Together together in death

Солнце в оковах Роппонги. Альтернативная реальность «Что, если...» во вселенной «Токийских мстителей».       Пролог. Золотая клетка подсолнуха       Её звали Химавари. Имя, означающее «подсолнух», казалось пророчеством, щедро оплаченным природой: улыбчивая, светлая, несущая тепло, она росла живым воплощением врождённого, чистого каваи-обаяния. Её жизнь, по всем законам девичьих грёз, должна была стать триумфальным шествием по глянцевым подиумам Токио под аккомпанемент фотовспышек.       На съёмках четырнадцатилетняя модель чувствовала себя как рыба в воде, одаривая объективы искренней, солнечной непосредственностью. Смышлёная, лёгкая на подъём, удивительно изящная и высокая для японки — фотографы пророчили ей великое будущее. Но судьба распорядилась иначе, превратив её мир в роскошную цитадель, из которой невозможно сбежать.       Роковая встреча произошла, когда Химавари исполнилось шестнадцать. Зайдя после очередной фотосессии в тихий магазинчик на окраине Роппонги, она случайно столкнулась взглядом с Раном Хайтани. В Токио каждый подросток знал, какая леденящая кровь слава тянется за этими братьями. В тот миг у неё перехватило дыхание от первобытного страха. Чистая, открытая правда, горевшая в её глазах, и внутренний стержень, который невозможно было не заметить за девичьим кокетством, мгновенно приковали к ней внимание криминального гения.       Чуть позже к нему присоединился и младший брат, Риндо. Для них двоих Химавари стала редчайшим трофеем, уникальным солнцем, которое они решили присвоить себе, не считаясь с её волей. Они просто не умели любить иначе — их одержимость требовала тотального контроля и глухих стен.       В романах часто пишут о юных девах, теряющих голову от опасных мужчин. В реальности Химавари не было места романтике. Она открыто презирала братьев, кричала, что между ними — непреодолимая пропасть, и обвиняла их в разрушении её юности. Однако Хайтани, наделённые абсолютной властью в подпольном мире, лишь снисходительно улыбались в ответ, принимая её ледяной отпор за детские капризы. Изолировав девушку от любящих родителей — которых они хитростью заставили поверить, что с дочерью всё в порядке, — братья лишили её свободы, превратив её жизнь в череду обязанностей, к которым она не была готова ни морально, ни физически.       Сначала Сато стала женой Рана, и в семнадцать лет забеременела от него. Пока её сверстницы сдавали экзамены, она вынашивала ребёнка от человека, которого боялась. Ран окружал её немыслимой роскошью и лучшими врачами, но для неё это оставалось «позолоченной тюрьмой». Всего через год история повторилась, но уже с Риндо, который, заворожённый её непокорностью, разделил с братом этот «трофей». В восемнадцать лет Химавари стала матерью двоих детей от двух самых опасных людей Токио.       Та солнечная девочка осталась в прошлой жизни; её дети стали единственным смыслом существования. Братья Хайтани искренне верили, что спасли её от «серой жизни» и подарили весь мир, маскируя абсолютный эгоизм под маской безграничной заботы.

Глава 1. Столкновение двух реальностей

      Эта реальность была пиком трагедии Химавари. В моменты вынужденной близости она полностью отстранялась физически, улетая мыслями далеко за пределы пентхауса. Вглядываясь в потолок, она оплакивала разрушенную жизнь, подиумы и свободу. Для неё это не было актом любви — лишь моментом окончательной потери контроля над собственным телом. Она чувствовала себя запертой птицей, принцессой, чьи дети унаследуют её черты, но чья собственная жизнь поставлена на мучительную паузу.       Ран же, как законченный эгоист, воспринимал происходящее зеркально наоборот. Он не считал себя тираном. В его понимании он обеспечивал её безопасностью и безупречным статусом. Он был зациклен на её уникальной красоте, веря, что со временем она «привыкнет» и оценит его щедрость. Это была абсолютная слепота мужчины, привыкшего получать всё по щелчку пальцев.       Понимая, что против подготовленных бойцов «Бонтен» у неё нет шансов в физической драке, Химавари использовала единственное доступное ей оружие — свой интеллект и утончённое психологическое сопротивление.       Остроту её интуиции и несгибаемую волю братьям пришлось признать. Однажды, когда Риндо в порыве ярости перешёл черту и ударил её, Химавари применила самое тяжёлое для него наказание — тотальный бойкот. Целая неделя абсолютного, ледяного молчания ударила по младшему Хайтани сильнее любого кулака. В доме, где всё решила сила, её тишина оказалась оглушительной. Риндо, привыкший к страху окружающих, обнаружил, что Химавари не сломалась, а просто вычеркнула его из своего пространства.       Извинения братьев всегда были неуклюжими и грубыми, но по-своему искренними: слишком гордый для слова «прости», Риндо мог молча швырнуть ей на колени дорогую вещь или принести то, о чём она давно просила, буркнув, что, мол, «ладно, замяли, хватит ходить как призрак». Для Химавари это была победа — она очертила грань, за которую им ступать запрещено. Она филигранно балансировала над пропастью, зная, когда можно надавить, а когда стоит остановиться, чтобы не вызвать настоящую вспышку их разрушительного гнева.

Часть 2. Танец Чёрного Лебедя: Солнце в оковах Роппонги

      В огромной зеркальной гостиной пентхауса, где каждый предмет интерьера кричал о баснословном богатстве, пахло дорогим парфюмом, терпким табаком и затаённой, звенящей яростью. Химавари стояла напротив братьев Хайтани. Ей только что исполнилось девятнадцать, но её лицо, сохранившее девичью миловидность, сейчас было бледным, как мрамор. Её глаза-подсолнухи горели чистым, неразбавленным презрением.       — Я ненавижу вас, — выдохнула она, и этот тихий, надломленный голос, прозвучавший на удивление по-детски из-за её природной интонации, нёс в себе пугающую серьёзность. — Каждую секунду, проведённую в этом доме, каждую вещь, которую вы мне покупаете, я ненавижу. Вы сломали мою жизнь.       Ран Хайтани, лениво раскинувшись в кресле и подперев подбородок рукой, смотрел на неё сквозь ресницы. В его тёмных глазах не было ни капли раскаяния. Её гнев, её хрупкое, но яростное сопротивление не отталкивали его — они привязывали его к ней намертво, разжигая внутри первобытный огонь.       От этого контраста её врождённого каваи-образа и ледяного отпора у него буквально темнело в глазах. Чем сильнее она сопротивлялась, тем глубже они увязали в этой одержимости. В его опустошённой душе безмолвно вторило эхо о том, что если это больше не может его тронуть, если это больше не заставляет его сердце трепетать, то, возможно, он мёртв. Но она — трогала. Она заставляла его мёртвое сердце биться.       — А я люблю тебя, милая, — мягко, с едва заметной бархатной ухмылкой ответил Ран, смакуя каждое слово. Его не волновало, что её любовь была вынужденной. Главное — она принадлежала им.       Риндо, сидевший на краю стола и хмуро перебиравший чётки, лишь сильнее сжал зубы. Его одержимость была более приземлённой, тяжёлой. Он молча впитывал её ярость, готовый терпеть любые проклятия, лишь бы это солнце светило исключительно для них.

Глава 3. Бессилие лепестков

      Химавари не выдержала этой удушающей уверенности. Внутри неё словно оборвалась струна. Сорвавшись с места, она подлетела к Рану, ведомая лишь отчаянием. Она замахнулась, нанося по его широкой груди короткие, слабые удары своими изящными кулачками. Для профессионального бойца эти удары были не сильнее капель дождя. Ран даже не шелохнулся. Он лениво, почти грациозно поймал её тонкие запястья одной рукой, блокируя движения, а второй — собственническим, но поразительно аккуратным движением притянул её обмякшее тело к себе.       — Ш-ш-ш, тише, подсолнух, — прошептал он ей куда-то в волосы, вдыхая её сладкий аромат. Химавари замерла, тяжело дыша и уткнувшись лбом в его плечо от бессилия. Она ненавидела то, насколько он был сильнее.       Ран бережно, словно держал хрупкую фарфоровую статуэтку, обнял её со спины и запечатлел на её лбу медленный, почти благоговейный поцелуй. В этот момент она чувствовала себя чёрным лебедем, чьи крылья были безжалостно подрезаны золотыми ножницами. В её мыслях крутилось, что, возможно, именно так она и умрёт своей первой смертью и что этот момент происходит прямо сейчас.       Однажды, доведённая до крайности, она прямо сказала Рану, что умрёт. Мужчина в ярости замахнулся, желая ударить её, чтобы пресечь эти речи, но остановился в миллиметре: в комнату весело забежал их сын, желающий поиграть. Этот контраст чистоты и его собственной тьмы заставил Рана буквально упасть перед ней на колени. Химавари же, глядя на него сверху вниз, тихо, но твёрдо ответила, что даже если она умрёт, другой матери у них не будет. Пусть кто-то другая и сможет что-то сделать, но она никогда не станет ей, ведь она — это и есть их дети тоже.       Она была уникальна. Она не собиралась умирать просто так, потому что жила ради детей; она жалела себя, но в то же время находила в себе силы бороться. Смерть могла настигнуть её лишь в критический момент — если бы она окончательно сошла с ума. Как в тот страшный день, когда она в безумии пыталась шагнуть с балкона, но была в последний миг перехвачена и спасена перепуганным Раном.

Глава 4. Новая эпоха: Сладкие наследники Роппонги

      Время бежало неумолимо. Химавари исполнилось девятнадцать — возраст, когда детская кавайность окончательно переросла в утончённую, царственную женственность. Старшему сыну, Рэну, исполнилось три года, а младшему, Шину — два.       То, что Химавари сначала отторгла детей, было самой честной реакцией несовершеннолетней девочки: младенцы казались ей живым напоминанием о кошмаре. Но в её солнечном сердце ненависть проиграла. Посмотрев на сыновей, она увидела в них таких же беззащитных заложников, как и она сама, и твёрдо решила: она сделает всё, чтобы её мальчики выросли человечными.       Мальчики не унаследовали её каваи-образ, в них не было кукольной эстетики — они росли маленькими мужчинами, в которых её порода смешалась с генами Хайтани. Но они выросли настолько сладкими и очаровательными, что суровые короли Роппонги буквально таяли рядом с ними.       Старший сын, Рэн Хайтани, чьё имя означало «лотос» и было созвучно с именем отца, рос умным, наблюдательным, хитрым и невероятно артистичным. Его капризы были настоящим произведением актёрского мастерства: он никогда не устраивал громких истерик, а вместо этого мгновенно надувал губы и пускал жалобные слёзы из огромных красивых глаз, перед чем никто не мог устоять.       Он прекрасно понимал слово «нельзя», но всегда искал лазейки. Рэн мог тайком стащить косметику Химавари, спрятать её в свои игрушки, а будучи пойманным, смотреть на всех кристально невинным взглядом. Рана эта черта сына откровенно забавляла — он видел в этих манипуляциях свою породу и во всём баловал мальчика.       Младший сын, двухлетний Шин Хайтани, чьё имя несло в себе значение «истинный» и «сердце», рос полной противоположностью брата. Это был настоящий крепыш: боевой, упрямый и гиперактивный. Его тактикой были штурм и напор. Если ему что-то не нравилось, он начинал сердито рычать, топать маленькими ножками и сжимать крошечные кулачки, демонстрируя феноменальное упрямство. Шин обожал всё ломать, крушить и проверять на прочность, а также постоянно лез в драку с Рэном за игрушки. Если он падал в процессе борьбы, то поднимался без единой слезинки и снова шёл в бой.       Риндо был безумно горд стойкостью младшего сына и в шутку учил годовалого Шина держать блок, когда тот боксировал ручками.       Будни Химавари превратились в вечный арбитраж. С одной стороны сидел двухлетний Шин — довольный, хитрый, улыбающийся во весь рот и вовсю грызущий отнятую машинку. С другой стороны трагично рыдал Рэн, требуя справедливости и маминого внимания, цепляясь за её юбку, потому что ему «грустно». В этот же самый момент Шин с воинственным криком пытался залезть на высокий комод. Ей приходилось постоянно разнимать их, забирать игрушку у рычащего Шина и утешать Рэна. Они оба безумно любили Химавари, буквально деля её внимание каждую секунду, и их детская непосредственность заставляла её сердце таять. Сыновья оставались её главными солнечными лучами.

Глава 5. Ростки человечности посреди хаоса

      В детской комнате царила тёплая атмосфера. На мягком ковре сидел двухлетний Шин, который только что с победным рыком оторвал колесо у очередной коллекционной машинки. Химавари опустилась перед ним на колени. Её движения были мягкими, а голос — ласковым:       — Шин, маленький мой, послушай маму, — тихо произнесла она, бережно забирая поломанную игрушку из его пухлых ручек. — Нельзя всё ломать. Сила нужна не для того, чтобы разрушать. Игрушкам тоже больно, понимаешь? Нужно беречь то, что у тебя есть.       Маленький Шин, уставившись на неё огромными глазами, замер. Он не заплакал. Вместо этого он хитровато, невинно улыбнулся своей белозубой улыбкой и потянулся к её лицу, пытаясь поймать прядь её волос. В этой детской улыбке было столько чистого солнца, что у Химавари оттаяло сердце.       За этой сценой, прислонившись к дверному косяку, молча наблюдал Риндо. Он скрестил руки на груди, фиксируя каждый взгляд Химавари. Каноничная жестокость внутри него на мгновение утихла. Он видел, как эта девчонка медленно, вопреки всему, переплавляет их тёмную кровь в детях во что-то светлое. Реальность вокруг них безмолвно пела о темноте и одиночестве, но пока Химавари держала на руках своих сыновей, в этой темноте продолжал гореть маленький, но абсолютно несгибаемый луч света.

Глава 6. Капитуляция хищников и несбыточная мечта

      Братья Хайтани окончательно сдались. Химавари больше не нужно было кричать — её существование, её материнство и её стойкость сделали своё дело. Ран и Риндо полностью отказались от других женщин и от ночных развлечений Роппонги. Теперь весь их мир сошёлся в одной точке — в этой девятнадцатилетней девушке, укладывающей спать их детей.       Ран стал шёлковым в её присутствии, ловя каждый её холодный взгляд, пытаясь угадать любое желание своей принцессы. Её отпор всё ещё ранил его эго, но теперь он принимал его с покорностью влюблённого мужчины.       Риндо полностью подчинился её правилам; он больше никогда не повышал на неё голос, помня ту неделю молчания, и был готов часами сидеть рядом, просто слушая её мягкий, кавайный голос. Иллюзия побега       Химавари действительно не любила их и при первой же возможности попыталась бы сбежать. Она была умна, и её заветный план — забрать трёхлетнего Рэна, двухлетнего Шина, тайно увезти родителей и скрыться навсегда — оставался её главной мечтой. Если бы на горизонте появилась какая-то посторонняя женщина, заявившая, что беременна от Рана или Риндо, Химавари моментально ухватилась бы за этот шанс. Она бы разыграла идеальную карту: устроила бы величественную сцену обиды, предательства и расставания, сделав вид, что её сердце разбито, чтобы под этим предлогом заставить братьев ослабить бдительность и дать ей свободу для маневра.       Но этому не суждено было случиться. Ран и Риндо прекрасно знали, насколько их королева смышлёная, и ни на секунду не ослабляли контроль. Никакая другая женщина от них никогда не забеременеет — они им были попросту не нужны. Братья Хайтани брезговали прикасаться к кому-то ещё, когда у них дома была их личная, врождённо кавайная королева, которую хотелось до безумия каждый день.       Родители Химавари, её дети и она сама находились под круглосуточным, невидимым наблюдением. Любая попытка сделать неверный шаг, купить билеты или подготовить побег блокировалась до того, как она успевала дойти до входной двери. Химавари приняла правила игры, но не приняла ценности криминального мира.       Физически Химавари была абсолютно беззащитна, у неё не было никаких сил. Однако её статус делал её совершенно недосягаемой и опасной для внешнего мира. Используя безумную преданность Хайтани и авторитет Санзу, она, ведомая своим утончённым, временами граничащим с безумием интеллектом, могла бы ментально разнести любых соперниц или врагов. Даже перед лицом лидера «Бонтен», Майки, она оставалась неприкосновенной: искусно манипулируя его воспоминаниями, она напоминала ему об Эмме, тем самым заставляя его защищать её и верить её словам о том, какой он хороший король.       Если бы сторонние женщины попытались упрекнуть её или излить свою зависть, Химавари лишь горько и иронично усмехнулась бы про себя. В лицо им она бы спокойно ответила, что все видят её так, будто она является тем ещё злом, судя лишь по внешнему глянцу, но никто из них не знает, что у неё внутри. А после, сохранив всё то же невинное выражение лица, она бы просто развернулась и показала им средний палец.       В свои девятнадцать лет Сато оставалась для королей Роппонги вечным вызовом — ярким и чистым солнцем, которое согревало детей и заставляло даже самых опасных людей Токио беспрекословно считаться с её волей в их общей золотой клетке.