причина, что привела когда-то Луффи в этот дом, не рассеялась до конца, все еще оставаясь с ним где-то глубоко внутри, но ее значимость померкла и стихла, замененная более новым, непривычным желанием разобраться в Ло до конца. Они обычно устраиваются рядом на кровати, словно лучшие друзья; грызут крекеры, поочередно запуская руки в лежащий между ними пакет; задают друг другу вопросы — серьезные и не очень — от которых уходят в сторону, прыгая с одного на другое, потому что у Луффи в голове всегда масса идей, а Ло больше не тянет высмеивать их, называя детскими. Может быть, именно этот их новый статус, названия которому не знают и они сами, подбивает Луффи однажды спросить: — Когда я тебя там поцеловал, — кивок в сторону кухни, — и ты согласился — это что вообще было? — А надо было дать тебе по морде и выставить прочь? Учту на следующий раз, — Ло — сама невозмутимость, но Луффи не так-то просто сбить с толку. — Вот только не говори, что случайно передумал в моменте. Если ты вдруг передумываешь, значит... значит, это не вдруг! Ло вытаскивает из пачки рисовый крекер, разламывает его, стараясь аккуратно разделить на две равные части, но тот все равно трескается зигзагом, нарушая симметрию, и оба кусочка летят обратно в пакет. — В тебе постоянно были какие-то противоречия, которые невозможно было исправить, а смириться с ними не получалось у меня. Но почему-то, даже с ними, у тебя получалось оставаться невероятно обаятельным. Тебя все время так много, когда ты рядом, что это не получается игнорировать. Если разложить все, что в тебе есть, на составляющие, там не будет ничего особенного — ты даже не мой типаж — но оно почему-то цепляет. Возможно, я все надеялся найти в тебе что-нибудь по-настоящему раздражающее и неприятное и закрыть этот вопрос, но оно так и не находилось. — Нами сказала, у меня нет шансов, — припоминает Луффи пересказанный подругой небольшой разговор. — Насчет чего? — Не сразу понимает Ло. — Насчет тебя. Черт, умеешь же ты шифроваться, — качает головой Луффи и шутливо тыкает его кулаком в плечо. — Я однажды сказал, что считаю тебя неправильным. Честно говоря, мне хотелось тебя изменить — сделать более обычным, таким, каким, по моему представлению, должен быть каждый. Но, пожалуй, в этом больше нет смысла. — Почему? Я стал обычным? — Луффи оглядывает себя в поисках подтверждения этих слов и зачем-то лезет в карманы. — Нет, ты остался прежним. Изменился я. Ты перестал быть для меня неправильным со всеми этими своими сумасшедшими представлениями о мире и людях — почему бы не позволить им просто быть? Как я успел убедиться, нашему с тобой общению они не так уж и мешают, — Ло — не мастер откровений, но интонации его голоса хранят в себе то, чему не нашлось места в словах. — Ты такой ужасный зануда. Вечно придумываешь какие-то специальные церемонии для того, что можно объяснить парой слов. Но это вовсе не плохо, — широко улыбается в ответ Луффи. А еще через пару дней оживает опустившийся далеко в низ списка чат, напоминая о себе сообщением как ни в чем не бывало пишущего Зоро: «А чего это все притихли? Мы уже сто лет не собирались — давайте, вылезайте во двор». «Тогда захвати чего-нибудь выпить — я же знаю, у тебя осталось с прошлого раза, — отзывается на его предложение Санджи. — Закуски с меня». Они тут же начинают решать, сколько бутылок сидра взять и не принести ли чего покрепче, зовут и торопят остальных — так, будто и не было этого месяца тишины, будто в последний раз они разбегались по домам только вчера — и это оказывается самым лучшим и самым правильным, что могли они сделать. Друзья спешат к дереву с разных концов двора, машут еще издалека и долго обнимаются, сгрузив пакеты на лавочку — те, кто виделись давно и совсем недавно. Они наперебой делятся новостями, не помня толком, кому и что рассказывали поодиночке, передают друг другу свертки с едой, замечая, что Санджи стал готовить еще вкуснее, хотя, казалось бы, и так достиг совершенства. С этим соглашается даже Зоро, с довольным видом утверждающий, что Санджи еще прославится на весь мир, открыв собственный ресторан, и его слова звучат как искренняя, чистая правда. Луффи не знает, что произошло между ними за эти дни, да оно и неважно. Важно, что сегодня его друзья опять вместе, а все распри забыты; что Робин зовет поиграть в выходные в волейбол («Как обычно три на три»); что невыносимое однообразие последних недель закончилось, сделав эмоции ярче, а смех громче. Сегодня они вшестером ужасно шумные, и поздно вечером кто-то, высовываясь из распахнутого окна, просит их угомониться и иметь совесть, а Санджи и Зоро выступают неожиданно единым фронтом в этой перепалке с соседом, выходя из нее победителями, хотя Нами все-таки просит их быть потише. Она и Ло несколько раз предлагают расходиться, придумывая тому какие-то логичные и рациональные причины, но им суют бутылки с остатками газировки и тянут за руки, усаживая на место, так что они раз за разом остаются «еще на чуть-чуть». Все отправляются по домам уже после полуночи, когда световые квадратики в соседних домах почти полностью погасли и начала холодить плечи ночная прохлада. У кого-то завтра дела, а кто-то просто хочет выспаться, посмеиваясь и отрицательно мотая головой на предложение Луффи остаться. Внутри него все еще слишком много энергии, не выкипевшей за вечер радости, у которой вкус виноградной газировки, ощущение прижимающегося плеча Ло и чего-то случайно потерянного, но вернувшегося наконец на место. Луффи совсем не тянет домой — он знает, что не уснет быстро — и вместо этого он следует за Ло, привычной уже дорогой добираясь до нужной двери. Они вместе заходят в подъезд и вместе поднимаются на этаж в старом, дребезжащем лифте. Уже в квартире Луффи обнаруживает, что в его руках — пустая бутылка из-под воды, которую он забыл выкинуть по пути, и он наконец отправляет ее в мусорку. — Здорово, что они помирились, правда? — Бесцеремонно плюхается он на кровать, утягивая за собой оказавшегося рядом Ло. — Думаю, они решили свои внутренние разногласия, — кивает тот, позволяя обнимать себя за шею и не отстраняясь. — А ты, я смотрю, теперь до утра не успокоишься? Так за них переживал? — Представляешь, как грустно было бы, если бы всего сегодняшнего не было? Ни у нас, ни у них. Луффи тормошит Ло, обнимает крепче, лохматя волосы и улыбаясь во весь рот: ему нужен кто-то, способный пережить с ним всю эту массу эмоций — нет, не кто-то, а именно Ло. После газировки его губы тоже оказываются сладкими — дурацкая метафора, но иногда и ей найдется место в жизни, если подгадать момент. Его ладони ложатся на скулы и немного щекочут кожу кончиками пальцев, вслепую скользящих по ставшим знакомыми линиям. Луффи прикрывает глаза, отдаваясь этим ощущениям, утыкается носом в чужую щеку, чувствуя ее тепло, и целует еще. — Послушай, если ты не хочешь... — бормочет Ло, когда с него стаскивают футболку, приникая губами к ключицам, под которыми змеятся темные линии покрывающих грудь узоров. Их так редко позволено видеть кому-то, словно он нарочно припрятал их для особых случаев. — ...если ты сомневаешься и не готов... — заглядывает он Луффи в глаза, когда тот раздевается следом. Одежда летит на стол и накрывает собой ноутбук вместе с лежащими рядом телефонами. — ...не буду же я тебя заставлять... — сбивчиво выдыхает Ло, пока Луффи справляется с пряжкой его ремня и расстегивает джинсы. Теряясь и не успевая за этим напором, он вдруг становится как никогда разговорчивым, наверняка спешно придумывая новый план, ведь план должен быть на все случаи жизни, но сегодня старые привычки будут только мешать. — Ло, — останавливает поток его болтовни Луффи. — Помолчи уже, а? — И, потянув его на себя, откидывается на кровать. Где-то под головой мешает подушка, которую удается, не отрываясь друг от друга, тоже отправить на стол. Ло что-то шепчет на ухо, касается языком чувствительной точки за ним, о существовании которой Луффи и не подозревал; он опускается ниже, цепочкой поцелуев на теле создавая одному ему известный рисунок; прижимает всем весом к постели, давая прочувствовать, узнать себя до конца. Он до невозможности неспешен в каждом своем движении и намерении, ласкает и дразнит одновременно, наперечет зная все слабости, так что подающийся вслед за движениями его рук Луффи едва ли может терпеть. Он привык задавать иной темп, привык обладать контролем, и сегодня, лишенный его, он становится кем-то другим и новым, но условности и шаблоны совсем не важны — ведь у него было так много времени, чтобы в этом признаться. — Давай быстрее уже, — не то просит, не то требует Луффи, не зная, как объяснить то, что с ним происходит, но движения языка вдруг останавливаются, и Ло, перехватывая его взгляд, с усмешкой в голосе произносит: — Торопишься куда-то? Он возвращается к тому, на чем прервался, точно зная, как сделать хорошо — навзничь лежащий под ним Луффи вздрагивает, теряется от собственных реакций и собственных чувств. В Ло нет ни хрупкости, ни плавности жестов: он угловатый, напористый и резкий, задевающий выступами тазовых костей низ живота Луффи, но это сходство, вся его закономерная суть, только будоражит сильнее. С ним совсем не так, как с другими и прежними: новизна ощущений, всего того, что случится вот-вот, сбивает с толку, когда распластавшийся на кровати Луффи позволяет подхватить себя под колени и вскинуть их выше. Его дыхание сбивается, когда Ло входит в него первым неглубоким толчком, и все растущая между ними откровенность наконец обретает свою последнюю грань. Луффи ерзает под ним, задевает коленями бока — он все еще не привык до конца, всех его реакций и желаний слишком много для них двоих, но Ло откуда-то знает, что с ними делать. Он двигает бедрами, проникая глубже, размеренно скользит назад — не спеша, находя нужный темп, от которого накатывает, лишая сил, непривычная расслабленность, и Луффи поддается ей, запрокидывая голову и облизывая пересохшие губы. Когда они с Ло все-таки падают на матрас, вымотанные и наполняющие комнату учащенным дыханием, и откатываются друг от друга на разные стороны кровати, стоит глубокая ночь, а из приоткрытого окна не доносится даже шум машин. На теле Луффи так много отпечатков Ло: невидимые следы касаний ладоней, жар его кожи и подсохшая на внутренней стороне бедер слюна, и пора бы отправиться в душ приводить себя в порядок, но вместо этого он дает себе еще пару ленивых, неспешных минут, прежде чем наконец подняться с постели. Когда он просыпается, комната затоплена солнечным светом, осторожно подступающим к кровати и уже начавшим карабкаться по одеялу. Приоткрыв глаз, Луффи не сразу понимает, где находится и почему вокруг чужие, незнакомые вещи вместо шкафа с висящей на ручке майкой. Он потирает веки, осматриваясь по сторонам, и встряхнувшаяся ото сна память наконец запускается на полную. Отвернувшийся к стене Ло спит. Его лица не видно, только торчат на затылке смешно взлохматившиеся волосы, и едва заметно движется в такт дыханию спина. Луффи протягивает было руку, чтобы пригладить одну особенно забавную прядку, но останавливает себя на полпути и тихо ложится на место. Он мог бы уйти прямо сейчас. Быстро собраться, натягивая валяющиеся на столе футболку и шорты, бесшумно выбраться в прихожую и негромко хлопнуть дверью, закрывая ее за собой — по большому счету, его ничего здесь не держит, и Ло, наверное, будет спать еще очень долго и будет хотеть тишины. Прежде Луффи всегда уходил. Он не любил долгих послесловий и того, как пытались его обнимать, прижимаясь всем телом, когда они, уставшие, но довольные, еще валялись с кем-нибудь на диване, разделяя на двоих тишину. Это оказывалось совершенно лишним, мешало и стесняло, напоминая сцены из дурацких фильмов, в которых Луффи совершенно не хотелось оказываться главным героем. Он знал, что больше не придет в тот дом, даже если его будут настойчиво звать, даже если спустя пару недель напишут, заводя разговор — так, как никогда не заводили прежде. Его интерес, его потребность находиться там имели очень короткий срок жизни — кто их знает, откуда и почему получились такими, но себя не переделать. Луффи съезжает щекой по подушке, находя уголок попрохладнее. Ло не лез с объятиями, когда ночью они, наконец погасив свет, устроились каждый на своей половине кровати; не донимал задушевными разговорами — пустыми и такими предсказуемыми, будто их списывали слово в слово. Мелочи, которых всегда не хватало, и так странно найти их вдруг в том, от чьего имени закатывал глаза еще пару месяцев назад. Но дело, конечно, совсем в другом. У Луффи нет никаких причин продолжать оставаться здесь, плавая в полудреме из накативших ни с чего воспоминаний, лежа на самом краю узковатой для двоих постели и слушая мерное дыхание позади, но весь его отработанный, давно казавшийся частью натуры рефлекс дает сбой. Нет, не сейчас, не сегодня — он критической массой накапливался по чуть-чуть все прошлые дни, пока Луффи не замечал, открывая новую сторону своего увлечения и незаметно привязываясь, а к нему привязывались в ответ вопреки всякой логике и здравому смыслу. Но, кажется, в этот раз Ло совсем не против добавить в свою жизнь немного абсурдности. А Луффи больше не хочется убегать. Сонные мысли встряхивает внезапным и неожиданным осознанием — он же не ночевал дома! Резко садясь, он ищет среди кучи вещей на столе телефон, торопливо смахивая уведомления и принимаясь листать чаты. Дедушка на удивление молчит, хотя это еще ничего не значит, и, возможно, Луффи ждет дома долгая и обстоятельная головомойка на тему того, как пропадать на всю ночь, не предупредив и не появляясь в сети. Глаз цепляется за новые сообщения в переписке с братом, которые Луффи, не читая, проматывает и принимается строчить: «Я не видел, что ты мне писал! Правда, не видел, я же всегда отвечаю, когда вижу, ты знаешь». «О, так тебя все-таки не похитили инопланетяне. А я уже надеялся занять твою комнату — она мне всегда больше нравилась», — Эйс настроен миролюбиво и пишет свою обычную чепуху, но это тоже еще ничего не значит и не говорит о настроениях дома. «Дедушка уже проснулся? Скажи ему, что я спал всю ночь дома, а утром ушел на пробежку, — Луффи вообще не имеет тяги к спорту и сам понимает, что идея так себе. — Или что мне срочно стало нужно на учебу. В общем, придумай что-нибудь, пожалуйста! Я уже совсем скоро приду, честное слово». «Спокойно, не дергайся ты так, я тебя еще вчера отмазал, — Эйс сопровождает сообщение самодовольным смайликом. — Головомойки не будет. Но имей в виду, что впрягаться так каждый раз я не подписывался». «Ооо, ты лучший, реально!» — Луффи не может поверить своей удаче и тому, что у него такой замечательный, предусмотрительный брат, по доброте душевной готовый сделать его жизнь немного проще. «Сам от себя в восторге», — соглашается Эйс так, что и не понять, насколько он всерьез, а парой секунд спустя присылает следом: «С девочкой своей познакомишь?» Не двигаясь с места, Луффи оглядывается через плечо: Ло так и не поменял позы, продолжая спать и выставив из-под сползшего одеяла плечо, а тронувший скулу солнечный луч вспыхивает ярким отблеском на золотых полукружьях серег и высвечивает рыжеватым кончики черных волос. «Ага, — с тихим смешком набирает Луффи в ждущем его окне переписки ответ. — Обязательно познакомлю».