Together together in death

Глава 1.

Прекрасное утро.

      В одном из дней одного утро выдалось необычайно спокойным, и Химавари решила воспользоваться редкой возможностью побыть вдали от стен пентхауса. Она выбрала небольшое, утопающее в зелени кафе на тихой улочке Роппонги, где её вряд ли могли побеспокоить случайные знакомые братьев.       Химавари сидела у окна, вглядываясь в прохожих и делая редкие записи в своем блокноте — она вела дневник. Единственное место, где её мысли принадлежали только ей. На ней был простой, но элегантный наряд, подчеркивающий её утончённую женственность, а перед ней стояла чашка горячего чая и лёгкий завтрак. В этот момент она была не «королевой» Роппонги и не «золотой клеткой» Хайтани — она была просто человеком, наслаждающимся минутой тишины.       Её безмятежность длилась недолго. К её столику подошла молодая женщина. Её взгляд был полон ядовитой зависти, а губы искривлены в презрительной ухмылке. Это была Акико — бывшая «фаворитка» Рана, которую тот вышвырнул из своей жизни, как только его взгляд упал на Химавари. Акико бесцеремонно оперлась руками о стол, нарушая личное пространство Сато.       — И как тебе живётся, принцесса? — процедила она, смерив Химавари холодным взглядом. — Я видела, как ты крутишь ими. Как ты, простая девчонка, посмела так использовать Хайтани? Ты же понимаешь, что они никогда не полюбят тебя по-настоящему. Ты для них — просто дорогая игрушка, которую они купили, чтобы потешить своё эго. Ты разрушила их, превратила их в посмешище, которое нянчится с детьми.       Химавари даже не вздрогнула. Она медленно подняла чашку, сделала глоток и лишь затем подняла свои глаза-подсолнухи на Акико. В её взгляде не было страха, только пугающее, ледяное спокойствие.       — Ты закончила? — голос Химавари прозвучал мягко, почти «кавайно», но в нем слышалась сталь.       Акико опешила от такой реакции.       — Я говорю тебе правду! Они ненавидят тебя за твою холодность, они...       Химавари слегка улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у самых опасных преступников Токио пробегал мороз по коже.       — Знаешь, в чём твоя ошибка, Акико? — тихо перебила её Химавари, не меняя позы. — Ты называешь это «использованием». Ты видишь в них «мужчин», за которых надо бороться, за чью близость нужно унижаться. Ты смотришь на них снизу вверх, потому что твоя ценность в твоих же глазах зависит от того, обратят ли они внимание на тебя.       Она сделала паузу, её взгляд стал совсем холодным.       — Я никогда их не «использовала». Я просто позволяю им быть рядом, потому что это цена, которую они платят за своё право находиться в одном пространстве со мной и моими детьми. Если ты считаешь, что я «разрушила» их, потому что они променяли свои ночные гулянки на семью... то, возможно, они просто наконец-то поняли, что твоя любовь была для них не ценнее фантика от конфеты.       Химавари склонила голову набок с той самой ангельской невинностью, которая была её визитной карточкой.       — А теперь, если ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас позвонила Риндо и попросила его разобраться с тем, почему ко мне пристают люди, которые так отчаянно хотят внимания, — просто уйди. Ты выглядишь жалко, пытаясь защитить то, что даже не понимаешь.       Акико побледнела. Она увидела в глазах этой «девочки» такую бездну решимости, что слова застряли у неё в горле. Химавари даже не смотрела на неё — она вернулась к своему завтраку, показывая, что Акико для неё — лишь досадная помеха, не стоящая даже вздоха.       Когда Акико поспешно отошла, Химавари лишь едва заметно усмехнулась. Она знала: пока такие люди, как Акико, будут видеть в Хайтани «приз», они никогда не поймут, что для Химавари этот приз — лишь груз, от которого она защищает своих детей.       Акико, чувствуя, как внутри неё закипает бессильная ярость от того, что она не смогла вывести Химавари из равновесия, начала медленно отступать, бросая напоследок:       — Ты думаешь, что ты такая особенная? Ты так просто не отделаешься, Сато. Это город Хайтани, и здесь не любят тех, кто строить из себя святош. Я найду способ доказать им, что ты их дурачишь!       Химавари, уже вернувшись к своему завтраку, даже не подняла глаз. Её голос прозвучал с пугающим спокойствием, которое было острее любого крика:       — Хорошо. Я жду. Мне даже интересно посмотреть, что именно ты сможешь придумать. Не забудь приложить усилия, Акико, иначе будет скучно.       Как только Акико скрылась из виду, лицо Химавари стало абсолютно нейтральным. Она достала телефон, нажала на кнопку завершения записи разговора и, не колеблясь ни секунды, отправила аудиофайл в личный чат Рана Хайтани. Она знала, как работает механизм «Бонтен»: для Рана любая угроза или даже намёк на угрозу его собственности — это повод для радикальных мер. Она не мстила сама; она просто дала «хозяину» повод избавиться от мусора.       Вечером в пентхаусе царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Когда Химавари вернулась домой, Ран уже ждал её. Он выглядел непривычно собранным, а его взгляд, обычно ленивый, сейчас был сфокусирован на ней с пугающей интенсивностью.       — Всё в порядке, Химавари? — спросил он, подходя ближе. Его голос был вкрадчивым, но в нём проскальзывали нотки собственника, который только что «почистил» территорию.       — Да, всё было отлично, — ответила она холодно, проходя мимо него, не давая ему возможности сократить дистанцию. — Скажи мне, как мои родители?       Ран замер на мгновение, осознавая, что она прекрасно понимает, кто на самом деле стоит за «инцидентом» с Акико и чьи жизни находятся в его руках.       — С ними всё хорошо, — ответил он, стараясь придать голосу мягкости. Химавари остановилась и обернулась. В её глазах-подсолнухах застыл лёд.       — Надеюсь на это, Ран Хайтани, — произнесла она с акцентом на его полное имя, что всегда звучало как предупреждение. — Ты должен знать одно: если будешь хорошо себя вести, так и быть, я помогу тебе расслабиться. Ведь ты этого хотел? Ты ведь ради этого устраиваешь всё это представление?       Ран смотрел на неё с тем выражением влюбленного хищника, которое всегда вызывало у неё только физическое отторжение. Он сделал шаг к ней, его глаза потемнели от желания, в котором смешались страсть и жажда власти.       — Ты ведь знаешь, что я готов на всё ради твоего «хорошего поведения», — прошептал он, пытаясь коснуться её плеча, с нескрываемым обожанием и болезненной привязанностью. — Ты — единственное, что делает мою жизнь хоть немного похожей на реальность, Химавари.       Она не позволила ему коснуться себя. Резко, почти грубо, она отошла в сторону, осадив его своим ледяным взглядом, от которого его пыл мгновенно угас.       — Хватит, — отрезала она. — Твои слова ничего не меняют. Иди работать, Ран. У тебя и так слишком много свободного времени, раз ты позволяешь всякому мусору подходить ко мне.       Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в свою комнату, оставив Рана стоять в пустой гостиной. Он провожал её взглядом, в котором светилось признание своего поражения: он владел её телом, её пространством, её комфортом, но он так и не смог завладеть её волей. Она была для него как солнце — ослепительно прекрасная, но способная сжечь дотла любого, кто посмеет подойти слишком близко.

Глава 2.

Тени прошлого в тишине спальни

      Ночь в пентхаусе дышала холодом, несмотря на все попытки системы климат-контроля поддерживать идеальную температуру. Химавари сидела за своим туалетным столиком. Зеркало, подсвеченное мягким ореолом ламп, отражало её лицо — спокойное, почти отрешённое, лишённое привычных кавайных гримас. Она методично, движениями, доведёнными до автоматизма, втирала увлажняющий крем в кожу рук, а затем — кончиками пальцев — в кожу лица. Каждое движение было ритуалом возвращения самой себе.       Дверь спальни тихо, почти бесшумно отворилась. Химавари даже не обернулась; по тяжёлым, чуть неровным шагам она узнала Риндо. От него пахло дорогим алкоголем и терпким табаком — верные признаки того, что вечер в «Бонтене» был напряжённым.       Риндо не стал включать верхний свет. Он подошёл к ней со спины, его фигура в полумраке казалась неестественно массивной. Он молча опустился на край кровати, глядя на её отражение в зеркале с тяжёлой, почти болезненной тоской. Он не искал близости в привычном смысле — ему нужно было просто присутствие того, кто не требовал от него быть «опасным Хайтани».       Химавари закончила с кремом, положила тюбик на столик и повернулась к нему. В её движениях было странное, материнское спокойствие. Она подошла и опустилась рядом, протянув руку. Её пальцы, холодные и мягкие, привычно легли на короткие, жесткие волосы Риндо, начиная медленно, умиротворяюще гладить его по голове.       — Ты сегодня сам не свой, Рин, — тихо прошептала она.       Риндо прикрыл глаза, поддаваясь её прикосновениям. Алкоголь развязал ему язык, вымывая привычную осторожность. Он выглядел почти беззащитным, что было пугающе видеть в человеке, который привык решать дела с помощью силы.       — Эмма... — выдохнул он, и это имя прозвучало как трещина в стекле.       Химавари замерла, её рука на мгновение остановилась, но тут же продолжила движение, мягко поглаживая его затылок.       — Кто такая Эмма? — невзначай спросила она, продолжая свой размеренный танец пальцев. Для неё это было лишь очередное имя из списка тех, кто окружал Майки, но интонация Риндо заставила её сердце сжаться. Риндо тяжело вздохнул, его голова бессильно опустилась на её колени.       — Сестра... Майки... — его голос стал глухим, тягучим, полным подавляемой горечи. — Она была его светом. А теперь... её нет. Мёртвая. Всё кончено.       После этих слов он обмяк. Алкоголь взял своё, и тяжелая пелена сна накрыла его почти мгновенно. Его дыхание выровнялось.       Химавари продолжала сидеть неподвижно, глядя в пустоту спальни. Под её ладонью спал человек, который держал в страхе половину Токио, но который в моменты слабости был лишь осколком разбитого зеркала, отражающего тени прошлого.       Она знала, что завтра утром он проснётся, наденет свою маску жестокости и снова станет Риндо Хайтани, который будет контролировать каждый её шаг. Но сейчас, в этой тишине, он был просто уставшим мальчиком, потерявшимся в лабиринте чужих смертей. Химавари смотрела на его спящее лицо и понимала: у «Бонтена» нет будущего, пока они живут тенями мёртвых. Она бережно убрала руку и встала, чувствуя себя единственной, кто в этой комнате ещё сохранил право на жизнь.

Глава 3.

Игры на краю бездны

      Банкет «Бонтен» — это всегда апофеоз роскоши, граничащей с безумием. Огромный зал, утопающий в полумраке, дорогие напитки, запах элитного табака и тяжелая, почти осязаемая аура власти. Химавари Сато была здесь как инородное тело: в своём изысканном платье, с той самой «подсолнечной» аурой, она выглядела как невинная девочка, случайно зашедшая на собрание демонов.       Ран и Риндо, стоявшие по бокам от неё, были непривычно молчаливы, словно два цепных пса, охраняющих самое ценное сокровище. Но они дали ей свободу — позволили говорить. Они знали, что Химавари может справиться с кем угодно, даже с Санзу.       Харучиё Санзу возник из тени, словно призрак, его глаза полыхали безумным интересом. Он остановился в паре шагов от Химавари, насмешливо оглядывая братьев Хайтани.       — Неужели тебя выпустили? — протянул он, его голос был пропитан ядом. — Смотрю на этих двоих, — он кивнул на Хайтани, — они так послушно стоят рядом, что я начинаю путать их с твоими псами. Знаешь, Химавари, я бы никогда не позволил тебе так собой помыкать.       Химавари не дрогнула. Она лишь чуть склонила голову, и её лицо озарилось той самой детской, обманчиво-наивной улыбкой, которая была её визитной карточкой.       — Харучиё, — произнесла она своим мягким, девичьим голосом, который звучал так, будто она говорила с другом детства, — я ведь пришла сюда не за этим. Я хотела узнать, как наш король? Майки в порядке? Надеюсь, что да, я ведь его целую вечность не видела. Ты же знаешь, я постоянно нахожусь в изоляции. Разве это не прекрасно? Безопасность превыше всего.       Санзу прищурился, явно удивленный тем, как ловко она перевела тему, не выходя из роли «ребёнка».       — Ты ещё скажи, что тебе там нравится, — хмыкнул он.       Химавари тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью — жест, который в её исполнении выглядел предельно невинно.       — Тем более, Харучиё, мне казалось, тебе понравилось, когда я отогнала от тебя ту девушку на прошлой неделе. Мне показалось, она тебе приглянулась.       Санзу на мгновение замер. Улыбка на его губах стала шире, но глаза оставались холодными.       — Нет, она была... никакой. Но, признаю, её тело, формы, грудь — это было достаточно неплохо. Вполне съедобно. А теперь, раз уж мы заговорили о таких вещах... — он подался вперед, нарушая все границы, — скажи мне, Химавари, так ли ты хороша в постели, как о тебе шепчутся?       Братья Хайтани, стоявшие за спиной Химавари, мгновенно напряглись, их аура стала смертоносной. Но Химавари лишь снова звонко, по-детски рассмеялась. В её глазах не было ни капли смущения или страха, только лёгкое, почти снисходительное пренебрежение.       — А ты что, хочешь узнать? — она посмотрела на него с невинным удивлением, словно он спросил её о погоде. — Спасибо, не надо. У меня нет никакого желания. Наш король не позволит, да и я сама не желаю этого. Лучше останемся союзниками, Санзу. Мне вполне достаточно того, что я имею дома.       Она сделала паузу, слегка надув губки, как обиженный ребёнок, и погрозила ему пальцем.       — И вообще, у девушек такие вещи не спрашивают. Санзу, ты такой дурак... бака!       В зале повисла мертвая тишина. Харучиё Санзу, человек, способный убить за косой взгляд, замер, глядя на девятнадцатилетнюю девушку, которая только что отчитала его, как нашкодившего мальчишку. Она вела себя так, будто ей было десять лет. Но в этой игре она была единственной, кто держал в руках все нити.       Хайтани переглянулись. В их глазах читалось признание: она только что «поставила на место» самого безумного человека в Бонтене, просто назвав его «дураком».       Химавари лишь еще раз улыбнулась, поправила край своего платья и, не дожидаясь ответа, повернулась к Хайтани, показывая, что разговор с «псом» короля окончен. Она не боялась его, она видела его насквозь — и в этом была её истинная власть.

Глава 4.

Отражение в зеркале пустоты

      Банкет в честь очередного успеха «Бонтена» проходил в закрытом помещении, где воздух был тяжёлым от запаха дорогих сигар и затаенного напряжения. Химавари появилась там, как всегда, словно ожившая фарфоровая кукла: лёгкое платье, невинная улыбка и широко распахнутые глаза-подсолнухи. Она двигалась плавно, почти невесомо, игнорируя тяжёлые взгляды окружающих.       Майки сидел в центре, его лицо было маской абсолютного безразличия, пока он не увидел её. Химавари, не дожидаясь приглашения, подошла к нему и, нарушая все правила дистанции, опустилась рядом. Она обняла его за шею, мягко, почти невесомо, и начала поглаживать его по волосам — так же, как она делала это с Риндо той ночью.       — Всё хорошо, король... — прошептала она своим детским, сладким голосом, от которого у Майки на мгновение дрогнули пальцы. — У всех бывают ошибки. Но я надеюсь... я надеюсь, что вы поймёте меня.       Майки замер. Никто в «Бонтене» не смел прикасаться к нему так. Химавари прижалась щекой к его плечу, её образ «кавайной» девочки был настолько абсолютным, что в него хотелось верить, даже зная, что это ложь.       — Представьте, — продолжала она, её голос дрожал от наигранной (а может, и нет) искренности, — если бы она была на моём месте. Эмма... Она ведь была светом, правда? Я понимаю, что это неправильно, что я говорю об этом, но я не могу так жить. Я надеюсь, что вы хотя бы поможете мне, чтобы моя жизнь стала более-менее... человеческой.       Майки медленно повернул голову, глядя на неё сверху вниз. Его взгляд был пуст, но в глубине зрачков что-то начало закипать. Она знала, на какую точку давить.       — Вы ведь знаете, что мои мужья... что Риндо сказал мне об этом, — она опустила взгляд, закусив губу, имитируя детское смущение. — Простите его, пожалуйста. Думаю, он делал это специально, чтобы причинить вам боль, но я прошу вас... простите его из-за меня. Хотя бы ради меня.       Она подняла на него свои огромные, влажные глаза. В этой позе — маленькая, беззащитная девушка, молящая о пощаде за своего мужа-преступника — было столько контраста с реальностью её жизни, что Майки на мгновение потерял дар речи. Она умело использовала свой «кавайный» образ как щит и скальпель одновременно.       — Сами подумайте, — она наклонилась ближе, и её шёпот стал почти интимным, — как бы вы были на моем месте? Став девушкой, оказавшись в этом... мире, где каждое слово — это нож.       Химавари видела, как по залу пробежала волна напряжения. Мужчины, стоявшие вокруг, смотрели на неё с жадностью, смешанной с отвращением к самим себе. Они видели её «детское» поведение, видели эту хрупкость, и в их головах роились мысли, далёкие от жалости. Но она не отступала. Она знала, что большинство из них — эгоисты, которым плевать на страдания девушки, если она выглядит так соблазнительно. Она использовала эту их «пошлость» против них же.       Она знала: Майки сейчас смотрит на неё и видит в ней не угрозу, а воплощение своей боли. А Хайтани... они застыли в стороне, понимая, что она только что превратила имя Эммы из тайны в оружие, направленное прямо в сердце их короля. Химавари отстранилась и подарила Майки свою самую светлую, самую «детскую» улыбку. Она была опаснее любого киллера в этой комнате, потому что она не стреляла. Она просто заставляла их самих разрушать то, что им было дорого.       Майки медленно перевел взгляд с её лица на стоящих неподалеку братьев Хайтани. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция. Он не проявил агрессии — его реакция была пугающе спокойной, почти ледяной. В его манере, с едва уловимой усмешкой, он произнёс:       — Ты очень смелая, Сато. Или очень глупая. Говорить со мной об Эмме, используя Хайтани как щит... это талант. Ты играешь с огнём, даже не понимая, что сама уже горишь.       Химавари не дрогнула. Она не отвела глаз, сохранив на лице ту самую искреннюю, чуть растерянную полуулыбку, которая так обезоруживала любого, кто пытался увидеть в ней врага. Она наклонила голову, и прядь её волос мягко скользнула по плечу Майки.       — Разве я сказала что-то плохое? — прошептала она, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с детской обидой. — Я говорю как есть. Правда всегда имеет острые края, я знаю. И я прошу прощения, если мои слова задели то, что заживает внутри вас. Но всё-таки... я надеюсь, король, что вы по-настоящему поможете мне. Хоть в чем-то.       Она сделала короткую паузу, её взгляд стал глубоким, почти пронзительным, лишённым всякого «кавайного» налета.       — Я разве спрашивала о вас что-то лишнее? Этого не было, ни разу, вы же знаете. Я прошу вас лишь об одном: представьте на мгновение, что я — ваша сестрёнка, а вы — мой старший брат. К сожалению, у меня нет братьев, чтобы защитить меня, или сестёр, чтобы разделить эту ношу. Но вы сами понимаете, в каком состоянии находится мой мир и мои родители, запертые в невидимой клетке.       Она коснулась его руки, её пальцы были холодными, но прикосновение — настойчивым.       — Если у вас осталось хоть крупица человеческой морали, если вы помните, что значит беречь то, что тебе дорого... я прошу вас, — она замолчала, позволяя тишине досказать всё за неё. — Не как «Бонтен», не как король, а как человек. Помогите мне не потерять себя до конца.       Майки смотрел на неё, и в его глазах, на долю секунды, отразилась та самая тьма, которую он так старательно скрывал от всех. Она только что совершила невозможное: она апеллировала к той части его души, которая, по мнению всех остальных, давно умерла. Она заставила его вспомнить о защите, о семье и о той боли, которую он причинил сам.       Вокруг них застыли подчинённые. Хайтани стояли, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, — они видели, как их «игрушка» только что превратилась в единственного человека, который осмелился заговорить с Майки на равных, используя боль как разменную монету.       Химавари ждала. Она знала, что этот момент — точка невозврата. Она поставила его перед выбором: признать её право на жизнь или окончательно превратиться в того монстра, каким его привыкли видеть все остальные.       Майки медленно поднялся со своего кресла. В зале стало настолько тихо, что, казалось, даже электрические лампы перестали гудеть. Он не кричал, но его голос, низкий и лишённый эмоций, прорезал пространство, как лезвие.       — Ты очень красиво говоришь, Химавари. — Майки едва заметно склонил голову набок, глядя на неё сверху вниз. В его взгляде не было теплоты, лишь холодное, бездонное осознание того, что перед ним стоит человек, рискнувший всем. — Но упоминание моей сестры... это невозможно. Это грань, которую нельзя переступать. Остальное же решайте у себя дома. Однако, — он сделал паузу, и его глаза опасно блеснули, — с этого дня никаких ошибок не будет.       Затем он резко развернулся к притихшим членам «Бонтена». Его аура мгновенно подавила всех присутствующих.       — Слушайте внимательно. — Голос Майки окреп, наполнившись властью. — Любое упоминание моего прошлого, любой разговор об Эмме — под запретом. Раз и навсегда. Тот, кто решит, что может касаться того, что мне принадлежит, или того, что я похоронил, пожалеет о том, что родился.       Он указал пальцем в сторону братьев Хайтани, которые стояли, не смея пошевелиться.       — То, что происходит дома у Хайтани, будет под строжайшей проверкой. Я буду следить за каждым вашим шагом, пока вы сами не докажете, что усвоили урок. Достойно ли вы поняли свою роль? Время покажет.       Он снова перевёл взгляд на Химавари. Его лицо оставалось маской, но в уголках губ застыла жёсткая усмешка.       — А ты, Химавари... — он чуть подался к ней, прошептав так, чтобы слышали только они двое. — Думай, о чём говоришь. Твоя смелость — это украшение, но иногда она может стать удавкой.       Химавари лишь едва заметно кивнула, сохраняя всё тот же «кавайный» и невинный вид, хотя внутри неё всё горело от понимания: она сделала то, что хотела. Она нанесла Майки удар, и он оставил след.       — Хайтани, останьтесь, — бросил Майки, даже не взглянув на братьев. — Нам нужно поговорить.       Когда толпа разошлась, в зале остались лишь они. Атмосфера стала невыносимой. Майки не стал ждать — он перешел к действиям мгновенно.       Первый удар пришёлся в живот Рану, сбивая того с ног, а когда Риндо дёрнулся, чтобы защитить брата, Майки с грацией хищника оказался рядом и отбросил его к стене ударом ноги. Это было не просто наказание за «ошибку». Это была расправа за то, что они позволили Химавари узнать то, чего она не должна была знать.       Майки не жалел сил, вкладывая в каждый удар своё разочарование и ярость. Братья, которые всегда считались элитой «Бонтена», сейчас выглядели беспомощными перед лицом человека, который был их королём.       Химавари, уже направляясь к выходу, на секунду остановилась. Она слышала глухие звуки ударов и хрипы, доносившиеся из зала. Но её лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь поправила ленту в волосах и пошла прочь, понимая, что сегодня она не просто заговорила — она перекроила иерархию внутри этого ада. Она не просто была «женой», она стала причиной, по которой даже короли теряют самообладание.

Глава 5.

Разбитое зеркало и детский смех

      Вечер после банкета опустился на пентхаус тяжёлой, давящей пеленой. Ран вошёл в гостиную, швырнув пиджак на пол. Его лицо, обычно скрытое за маской ленивого спокойствия, теперь было искажено яростью. Кровь на костяшках, полученная в зале, уже запеклась, но он, казалось, не чувствовал боли — только жгучее желание выплеснуть ненависть, которая душила его с момента, как Майки поднял руку на них с братом.       Химавари стояла у панорамного окна, глядя на огни ночного города. Она не обернулась, когда Ран подошёл ближе, вторгаясь в её личное пространство.       — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Его голос, низкий и хриплый, вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Ты открыла рот там, где нужно было молчать. Ты втянула его в свои игры с Эммой, и теперь мы все под прицелом. Думаешь, ты самая умная? Ты подписала нам всем приговор!       Химавари медленно повернулась. Её лицо было бледным, но в глазах не было страха — лишь холодная решимость, которая только сильнее раздражала Рана.       — А что изменилось, Ран? — её голос звучал тихо, почти беззащитно. — Ты всегда говоришь о «приговоре», но кто из нас на самом деле мёртв внутри? Если я умру сегодня, завтра — кто будет заботиться о детях? Придёт другая женщина? Она будет их матерью? Даже если она будет стараться, она никогда не заменит им меня. Это наши дети, Ран Хайтани. И если ты не можешь защитить их мать — значит, ты не можешь защитить их будущее.       Ран задрожал. Он поднял руку, сжал её в кулак, и в его глазах вспыхнуло безумие. Он хотел ударить её — наотмашь, чтобы стереть это спокойствие, чтобы заставить её кричать, умолять, быть той слабой девочкой, которую он когда-то похитил. Он подался вперёд, занося руку для удара, который должен был поставить точку в этом споре.       — Ты... ты хоть понимаешь, как ты меня бесишь?! — зарычал он, занося кулак.       В этот момент дверь приоткрылась. В гостиную, шаркая маленькими ножками, вошел трёхлетний Рэн. Пижама со звёздами была ему слегка велика, а в руках он сжимал плюшевого медведя.       — Папа? Мама? — голос малыша был тонким, чистым и абсолютно невинным — Я... я проснулся. Рэн хочет играться. Рэн хочет с папой и мамой...       Маленький Рэн остановился, глядя на занесённую руку отца и напряжённую спину матери. В его глазах не было понимания ужаса ситуации — только детская надежда на то, что родители сейчас отложат свои «взрослые» дела.       Мир Рана рухнул в одну секунду. Злость, питавшая его последние часы, испарилась, сменившись ледяным ужасом от того, что он едва не сделал. Он был убийцей, преступником, человеком без сердца, но он был отцом. Рука дрогнула, а затем безвольно упала.       Ран тяжело опустился на колени прямо перед Химавари. Его плечи поникли, а всё напряжение, накопившееся за день, вылилось в тяжелый, прерывистый вдох. Он уперся лбом в край её платья, не смея поднять глаз.       Риндо в соседней комнате не слышал ничего — он спал, прижимая к себе маленького Шина, убаюканный тишиной, которая для них была роскошью. А здесь, в полумраке гостиной, на коленях перед женщиной, которую он пытался сломать, стоял «король Роппонги», поверженный не ударом Майки, а простым детским голосом.       Химавари смотрела на его склоненную голову. В её взгляде не было жалости — только холодное осознание того, что в этот момент она победила окончательно. Она коснулась его волос — так же, как гладила Риндо, — и в этой тишине слышалось только тихое сопение малыша Рэна, который подошёл и обнял их обоих, не понимая, что только что спас свою семью от непоправимого.       Прошла неделя. В пентхаусе повисла атмосфера, которую можно было сравнить лишь с затишьем перед глобальной катастрофой. Ран Хайтани вернулся к своим привычным методам: холодная отстраненность, ядовитые замечания и попытки восстановить контроль над «территорией» через запугивание. Он снова стал тем самым жестоким стратегом, который не терпел непокорности. Но внутри него поселилась глухая, грызущая тревога — он видел, как Химавари буквально угасает, становясь прозрачной. Химавари больше не улыбалась той «кавайной» улыбкой. В её глазах поселилась бесконечная, острая усталость.       Вечер выдался душным. Ран снова начал ссору, его слова хлестали как плети, обвиняя её в том, что она «ломает» их жизнь. Он стоял у окна, сжимая в руке бокал, и каждое его слово было направлено на то, чтобы вернуть её в состояние подчинения. Но Химавари молчала. Она просто слушала, глядя сквозь него.       Когда Ран отвернулся, чтобы поставить бокал, Химавари молниеносно вышла на открытый балкон. Воздух ночного Токио ударил в лицо, но она даже не почувствовала его. В её движениях не было ни грамма «игры» или манипуляции — она была по-настоящему, пугающе несчастна. Лицо её было лишено привычных красок, кожа казалась почти фарфоровой в свете неоновых огней.       Она перелезла через перила. Движение было медленным, почти отрешённым.       Ран, услышав шорох, обернулся. Его лицо в одно мгновение исказилось от животного ужаса.       — Химавари, нет! — его голос сорвался на крик, лишённый всякого налёта высокомерия.       Он бросился вперёд, перепрыгивая через разбросанные предметы, и схватил её за запястья в тот самый момент, когда она подалась вперёд, готовая отпустить этот мир. Он с силой, едва не ломая ей кости, втянул её обратно на бетон пола.       Они оба упали — Ран, тяжело дыша и прижимая её к себе так, словно она могла рассыпаться, и Химавари, которая даже не сопротивлялась. Она лежала в его руках, глядя в ночное небо пустыми, немигающими глазами. Она не плакала. Она просто была опустошена до самого дна.       — Зачем? — прохрипел Ран, чувствуя, как его собственные руки дрожат. — Зачем ты это делаешь?..       Химавари медленно перевела взгляд на него. В этом взгляде не было презрения, не было вызова. Только бесконечная, всепоглощающая боль существа, которое загнали в угол, где единственным выходом казалась пустота внизу.       — Ты спросил, зачем я это делаю? — её голос был почти шепотом, лишенным той сладости, которая была её визитной карточкой. — Ран, посмотри на меня. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Хоть на секунду.       Ран замер. В эту минуту он понял страшную истину: его попытки «вернуть контроль» и вести себя по-своему, как привык, довели её не до бунта, а до полного уничтожения души. Он смотрел на неё — на женщину, которая нашла способ манипулировать даже королём Бонтена, — и видел перед собой лишь маленькую, глубоко несчастную девочку, которой он не оставил другого выбора, кроме как искать спасения в падении.       Он прижал её голову к своей груди, впервые в жизни не пытаясь доминировать. В пентхаусе, где правила жестокость, в этот момент стояла тишина, в которой даже «Бонтену» нечего было сказать.

Глава 6.

Золотой полдень в тени подсолнухов

      Восемь лет — это возраст, когда мир кажется бесконечным, а самым большим горем может стать лишь намокшее от росы платье. День был напоен ароматом скошенной травы и спелой земляники. Небольшая поляна, укрытая тенью раскидистого дуба, стала для маленькой Химавари целым королевством.       Отец расстелил на траве клетчатый плед, а мама достала корзинку с домашними сладостями. Химавари, одетая в лёгкое белое платье, которое казалось ей самым красивым на свете, кружилась по поляне, чувствуя себя настоящей принцессой из сказки. В её волосах был вплетен венок из ромашек, который отец сплел для неё утром, стараясь не запутать её непослушные локоны.       — Смотри, как наше солнышко сияет, — улыбнулся отец, наблюдая, как дочка пытается поймать солнечного зайчика на ладошку.       Мама подошла к ней, поправила ленту на платье и ласково коснулась её щеки:       — Ты наш подсолнух, Химавари. Всегда поворачиваешься к свету и делаешь нас счастливыми. Наша маленькая принцесса.       Химавари звонко засмеялась, но тут же смутилась. Она была очень застенчивой девочкой; стоило родителям начать так хвалить её, как она тут же опускала глаза, пряча их за длинными ресницами, и по привычке теребила край своего платья. В ней удивительным образом сочетались детское величие, с которым она задирала подбородок, играя в королеву, и та искренняя, пугливая кротость, которая заставляла её прятаться за мамину юбку при виде незнакомых людей.       — Мам, пап, а вы всегда будете рядом? — спросила она вдруг, тихонько присаживаясь между ними на плед.       Родители переглянулись, их глаза светились такой нежностью, что у девочки перехватило дыхание. Они обняли её с обеих сторон, балуя, как это было принято в их семье. Отец достал из корзинки самую большую ягоду клубники и протянул ей, а мама принялась поправлять её венок, приговаривая, какая она красивая и умная. В тот момент Химавари казалось, что эта идиллия — вечность. Она чувствовала себя защищенной, любимой и абсолютно спокойной. Она не знала тогда, что такое «Бонтен», что такое «Роппонги» и какую жестокую цену ей придется заплатить за право быть собой в будущем.       В её восьмилетнем сердце горел только тихий свет родительской любви. Она сидела на пледе, прижимая к себе колени, и чувствовала себя самым важным человеком в мире, потому что для этих двоих людей она была не просто дочерью — она была центром вселенной. Маленьким, сияющим подсолнухом, который только начинал свой путь, не подозревая, какие штормы ждут его впереди.       В тринадцать лет мир Химавари Сато напоминал зефир, обсыпанный сахарной пудрой. В школе она была эталоном «кавайного» стиля: ленты в волосах, пастельные тона в одежде и неизменная, сияющая улыбка, которая казалась такой же естественной, как дыхание. Это не было напускным — в тот период жизни её личность действительно стремилась к свету, к милым вещам и эстетике, которая позволяла ей чувствовать себя защищенной от взрослеющего, местами пугающего мира.       Её подруги были под стать — компания таких же «солнечных» девочек, с которыми они проводили перемены за обсуждением новых аксессуаров и того, какой блеск для губ лучше всего подходит к школьной форме. Они были как маленькое стадо фарфоровых кукол, живущих в своем закрытом, уютном мирке.       Однако всё изменилось, когда ей исполнилось четырнадцать. Химавари заметили на одной из школьных фотографий, случайно попавшей в сеть. Буквально через месяц её жизнь разделилась на «до» и «после». Она стала моделью.       Камеры, софиты, бесконечные примерки и студии стали её новой реальностью. Школа превратилась в место, где она появлялась наездами, вызывая шёпот за спиной. Образ «кавайной» девочки, который в тринадцать лет был искренним выражением её души, в четырнадцать превратился в профессиональный инструмент.       На съемках от неё требовали «невинности», «чистоты» и той самой «детской притягательности», которую фотографы называли золотой жилой. Химавари научилась мастерски управлять этой маской: она всё так же улыбалась, всё так же казалась застенчивой и хрупкой принцессой, но внутри, за этой выверенной картинкой, начала зарождаться сталь.       Её подруги, оставшиеся в школьных коридорах, с восторгом следили за её успехами в журналах, даже не догадываясь, что их «солнечная Химавари» начала видеть изнанку этого блестящего мира. Она видела, как взрослые мужчины-фотографы смотрят на неё — так же, как потом на неё будут смотреть члены «Бонтена».       Она продолжала играть роль принцессы, но теперь это была роль в пьесе, где она была не единственным режиссером. В четырнадцать лет она осознала: если хочешь, чтобы тебя не сломали, ты должна быть той, чью маску никто не сможет сорвать, пока ты сама этого не захочешь. И она начала учиться этой великой игре — быть самой желанной картинкой, оставаясь при этом абсолютно недосягаемой для тех, кто хотел её присвоить.       Это был один из тех вечеров, когда город казался декорацией к фильму. Пятнадцатилетняя Химавари, всё еще носящая в себе отголоски того самого «кавайного» образа, смеялась вместе с подругами, гуляя по шумным улицам после школы. Они были юны, беспечны и абсолютно слепы к той тьме, что пропитывала изнанку Токио.       Внезапно их путь преградили две фигуры. Ран и Риндо Хайтани шли неспешно, их костюмы безупречно сидели на подтянутых телах, а татуировки, выглядывающие из-под воротников рубашек, говорили о статусе, который не предполагал вопросов от обычных прохожих. Но Химавари, привыкшая к вниманию камер и знающая силу своей внешности, не почувствовала опасности.       Она сделала шаг вперёд, её глаза сияли неподдельной детской искренностью.       — Дяденьки! — весело воскликнула она, заставив подруг замереть от неожиданности. — Могу ли я с вами сфотографироваться? Вы такие красивые, прямо как модели с обложки!       Ран и Риндо остановились, обменявшись короткими, понимающими взглядами. Для них это была очередная забавная сцена: обычная школьница, которая видит в них лишь «красивых парней», не зная, что за их улыбками скрывается пустота.       Ран, растянув губы в своей привычной, ленивой и слегка высокомерной улыбке, склонил голову.       — Как модели, говоришь? — хмыкнул он, насмешливо глядя на неё сверху вниз. — Ну, раз уж такая красавица просит, почему бы и нет? Только постарайся не испортить кадр своим восторгом, малая.       Риндо лишь хмыкнул, поправляя манжеты, его взгляд оставался холодным, но в нём проскользнула доля ленивого интереса к дерзости этой девчонки.       — Фоткайся, пока мы добрые, — бросил он равнодушно, хотя его глаза на секунду задержались на её лице — на этом «солнечном» выражении, которое через год станет для них самой большой пыткой.       Химавари подбежала к ним, встала между братьями, и подруга нажала на кнопку затвора. Вспышка озарила улицу, запечатлев этот момент: она — полная жизни и невинности, и они — два хищника, даже не подозревающих, что это фото станет проклятием их будущего.       Они разошлись в разные стороны через несколько секунд. Химавари отправила фото в чат с подругами и тут же забыла о «красивых дяденьках». Хайтани даже не утруждали себя тем, чтобы запомнить лицо очередной прохожей.       Они не знали, что этот снимок — лишь первая глава их общего падения. Они не знали, что через год небо над их головами рухнет, и эта самая школьница станет той, кто заставит их встать на колени. Тогда, в неоновом свете ночного Токио, это была просто случайная фотография — случайность, которая запустила механизм их неизбежной связи.

Глава 7.

Встреча под шум дождя

      За несколько дней до той роковой встречи отец Химавари, словно чувствуя невидимую угрозу, долго говорил с ней в их уютной гостиной. Он смотрел на дочь с нескрываемой гордостью, но в его глазах читалась глубокая тревога.       — Будь осторожнее, дочка, — тихо произнес он, взяв её за руки. — Я знаю, что у тебя будет прекрасное будущее, и я бесконечно горд тем, каких высот ты достигла. Но эта индустрия... в ней бывает всякое. Есть взрослые мужчины, чьи души чернее ночи, и они могут быть куда опаснее, чем кажется на первый взгляд.       Химавари лишь звонко рассмеялась, по-детски доверчиво прижавшись к нему. Она была полна юношеского максимализма и веры в то, что мир добр к тем, кто светит сам.       — Всё будет хорошо, папа! — уверенно сказала она, обнимая его. — Моя жизнь будет прекрасной, вот увидишь. Я обязательно выйду замуж за замечательного человека, у которого будет отличное воспитание. Он будет ценить меня так же, как вы, и я никогда не брошу вас. Пусть я одна в семье, но я сделаю всё, чтобы стать вашей опорой навсегда.       Она поцеловала отца в щёку, чувствуя себя абсолютно защищённой, и убежала в свою комнату. Там, в тишине, она открыла ежедневник и начала писать свою «карту идеального будущего». Её почерк был старательным и аккуратным: она мечтала о том, как закончит школу, как её жизнь будет наполнена только красотой, как она будет жить рядом с родителями, даже когда создаст собственную семью. Она выводила слова о счастье, не зная, что чернила на этой странице станут единственным напоминанием о той версии будущего, которой никогда не суждено сбыться.       Роковая черта была пройдена, когда ей исполнилось шестнадцать. В тот день после изнурительной фотосессии, уставшая и немного рассеянная, Химавари зашла в тихий магазинчик на окраине Роппонги. В воздухе висело странное напряжение. Она повернула за стеллаж и столкнулась взглядом с тем, кого боялся весь Токио — с Раном Хайтани.       В тот момент, когда их глаза встретились, она еще не знала, что история её «прекрасной жизни» только что закончилась. Она смотрела на человека, чья слава была леденящей кровь, и не понимала, что эта случайная встреча — не просто совпадение, а начало того самого ада, от которого её так пытался уберечь отец.       Её планы закончить школу, её мечты о тихом счастье рядом с родителями — всё это рассыпалось в прах под тяжелым, собственническим взглядом Рана. В этом маленьком магазине, среди стеллажей с товарами, она перестала быть принцессой из своего ежедневника и стала той, чья судьба была предопределена тьмой, зашедшей за покупками.       Магазинчик на окраине Роппонги погрузился в полумрак — снаружи разверзлись небеса, и Токио накрыло стеной проливного дождя. Химавари стояла у окна, наблюдая за потоками воды, когда почувствовала, как пространство за её спиной стало тяжелым и холодным. Ран Хайтани, стряхивая капли с волос, сделал шаг из тени стеллажей. Он явно зашел сюда лишь для того, чтобы переждать непогоду, но его внимание, как магнит, притянулось к девичьей фигуре. Он медленно приблизился, с той самой ленивой, хищной грацией, которая не оставляла места для спокойствия.       — Неужели это ты... Химавари Сато? — его голос прозвучал бархатно, но с оттенком насмешки, от которой по коже побежали мурашки. — О тебе сейчас говорят многие. «Выдающаяся звезда», «новая модель». — Он обошел её, словно оценивая товар на полке. Его взгляд, цепкий и неприятный, скользил по её школьной форме. — Но мне кажется, что это невозможно, — Ран усмехнулся, склонив голову набок. — Посмотри на себя. Ты же ещё просто школьница. Разве это тебе действительно надо? Вся эта мишура, вспышки камер... игра в куколку.       Химавари почувствовала, как внутри всё сжалось. Она узнала его. Имя «Хайтани» в их кругах было синонимом конца света. Несмотря на страх, заставлявший её пальцы едва заметно дрожать, она выпрямила спину. В этот момент в ней проснулась та самая сталь, которую она годами тренировала под софитами.       — Это не ваше дело, кем я хочу быть, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И кто вы такой, чтобы вести со мной подобный разговор? Что с того, что я выбрала этот путь? Мне не нужно ваше наставление.       Она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза, хотя её сердце билось как загнанная птица.       — Мне не важно, как вас зовут, даже если вы думаете, что ваши слова имеют вес, — отрезала она. — Это моя жизнь, и я сама решаю, как в ней жить. Вас ведь в детстве не учили, что влезать в чужую жизнь — это плохо? Мне кажется, что это именно так.       Ран замер. Его глаза на мгновение расширились от изумления — он привык, что перед ним либо дрожат, либо пресмыкаются. Такого дерзкого отпора он не ожидал. В его взгляде промелькнула искра опасного интереса, сменившая насмешку.       — Смело, — протянул он, в его тоне прозвучала угрожающая нежность. — «Не учили, что это плохо»... Знаешь, Сато, мир, в который ты так стремишься, куда грязнее, чем школьные коридоры. И когда ты поймешь, что твои правила здесь не работают, будет уже слишком поздно что-то менять.       Он хотел сказать что-то ещё, но снаружи к входу подкатил черный седан. Стёкла были тонированы, мотор глухо урчал в такт дождю. Ран бросил на Химавари последний, долгий взгляд, в котором читалось обещание новой встречи, и, не прощаясь, направился к выходу.       Дверь захлопнулась, оставив Химавари одну в тишине магазина. Она прислонилась спиной к полке, чувствуя, как ноги становятся ватными. Дождь продолжал барабанить по крыше, но теперь этот звук казался ей не музыкой, а похоронным маршем по той жизни, которую она так старательно расписывала в своём ежедневнике. Она знала: этот человек уехал, но его тень навсегда осталась в этом магазине, легла на Сато и теперь будет следовать за ней по пятам до самого финала.       Дождь за окном стих, сменившись тяжёлой, давящей моросью, но в помещении магазина воздух оставался наэлектризованным. Химавари стояла, вцепившись пальцами в край прилавка, пока шум мотора чёрного седана не растворился в вечернем гуле Роппонги. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. В голове, словно заезженная пластинка, крутились слова Рана: «...будет уже слишком поздно что-то менять». Её сердце, которое ещё десять минут назад было наполнено мечтами о будущем, теперь сжималось от предчувствия беды.       Она достала телефон и дрожащими пальцами открыла чат с подругами. На экране светилась их последняя фотография — та самая, где они смеялись. Сейчас эта картинка казалась ей нелепой и чужой. Химавари не стала писать им о случившемся; она знала, что никто из них не поймёт, почему она так напугана. Для них это был просто «красивый парень из Роппонги», а для неё — воплощение той самой тьмы, о которой предупреждал отец.       Она вышла на улицу. Город выглядел иначе: огни неоновых вывесок казались теперь не праздничными, а холодными и хищными, словно следящими за каждым её шагом. Каждая проезжающая мимо машина заставляла её вздрагивать, и она неосознанно ускорила шаг, почти переходя на бег, лишь бы скорее оказаться дома, в безопасности, за закрытыми дверями. Вернувшись, Химавари первым делом заперла дверь на все замки, даже не поприветствовав родителей из прихожей. В комнате она бросилась к своему ежедневнику, желая написать, что всё это — лишь нелепая случайность, что она сильнее, чем кажется. Но её рука замерла над бумагой. Тот аккуратный почерк, которым она выводила планы на «прекрасную жизнь», вдруг показался ей детской каракулей, не имеющей никакого смысла.       Она захлопнула ежедневник, но не спрятала его в стол, как обычно. Вместо этого она оставила его лежать на виду, прямо под лампой, словно ожидая, что слова на страницах сами собой изменятся под давлением той реальности, которая только что ворвалась в её жизнь.       Химавари подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела всё та же шестнадцатилетняя девочка, но в глубине её глаз что-то изменилось. Тот «солнечный» свет, который так любили её родители и фотографы, начал меркнуть, уступая место холодной решимости выжить. Она поняла, что эта встреча не была финалом, но она определенно стала точкой невозврата. Хайтани уехал, но он оставил после себя тень, которая с этого момента будет преследовать её даже в самых светлых мечтах.

Глава 8.

Изнанка подиума

      Прошло две недели. Химавари, всё ещё не оправившись от шока после той встречи в магазине, продолжала работать. Её агентство пообещало ей «уникальный шанс» — приватную фотосессию для элитного бренда, который сулил огромные деньги и международное признание. Химавари, движимая желанием стать независимой и помочь родителям, согласилась, не задавая лишних вопросов.       Её привели в здание, которое выглядело совсем не так, как привычные студии. Мрачные коридоры, тяжелые двери, отсутствие суеты персонала. Её сопровождающий, пробормотав что-то о «задержке фотографа», втолкнул её в большую, полутемную комнату и плотно закрыл дверь.       В кресле, закинув ноги на стол, сидел Ран Хайтани. Он выглядел как хозяин этого места, лениво перебирая в руках массивный перстень. При виде Химавари его брови поползли вверх, а на губах расплылась хищная, предвкушающая улыбка.       — Ты? — протянул он, медленно вставая. — Неужели малолеток теперь пускают ко мне на порог? Я думал, у моих людей хотя бы остался вкус. Химавари замерла, её сердце пропустило удар, а лицо вспыхнуло от возмущения, смешанного с ледяным страхом.       — Я не «малолетка», — отрезала она, стараясь сделать голос твёрдым, хотя руки дрожали. — И объясните, почему я здесь? Что это за мрачная комната? Это всё какая-то ошибка, да? Неужели это именно то, о чём вы говорили тогда в магазине — этот «грязный мир»?       Ран рассмеялся — коротко, сухо и очень неприятно. Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию, и Химавари невольно отступила, пока не упёрлась спиной в холодную дверь.       — Именно об этом, маленькая звезда, — сказал он, глядя на неё сверху вниз с изучающим интересом. — Ты думала, здесь будет подиум и софиты?       Химавари почувствовала, как к горлу подкатил ком.       — Вы... вы шутите? Меня отправили сюда... для чего? Что я должна здесь делать? Я не понимаю, что от меня требуется!       Ран склонился к самому её лицу. Его дыхание было холодным, а взгляд — пугающе пристальным.       — О, не притворяйся такой наивной. Сюда я обычно приглашаю девушек не для того, чтобы они позировали перед камерой. Знаешь, это как в природе: кот находит кошку, чтобы спариваться. Всё просто, без лишних слов и претензий.       Химавари побледнела, а затем её лицо залила пунцовая краска — от шока, стыда и жгучего унижения. Её мир, где она была «принцессой» и «моделью», рухнул в одно мгновение, разбитый грязью слов этого человека.       — Вы... вы... — она не смогла договорить, задохнувшись от ярости и ужаса.       — Раз ты не понимаешь, в чём заключается работа, — перебил её Ран, его голос стал жёстким и властным, — то тебе здесь делать нечего. Убирайся, пока я не передумал и не решил объяснить тебе правила на практике.       Не дожидаясь второго приглашения, Химавари рванула дверь и выскочила в коридор. Она бежала по темным лестницам, не разбирая дороги, сгорая от стыда и единственного желания — никогда больше не видеть этого человека. Но в глубине души она уже знала: он не отпустит её просто так. Это было не случайное приглашение, а проверка её на прочность, и теперь, когда она узнала «правила» Хайтани, игра стала по-настоящему опасной.       После того случая в мрачной комнате Химавари заперлась дома, игнорируя звонки из агентства. Она твердо решила: с модельным бизнесом покончено. Но когда её вызвали в офис, надежды на легкий разрыв контракта развеялись в прах. Юристы агентства, словно хищники, указали на кабальные условия — отказ от съемок грозил не только потерей денег, но и серьезными проблемами для её семьи.       Её принудительно отправили на закрытый банкет. Огромный зал, заполненный мужчинами, запах дорогого алкоголя и липкие взгляды — Химавари чувствовала себя зверьком, загнанным в ловушку. Менеджер, не терпящий возражений, буквально втолкнул её в кабинет к одному из «клиентов».       Мужчина был пьян и агрессивен. Когда он попытался принудить её к близости, в Химавари вскипела ярость, перекрывшая страх. Она сопротивлялась, царапалась и пыталась вырваться, но силы были неравны. В какой-то момент, извернувшись, она схватила стоявшую на столе бутылку вина и с глухим звуком разбила её о голову насильника.       Она бросилась к двери, но в коридоре её перехватил менеджер.       — Ты обслужила того человека? — процедил он сквозь зубы, глядя на её разорванное платье и следы крови на руках.       Химавари замерла. Она выпрямилась, и её голос — тот самый «кавайный», сладкий, почти детский голос, который так любили клиенты, прозвучал пугающе спокойно:       — Да, я сделала всё, как вы хотели.       В этом голосе не было жизни. Менеджер, ошарашенный её холодностью, на секунду ослабил хватку, и этого хватило. Химавари вырвалась и побежала прочь из здания, не оглядываясь.       Дома, в тишине своей комнаты, она лихорадочно думала. Она понимала, что агентство не отстанет. Мелькнула мысль искать защиты у Рана Хайтани — ведь он единственный, кто был достаточно силен, чтобы уничтожить её контракт. Она была готова на многое, но внутри неё зрело другое решение. Она не хотела становиться игрушкой для тех, кого презирала.       — Я не стану шлюхой, — прошептала она зеркалу. — Если они хотят, чтобы я была испорчена, я сделаю это по-своему.       Химавари решила обезопасить себя. Она не хотела отдавать свою чистоту тем, кто планировал её продавать. Она выбрала одноклассника — простого парня, который был в неё влюблён и ничего не подозревал. Ей нужно было узнать, что такое секс, нужно было лишиться этого «груза», который делал её уязвимой.       Они встретились несколько раз. Химавари использовала его, относясь к этому как к сделке или тренировке, необходимой для выживания. Отдав свою девственность тому, кого она знала и кем могла управлять, она почувствовала странное, горькое облегчение. Она переступила черту, которую ставила перед собой всю жизнь, и теперь, став «опытной», чувствовала себя готовой к настоящей войне с теми, кто превратил её жизнь в кошмар. Теперь она больше не боялась — она готовилась нанести ответный удар.

Глава 9.

Сделка с дьяволом

      Прошло две недели с того дня, когда Химавари, став другой, окончательно сбросила оковы своей прежней наивности. Агентство решило «исправить ошибку» и применило более жёсткие рычаги давления — её отправили прямиком в логово, к самому Рану Хайтани, не оставив выбора. Когда она вошла в его кабинет, воздух там казался пропитанным не только ароматом дорогого табака, но и предвкушением чужой беды. Ран сидел в кожаном кресле, лениво рассматривая свои ногти.       — Опять ты? — протянул он, не поднимая глаз. В его голосе сквозила скука, смешанная с тем ядовитым обаянием, которое было его визитной карточкой. — Ты зачастила, принцесса. Или тебе понравилось убегать?       Химавари подошла к столу, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она больше не дрожала.       — Значит, это вы всем заявляете? — Её голос звучал ровно, с тем самым обманчиво-сладким оттенком. — Что каждая девушка, попавшая в ваши руки, обязана спать с такими, как вы? Как вы вообще смеете? Вы думаете, что вы какой-то великий человек, умный? Нет. Вы — просто позорище.       Ран медленно поднял взгляд. Его глаза сузились, превратившись в узкие полоски, а на губах заиграла опасная, почти звериная улыбка. Он не разозлился — напротив, дерзость Химавари его позабавила.       — Позорище, значит? — он издал короткий, сухой смешок. — Какая компания тебя прислала? Название.       Она назвала имя своего агентства. Ран едва заметно поморщился.       — Это не моё, — отрезал он. — Я не имею к ним никакого отношения. Так что я не понимаю, почему ты здесь строишь из себя жертву. Слушай... напомни-ка, разве не ты пару недель назад клялась, что ноги твоей здесь не будет, и сбежала, как напуганный кролик? А теперь что? Решила сменить тактику?       Химавари сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, игнорируя холодный блеск в его глазах.       — Я не хотела приходить. И искать вашей помощи я не хотела, — ответила она. — Вы дали мне «напутствие», когда я была здесь в прошлый раз, и я поняла, как устроен этот мир. Но то, что меня отправили сюда снова — это не случайность, это шанс.       Она замолчала, собираясь с духом, и выпалила:       — Давайте заключим сделку. Вы можете уничтожить этих людей? Посадить их? Они делают это со всеми девушками, они торгуют нами. Помогите мне их убрать. А в ответ... — она запнулась, чувствуя, как внутри всё переворачивается, — я сделаю всё возможное, что вы захотите от меня, господин Хайтани.       Ран подался вперед, опираясь локтями о стол. В его манере двигаться было что-то хищное. Он долго изучал её лицо, словно искал подвох в её глазах.       — Ты предлагаешь мне «всё», чтобы я прибрался в чужом мусорном баке? — Ран оскалился. — Смелая сделка. Ты ведь понимаешь, что «всё» — это очень растяжимое понятие, когда речь заходит о Хайтани? Мне неинтересна твоя ненависть к менеджеру, мне интересно, на что ты готова пойти ради этого. Ты осознаёшь, что после такой сделки ты уже не сможешь вернуться к своей школьной жизни, даже если бы очень захотела?       Он встал, медленно обходя стол и останавливаясь прямо перед Сато. Его рука лениво поднялась, чтобы коснуться её щеки, но он не довел движение до конца, остановив пальцы в сантиметре от кожи.       — Ты предлагаешь себя, чтобы я стал твоим палачом для этих ничтожеств? — Он тихо рассмеялся, но в этом звуке не было тепла. — Хорошо, Химавари. Ты меня заинтриговала. Но запомни: если я возьмусь за это, ты станешь моей собственностью не на одну ночь, а до тех пор, пока мне это не надоест. Согласна?       Химавари вскинула голову, и её обманчиво-мягкий голос зазвенел от искреннего презрения. Страх на мгновение отступил, уступив место чистой, леденящей ярости.       — Как вы можете так думать обо мне в таком случае? — выпалила она, глядя ему прямо в глаза. — Вы вообще понимаете, сколько мне лет? Я младше вас, а вам... я даже не знаю, сколько вам лет! Тем более, я школьница. Это похоже на педофилию, вы вообще понимаете, что говорите?! Почему я должна спать с вами? Вы даже мне не интересны как мужчина! Я...       Договорить она не успела. Ран среагировал мгновенно, без единого лишнего движения. Его ладонь метнулась вперед и сомкнулась на её горле. Он прижал её к стене, но держал не слишком крепко — не так, чтобы перекрыть воздух, а лишь для того, чтобы полностью лишить её возможности двигаться и говорить. В его каноничной манере не было бурной ярости; его лицо оставалось пугающе спокойным, а на губах всё еще блуждала та самая ленивая, издевательская улыбка.       — Ш-ш-ш, тише, маленькая звезда, — вкрадчиво, почти ласково произнес Ран, слегка наклонив голову набок. Его глаза за стеклами очков блеснули опасным огоньком. — Ты так громко кричишь о морали в комнате у человека, который эту мораль похоронил еще до того, как ты пошла в среднюю школу. — Он чуть ближе подался к её лицу, так что она могла почувствовать тонкий запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом опасности. — Педофилия? — он тихо, бархатно рассмеялся, и от этого смеха у Химавари перехватило дыхание. — Какое громкое, правильное слово. Ты пришла в Роппонги, к Хайтани, предлагаешь мне сделку, говоришь, что «готова на всё», а теперь включаешь примерную ученицу? Какая глупость. Ты сама принесла мне это оружие, Химавари, а теперь удивляешься, почему я направил его на тебя.       Он слегка ослабил хватку, но его пальцы медленно очертили линию её подбородка, заставляя её смотреть только на него.       — Мне плевать, интересен я тебе как мужчина или нет, — отрезал он, и в его голосе проступила каноничная, леденящая сталь топ-менеджера «Бонтена». — Ты просишь меня уничтожить людей, у которых за спиной стоят миллионы и связи. И ты думала откупиться от меня «спасибо»? В моем мире за всё платят кровью или телом. Если ты не готова — дверь там. Возвращайся к своему менеджеру и жди, пока тебя продадут кому-то менее брезгливому. Но если остаешься — забудь слово «нет». Ты сама выбрала эту игру, малая. Так что не смей теперь плакать.       Ран медленно разжал пальцы, и Химавари, судорожно глотнув воздух, отступила на несколько шагов назад. Внутри неё горел пожар из унижения и злости, но она заставила себя выпрямиться.       — Хорошо, — тихо сказала она, а затем, отойдя к самому окну, добавила с горьким презрением: — Но всё равно вы останетесь тем, кем являетесь. Как жаль, что у вас, судя по вашему характеру, никогда не будет ни жены, ни детей. Ведь, будь с вами кто-то рядом, мне было бы искренне жаль их в будущем.       Она сделала глубокий вдох, глядя на него свысока, несмотря на свое положение:       — Так и быть, я стану тем, кем вы хотите. Но знайте — это всё останется на вашей совести. Такой человек, как вы, никогда не изменится. И... самое интересное и главное: вы у меня не будете первым в плане секса. Он у меня уже был. А теперь — скажите мне, чего именно вы от меня хотите?       Лицо Рана на мгновение помрачнело, ленивая улыбка исчезла.       — Как же много ты говоришь, малая, — процедил он.       Вместо ответа он молча достал телефон, набрал номер и, не сводя с Химавари тяжелого взгляда, холодно произнес в трубку:       — Есть работа. Надо убить одну семью. Зачистите их полностью.       Химавари мгновенно похолодела. Слова застряли у неё в горле — она поняла, о ком идет речь. Её планы, её гордость, её девственность, которую она так расчетливо отдала однокласснику — всё это потеряло смысл. Он собирался уничтожить её родителей.       Забыв о своей гордости, она бросилась к его столу. Она не упала перед ним на колени, но её руки судорожно схватились за лацканы его дорогого пиджака. От дикого, первобытного страха за близких её напускная сталь испарилась, и она снова заговорила своим прежним, естественным голосом — тем самым кавайным, сладким, детским голоском, который вернулся к ней не ради флирта, а от чистейшего ужаса.       — Пожалуйста... не делайте этого, господин Хайтани! — умоляюще зашептала она, и её голос задрожал. — С этого момента я буду делать абсолютно всё, что вы скажете! Но их... их не трогайте, прошу вас! — Она крепче вцепилась в его одежду, заглядывая ему в глаза. — Если вы сделаете это, если вы убьете их... вы больше не сможете со мной играть! Я понимаю, что вы не тот человек, который станет мне помогать. Я знаю, кто вы. Но хотя бы ради того, чтобы играть со мной, чтобы развлекаться... прошу, не делайте этого!       Ран смотрел на неё сверху вниз. Вид этой отчаянно борющейся за семью девочки, её сорвавшийся на детский лепет голос и её внезапная, полная капитуляция доставили ему извращённое удовольствие. Он медленно поднёс телефон обратно к уху.       — Отмена, — коротко бросил он в трубку и сбросил вызов. Он перехватил руки Химавари, без труда отцепляя её пальцы от своей одежды, и победоносно усмехнулся:       — Хорошо. Так и быть — смерть отменена. Но с этого дня, Химавари Сато, ты — моя. Будешь спать со мной тогда, когда я скажу. И в школу тебе ходить больше не стоит. Я уверен, ты понадобишься мне здесь почти постоянно. Посмотрим, как ты будешь развлекать меня. Он лениво провел тыльной стороной ладони по её бледной щеке.       — А насчет родителей... не беспокойся. Они будут рядом. Я сам поговорю с ними. Скажу, что я — влиятельный представитель крупной компании, который берёт тебя под свою полную защиту. Они поверят. Об этом можешь не переживать.

Глава 10. Клетка из золота и терпения

      Ран Хайтани умел играть в долгую. Он не был бы одним из лидеров Роппонги, если бы хватал добычу сразу, едва та успевала капитулировать. Химавари Сато была перевезена в просторный, богато обставленный дом, который Ран купил специально для неё. Это место стало её личной, изолированной вселенной. Снаружи круглосуточно дежурили люди из его свиты, а внутри всё — от шелковых простыней до пастельных тонов в интерьере — напоминало о её прежнем «кавайном» стиле, но теперь эта эстетика казалась безжалостной издёвкой.       Ран приходил к ней часто. Он появлялся без предупреждения, обычно ближе к вечеру, когда Токио зажигал свои первые неоновые огни.       В один из таких вечеров он застал её в гостиной. Химавари сидела неподвижно, сложив руки на коленях, готовая беспрекословно выполнять любой его приказ, как они и договаривались. Её покорность была идеальной, механической. Когда он входил, она послушно вставала, наливала ему дорогой виски, подавала пальто и садилась поодаль, опустив голову и глядя исключительно в пол.       Она делала всё, чтобы не провоцировать его, подавляя внутри себя каждую каплю отвращения и желания закричать. Она не хотела быть здесь, не хотела даже дышать с ним одним воздухом, но перед глазами стояло лицо отца, и это заставляло её подчиняться.       Ран лениво устроился на диване, наблюдая за её идеальными, доведенными до автоматизма движениями через стекло бокала. На его губах блуждала всё та же неторопливая, снисходительная улыбка.       — Какая примерная девочка, — вкрадчиво, со своей фирменной бархатной растяжкой произнес он, слегка поманив её пальцем к себе. — Присядь ближе, Химавари. Не нужно изображать из себя каменную статую. Она послушно пересела на край дивана, сохраняя между ними дистанцию. Ран протянул руку и лениво намотал на палец прядь её темных волос, слегка потянув назад, чтобы заставить её посмотреть ему в глаза. Его взгляд был сытым, изучающим. Спать с ней сейчас он не собирался. Химавари была для него слишком интересной игрушкой в этой фазе — её внутреннее сопротивление, скрытое за маской покорности, заводило его куда сильнее, чем банальная физическая близость.       — Знаешь, почему я до сих пор не взял то, что принадлежит мне по праву нашей сделки? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула холодная, каноничная сталь. — Потому что мне скучно со сломанными куклами. Я хочу, чтобы ты сама приползла. А пока... я подожду. Подожду, пока тебе исполнится семнадцать.       При этих словах Химавари внутренне содрогнулась. Ей стало физически плохо, к горлу подкатила тошнота. Этот назначенное время — еще целый год в этой золотой клетке под его ментальным прессом — показался ей бесконечным адским кругом. Но она сжала зубы и промолчала, не позволив ни единому мускулу на лице выдать её ужас. Ран заметил, как на мгновение побледнели её губы. Это доставило ему истинное удовольствие. Он отпустил её волосы и снисходительно похлопал её по щеке.       — Вот так, молчи, — насмешливо выговорил он, возвращаясь к своему ленивому тону. — Тебе кажется, что ты сможешь продержаться, верно? Думаешь, твоя маленькая гордость спасет тебя здесь? Нет, малая. Рано или поздно ты сломаешься передо мной. Ты начнешь искать моего взгляда, начнешь ждать моих шагов у двери. Твой характер — это просто фарс, и этот год я потрачу на то, чтобы от него ничего не осталось. А теперь иди к себе. На сегодня ты меня развлекла своей тишиной.       Она поднялась, сделала аккуратный, идеальный поклон и молча ушла в свою комнату. Закрыв дверь, она прижалась к ней спиной, борясь с желанием разрыдаться. Он дал ей отсрочку, но эта отсрочка была изощрённой пыткой — Ран Хайтани начал методично, день за днём, выжигать из неё личность, заменяя её своей тенью.

Глава 11.

Игры разума в золотой клетке

      Ран Хайтани подходил к процессу разрушения её личности как к искусству. Он не зря занимал одно из высших мест в иерархии «Бонтена» — насилие физическое казалось ему слишком примитивным. Куда больше его заводила психологическая осада. Он хотел не просто послушное тело, а растоптанную, подчинённую волю, которая признает его своим абсолютным хозяином.       Их будни превратились в изнурительную игру без единого физического акта близости. Ран появлялся в доме Химавари в разное время суток, стирая границы её личного пространства. Он мог войти в её комнату на рассвете, сесть на край кровати и молча наблюдать, как она просыпается, заставляя её сердце испуганно колотиться от одного своего присутствия.       Его интерес к ней рос с каждым днем. Он изучал её привычки, её реакцию на слова, её обманчиво-сладкий голос, который теперь звучал только по его команде. В своей каноничной, лениво-высокомерной манере он постоянно балансировал на грани дозволенного, используя пошлые шутки и грязный, давящий флирт как оружие.       — Знаешь, Химавари, — лениво протянул он однажды вечером, когда она по его приказу расстегивала манжеты на его рубашке, стоя к нему почти вплотную. Его пальцы приподняли её подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Твоя покорность выглядит так соблазнительно. Но мне всё время интересно: когда ты так усердно молчишь и терпишь меня, о чём ты думаешь? Представляешь ли ты, как эта самая рубашка оказывается на полу моей спальни?       Химавари замерла, её дыхание перехватило, а щёки опалило мгновенным румянцем стыда. Ран тихо, бархатно рассмеялся, довольный её реакцией.       — О, как мило ты краснеешь, — прошептал он ей прямо в губы, едва касаясь их своим дыханием, но так и не поцеловав. — Школьница до мозга костей. Но не переживай, я умею быть терпеливым. До твоих семнадцати осталось не так много времени, и я обещаю, что научу тебя всему. Ты будешь умолять меня о каждом прикосновении.       Иногда его тактильный контроль становился более явным. Он не заходил слишком далеко, но его руки постоянно заявляли права на её тело: он мог лениво положить ладонь на её талию, прижимая к себе, или медленно вести пальцами по её шее, задерживаясь на сонной артерии, словно напоминая, что её жизнь и жизнь её семьи висят на волоске. Каждый такой жест сопровождался двусмысленными, циничными комментариями, которые выжигали в ней остатки гордости.       — Ты пахнешь так невинно, малая, — шептал он, утыкаясь носом в её волосы на глазах у молчаливой охраны. — Но изнанка «Бонтена» быстро исправит этот недостаток. Ты станешь идеальной спутницей для такого монстра, как я.       Химавари молчала. Она научилась каменеть под его руками, превращаясь в фарфоровую куклу с пустым взглядом. Она не перечила, не спорила и послушно сносила его грязные шутки, зная, что любой протест обернется угрозой для её родителей.       Но эта маска идеальной рабыни требовала слишком много сил. Когда Ран наконец уезжал, забрав с собой свою удушающую ауру, Химавари на неслушающихся ногах доходила до туалета. Она закрывала дверь на замок, включала воду на полную мощность, чтобы заглушить звуки, и только тогда позволяла себе сломаться. Она опускалась на холодный кафельный пол, обнимала себя руками за плечи, пытаясь согреться от внутреннего холода, и беззвучно, горько плакала.       Тело сотрясалось от рыданий, а из глаз лились слёзы жгучей обиды и бессилия. Ей казалось, что его пошлые слова и прикосновения оставили на её коже невидимую, липкую грязь, которую невозможно смыть.       — Ненавижу тебя... — шептала она сквозь слёзы, до боли кусая собственные губы. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу... Господин Хайтани, чтоб ты сдох...       Она раскачивалась из стороны в сторону, сжимая пальцами ткань одежды, вспоминая свои разрушенные мечты о школе и прекрасном будущем. Но, выплакав всю душу, Химавари поднималась, умывала лицо ледяной водой и снова смотрела в зеркало. Свет в её глазах продолжал гаснуть, уступая место ледяной, мстительной пустоте. Ран ломал её под себя, но он не понимал, что, уничтожая в ней испуганную девочку, он своими руками создавал чудовище, которое однажды вернёт ему всю эту боль сторицей.       Прошёл ещё один бесконечный день в золотой клетке. Химавари сидела у окна, когда услышала, как у входной двери провернулся ключ. Сердце привычно пропустило удар — она решила, что это снова Ран пришел устроить очередную психологическую осаду. Решив не заставлять «хозяина» ждать и выказать ту самую покорность, которую он требовал, она резко и с силой распахнула тяжелую дубовую дверь. Раздался глухой удар и негромкое, резкое ругательство. Вместо Рана на пороге стоял Риндо Хайтани. Дверь прилетела ему прямо по плечу и лбу. Он стоял, потирая ушибленное место, а его глаза за стеклами стильных очков полыхнули явным раздражением. Ран уехал по делам «Бонтена» и отправил младшего брата проверить, как поживает его новая «игрушка», но Риндо явно не ожидал такого горячего приема. Химавари от неожиданности замерла. Первым её порывом, продиктованным двухнедельным страхом за семью, было извиниться.       — Извините, я думала... — начала она, но тут же осеклась. Она разглядела его крашеные волосы, татуировки и это вечно недовольное, высокомерное выражение лица. Перед ней был второй Хайтани. Тот самый, который вместе с братом держал в страхе весь Роппонги.       И в этот момент в Химавари, уставшей от постоянного давления, пошлых шуток Рана и запертых дверей, проснулась чистая, детская злость. Она сделала шаг назад и с вызовом скрестила руки на груди.       — А, это вы... — процедила она, и её обманчиво-сладкий голос наполнился неподдельным ядом. — Знаете что? Так вам и надо! Это вам обоим за то, что заперли меня здесь, как преступницу!       Она круто повернулась, собираясь уйти вглубь дома и просто захлопнуть перед его носом дверь своей комнаты. Ей было плевать на последствия — в этот миг ярость заглушила осторожность.       Но Риндо не был Раном. Он не любил долгие разговоры, изящные психологические игры и чужую дерзость. Его манера каноничного вышибалы «Бонтена» сработала мгновенно. Одним резким движением он шагнул в прихожую, перехватил её за запястье и развернул к себе. Его хватка была железной — он сжал её руку так сильно, что кости едва заметно хрустнули, а по телу Химавари прошлась волна острой боли.       — Ауч! — вскрикнула она, её лицо мгновенно побледнело, а на глаза навернулись слезы. Вся её смелость тут же улетучилась, сменившись привычным страхом. — Как вы можете так поступать со мной?! Мне же больно! Отпустите... Пожалуйста, отпустите, я поняла! Я больше так не буду, честно...       Риндо не выпустил её руку сразу. Он прекрасно помнил, чья это женщина. Ран чётко дал понять, что Химавари — его личная собственность, и трогать её в «этом плане» строго запрещено. Риндо и сам не собирался переходить черту, ему чужие девки были не нужны. Но и позволять какой-то шестнадцатилетней девчонке швыряться в него дверями и дерзить он не собирался. Ему нужно было показать, кто здесь главный, но сделать он это решил в своей, чуть более прямолинейной, но по-своему «сдержанной» манере.       Он чуть ослабил хватку, чтобы действительно не сломать ей кости, но руку не отпустил, заставив её стоять вплотную. Риндо наклонился к ней, обдав холодом своего присутствия.       — Послушай меня сюда, малая, — тихо, с грубой и опасной хрипотой в голосе произнёс Риндо, глядя на неё сверху вниз. — Мой братец может сколько угодно развлекаться с тобой, играть в кошки-мышки и слушать твоё нытье про школу. Это его дела. Но я — не Ран. Со мной твои капризы не пройдут. — Он слегка встряхнул её за руку, заставляя Химавари тихо охнуть. — Ещё раз ты посмеешь поднять на меня голос или хотя бы косо посмотреть — и я лично устрою тебе такие проблемы, что золотая клетка Рана покажется тебе раем. Ты здесь никто. Ты просто вещь, которую мой брат временно оставил под моим присмотром. Запомни это своим модельным мозгом. Если я сказал сидеть тихо — ты сидишь и не отсвечиваешь. Поняла меня?       Химавари, сдерживая слёзы и кусая губы от боли в запястье, покорно закивала, снова возвращаясь к своему образу испуганной, послушной куклы. Риндо зафиксировал этот взгляд, полный страха, и только тогда брезгливо отпустил её руку.       — Вот и отлично, — буркнул он, проходя мимо неё в гостиную и по-хозяйски бросая ключи на стол. — Жива, здорова, приказы понимаешь. Налей мне кофе и сделай так, чтобы я тебя не видел, пока Ран не вернется. Химавари прижала ушибленную руку к груди, чувствуя, как запястье начинает опухать. Она молча кивнула, опустив голову, и поспешила на кухню.       Семейство Хайтани обложило её со всех сторон: один выжигал из неё душу своим грязным флиртом, а второй — готов был переломать руки за малейшее проявление воли. Мечты о прекрасной жизни таяли с каждым часом, оставляя лишь холодную, расчетливую ненависть ко всему «Бонтену».

Глава 12.

Роковой рубеж

      Год пролетел как затянувшийся, душный кошмар. Изоляция, постоянный тактильный контроль, давящий флирт Рана и холодная жестокость Риндо делали своё дело — Химавари научилась жить в режиме вечного ожидания удара. Но самым страшным для неё был календарь. Каждый прошедший месяц приближал её к дате, которую Ран обозначил как финал её относительной неприкосновенности.       И этот день настал. Химавари исполнилось семнадцать.       В тот вечер Ран пришел позже обычного. Атмосфера в доме изменилась сразу же, как только его тяжелые шаги раздались в коридоре. В его манере двигаться больше не было той ленивой неторопливости; в ней читалось хищное, неоспоримое право собственности. Он не стал задерживаться в гостиной, не попросил налить ему виски. Он пошёл целенаправленно к её комнате.       Химавари, услышав его приближение, похолодела. Дикий, первобытный страх, который она, как ей казалось, научилась подавлять, захлестнул её с головой. Она поняла: отсрочка закончилась, теперь её возьмут. Паника перекрыла все разумные доводы. Забыв о том, что дом окружен охраной, Химавари бросилась к запасному выходу из гостиной, отчаянно надеясь проскользнуть мимо него.       Но сбежать от топ-менеджера «Бонтена» в его собственном доме было невозможно.       Ран перехватил её прямо у дверей. Его движение было быстрым и безжалостным. Он схватил её за плечи, и, несмотря на то, что она отчаянно пыталась вырваться и упереться руками в стены, он легко, словно непослушную куклу, заволок её обратно и загнал в спальню, с громким щелчком заперев за собой дверь.       Комната показалась Химавари крошечной, сузившейся до размеров кровати, на которую Ран толкнул её без лишней церемонии.       — Ну и куда ты собралась, маленькая звезда? — его голос прозвучал тихо, бархатно, но в нем больше не было прежней шутливой насмешливости. Это был голос человека, который пришел забрать свой долг по контракту. — Ты ведь прекрасно помнишь, какой сегодня день. Год закончился. Твоё время вышло.       Химавари прижалась спиной к изголовью, тяжело дыша и глядя на него снизу вверх широко раскрытыми, полными слез глазами. Она понимала, что её расчётливый шаг — тайная потеря девственности с одноклассником — больше не служит ей щитом. Ран пришел не за её «чистотой», он пришёл за полной властью над её телом и волей. Когда он приблизился, нависая над ней всей своей тяжёлой, удушающей фигурой, она выставила вперёд дрожащие ладони, пытаясь удержать его на расстоянии.       — Господин Хайтани... может, не стоит? — её голос сорвался, вернувшись к тому самому беспомощному, сладкому детскому звучанию, от которого внутри всё сжималось. — Пожалуйста... перестаньте. Вы ведь... вы ведь не такой человек. Вы не можете так поступить...       — Я именно такой человек, Химавари, — отрезал он, перехватывая её запястья одной рукой и с силой прижимая их к постели над её головой. — Я предупреждал тебя с самого первого дня в Роппонги. Ты сама пришла ко мне, сама подписала эту сделку ради своей семьи. И теперь я беру своё.       Ран Хайтани совершил то, к чему шёл весь этот год. Он взял её полностью, жестко и безапелляционно, в своей каноничной, эгоистичной манере, не оставляя ей ни единого шанса на спасение. Химавари зажмурилась, из-под её веков непрерывным потоком хлынули слезы, обжигая щеки. Она пыталась абстрагироваться, пыталась мысленно вернуться в тот день, когда писала в своем ежедневнике планы на прекрасную жизнь рядом с родителями, но реальность Роппонги грубо вырывала её из этих иллюзий.       Каждое его прикосновение, каждый выдох над её ухом окончательно хоронили ту шестнадцатилетнюю модель, которая когда-то зашла в магазинчик, чтобы переждать дождь.       Всё было кончено.       Она осталась жива, её семья была в безопасности, но цена за эту безопасность была выплачена полностью на этих шёлковых простынях, ставших для неё эшафотом.

Глава 13.

Война за закрытыми дверями

      После той ночи на пороге её семнадцатилетия их отношения превратились в затяжную, изнурительную войну. Химавари не превратилась в безвольную куклу — напротив, в ней проснулась отчаянная, ядовитая злость. Каждый раз, когда Ран приходил, чтобы забрать то, что считал своей собственностью, она дралась с ним.       Она царапала его спину, кусала губы до крови и пыталась оттолкнуть его тяжёлое тело. Ран принимал этот отпор в своей каноничной, эгоистичной манере. Его забавляла её борьба, но до определенного предела. Когда Химавари начинала по-настоящему бесить его своей строптивостью и мешала ему получать удовольствие, он не церемонился — мог наотмашь ударить её по щеке, прижимая лицом к подушке, чтобы силой заставить замолчать.       Она никогда не наслаждалась его близостью. Наоборот, едва он отстранялся, Химавари размазывала слезы по лицу и огрызалась, глядя на него с безграничным презрением:       — Вы урод и чудовище, господин Хайтани, — хрипло шептала она, пытаясь прикрыть разорванную одежду. — От вас воняет. Вы таскаетесь по борделям, спите с кучей других женщин, а потом приходите сюда и ложитесь со мной? Это мерзко и неуместно! Вы мне отвратительны.       Ран в ответ лишь лениво усмехался, застегивая пуговицы на рубашке. Его характер топ-менеджера «Бонтена» оставался непрошибаемым: чужие оскорбления его не ранили, а вот то, что девчонка до сих пор пытается показывать зубы, подстёгивало его личный интерес. Он уходил, оставляя её плакать в темноте.       Химавари медленно угасала. В знак протеста она объявила голодовку и несколько дней подряд отказывалась прикасаться к еде, которую ей приносила охрана. Она надеялась, что если её тело истощится, Ран потеряет к ней интерес. Но этот бунт продлился недолго.       В один из дней Ран зашел в её комнату, швырнул на кровать нетронутый поднос с ужином и холодно произнес:       — Если к завтрашнему утру эта тарелка не будет пустой, мои люди выедут к дому твоих родителей. И в этот раз я не стану давать отмену. Я просто пришлю тебе их пальцы в коробке. Ты меня поняла, малая?       Этот аргумент сломал её окончательно. Забыв о гордости, Химавари сползла с кровати и упала перед ним на колени, судорожно хватая его за брюки.       — Пожалуйста... прошу вас, не делайте этого! — разрыдалась она, и её кавайный, сладкий голосок сорвался на отчаянный крик. — Я так больше не буду! Прошу, никогда больше не говорите так о них... Я не буду сопротивляться, я буду есть, я буду делать всё, что вы захотите! Только не трогайте их!       Ран посмотрел на неё сверху вниз, и на его губах снова заиграла привычная снисходительная улыбка. Он грубовато взял её за подбородок, заставляя подняться с колен, и усадил обратно на постель.       — Вот и умница, — лениво протянул он, в своей манере похлопав её по заплаканной щеке. — Давно пора было стать послушной.       Химавари действительно перестала драться, но её покорность стала ледяной. Однако для самого Рана эта игра начала незаметно менять правила. Он по-прежнему брал её, когда хотел, контролировал каждый её шаг, но его каноничный, чисто потребительский интерес к красивой «игрушке» стал перерастать во что-то большее. Его тянуло в этот дом не только ради физической разрядки. Ему стало жизненно необходимо видеть её взгляд, слышать её тихий голос, даже если этот голос проклинал его. Он начал ловить себя на мысли, что эта шестнадцатилетняя школьница, запертая в его клетке, заполнила собой всё его свободное время, но признаться в этом самому себе безжалостный босс «Бонтена» пока был не готов.       Атмосфера в доме накалилась до предела. Ледяная покорность, которую Химавари выказала после угроз в адрес её родителей, постепенно начала трансформироваться во что-то куда более жуткое и непредсказуемое. Внутри неё, сломанной постоянным давлением и насилием, родилось то самое безумие вселенной «Бонтена», которое Ран так усердно в ней взращивал.       В один из вечеров Ран застал её на кухне. Химавари сидела у стола, лениво вертя в руках тяжелые, остро заточенные портновские ножницы. Металл зловеще поблескивал под искусственным светом ламп. Когда Ран вошел, она даже не вздрогнула, лишь медленно подняла на него свои пустые, потемневшие глаза.       Она поднесла лезвия к лицу, слегка приоткрыв их, и её обманчиво-сладкий, кавайный голосок прозвучал пугающе ровно:       — Знаете, господин Хайтани... эти ножницы — как вы думаете, для чего они могут быть полезны? К примеру, к тому, что я решила... а если не убить вас, а съесть?       Ран остановился в паре шагов от неё, засунув руки в карманы брюк. На его лице промелькнул неподдельный интерес — эта новая грань её характера, балансирующая на грани психоза, зацепила его.       — Как вы думаете об этом? Будет ли вам так приятно узнать это, а, господин Хайтани? — Химавари безумно улыбнулась, щелкнув лезвиями в воздухе. — Ну же, скажите мне, вам интересно такое? Это ведь было бы прекрасное зрелище... Я представляю, как вас потом съели, к примеру, вороны. А я буду стоять и смеяться над вашей могилой. Потому что только такая она вам и нужна.       Она резко вонзила одно из лезвий ножниц прямо в деревянную поверхность кухонного стола, оставив глубокую царапину, и вызывающе посмотрела на него снизу вверх:       — Можете запугивать меня теперь сколько хотите, можете спать со мной, когда вам вздумается. Но я всё равно буду говорить это вам в лицо. Вы — труп, который просто еще ходит.       Слова про ворон и смех на могиле переполнили чашу каноничного терпения Рана. Его ленивая маска слетела в ту же секунду, уступая место первобытной, жестокой натуре высокопоставленного члена «Бонтена», который не прощал столь открытого вызова своей власти. Девчонка заигралась в своей кавайной жестокости, и ему нужно было немедленно напомнить ей, кто здесь хищник, а кто — жертва.       Ран сделал молниеносный шаг вперед, жестко перехватил её запястье, заставив выпустить рукоять ножниц, и с силой толкнул Химавари спиной прямо на этот самый кухонный стол. Посуда с грохотом полетела на пол, разбиваясь на осколки, но ему было плевать.       — Смеяться на моей могиле, значит? — процедил он ей прямо в губы, и его голос вибрировал от опасной, леденящей ярости. — Ты слишком много возомнила о себе, малая.       Он не стал вести её в спальню, не стал церемониться или подбирать слова. Он взял её прямо там, на кухонном столе, среди хаоса и разбитого стекла. Это было жестко, грубо и безапелляционно — Ран действовал на грани фола, так, что едва не порвал её, заставляя Химавари задыхаться от боли и собственного бессилия. Он силой выбивал из неё этот безумный гонор, каждым движением вбивая в неё осознание: пока он жив, она принадлежит ему, и никакие ножницы или безумные фантазии не спасут её от его тяжёлых рук.       После дикой, разрушительной вспышки на кухонном столе Химавари окончательно перестала быть прежней. В ней не осталось и следа от той испуганной девочки, которая когда-то пыталась спрятаться от жестокости Роппонги. Психологическое насилие, изоляция и жесткость Рана выжгли в ней нормальные эмоции, оставив место лишь изощренному, гротескному бунту. Она поняла, что обычные слёзы и крики его только развлекают, а значит, нужно было использовать методы, которые заставят даже этого хладнокровного монстра из «Бонтена» поморщиться.       В следующий раз Ран пришел через несколько дней. Он вошел в гостиную со своей привычной, ленивой и уверенной грацией хозяина положения, ожидая увидеть либо ледяное молчание, либо очередную порцию яда.       Химавари ждала его, сидя в кресле. Её лицо было бледным, но на губах играла странная, застывшая улыбка. Когда он приблизился, она медленно поднялась, держа руку за спиной.       — О, господин Хайтани, вы наконец-то пришли, — произнесла она, и её голос вдруг зазвучал тем самым обманчиво-сладким, кавайным и детским голоском, от которого теперь веяло могильным холодом. Она сделала шаг навстречу. — А у меня для вас есть кое-что интересное. Знаете, у меня сейчас идет кровь. Да-да, это месячные. Обычная женская физиология.       Ран остановился, слегка нахмурившись и не понимая, к чему ведёт этот странный монолог.       В этот момент Химавари резко вытянула руку вперед. В её пальцах был зажат использованный, полностью красный от крови тампон. Она подняла его на уровень его глаз, заставляя Рана сфокусировать взгляд на этом зрелище.       — Посмотрите на это, — с безумным восхищением в голосе прошептала она, её глаза лихорадочно блестели. — Разве это не прекрасно? Чистая природа. Надеюсь, вам нравится мой подарок! — И, прежде чем Ран успел среагировать или оттолкнуть её, Химавари с силой швырнула окровавленный предмет прямо ему в лицо. Тампон глухо ударился о его щёку, оставив на безупречной, бледной коже Рана грязный, багровый мазок крови, и упал на пол.       В комнате повисла оглушительная, мертвая тишина. Химавари стояла перед ним, тяжело дыша, и на её лице расплывалась торжествующая, безумная усмешка. Она знала, что за этот поступок её может ждать жестокая расплата, но в этот короткий миг она чувствовала себя победительницей: она осквернила его идеальный, высокомерный мир его же собственным оружием — грязью и кровью.       Она не стала ждать ответа. Вся её безумная смелость мгновенно сменилась чистым животным инстинктом выживания. Она круто развернулась и со всех ног бросилась прочь из гостиной, тяжело дыша и едва не спотыкаясь на поворотах. Забежав в ванную комнату, она с грохотом захлопнула тяжёлую дверь и судорожно повернула замок. Ран, вытерев тыльной стороной ладони кровавый след со щеки, шел за ней медленно, но каждый его шаг отдавался в половицах смертным приговором. Его хладнокровие превратилось в ледяную, монолитную ярость. Когда он подошел, он не стал стучать — он просто выбил замок одним мощным ударом ноги.       Дверь распахнулась, но Химавари, окончательно обезумев от страха, успела зачерпнуть воду из унитаза стоявшей рядом пластиковой емкостью и со всей силы плеснула её прямо ему в лицо. Вода окатила его безупречный костюм и волосы. На секунду Ран замер, зачесывая мокрые пряди назад, и этот жест выглядел по-настоящему жутко. Прежде чем Химавари успела сделать хотя бы вдох, его железная хватка сомкнулась на её предплечье. Он рывком подтащил её к раковине, включил ледяную воду и начал грубо смывать с неё и с себя следы её «бунта», ведя себя при этом пугающе спокойно — как человек, который просто выполняет рутинную грязную работу.       Энергия безумия покинула Химавари так же внезапно, как и появилась. Оставшись без сил, она бессильно сползла по стене прямо на мокрый кафель и громко, навзрыд разрыдалась, закрывая лицо грязными руками.       — Когда... когда вы меня отпустите?! — закричала она, и её голос сорвался на истошный хрип. — Вы уже мне надоели! Вы противны мне стали! Вы не человек, вы какой-то ужас! Как вы можете так поступать со мной?! Кто вы вообще такой?!       Она кричала на него, выплескивая всю ту ненависть, что копилась в ней больше года, пока окончательно не лишилась чувств от эмоционального истощения. Мир вокруг неё потемнел, и она провалилась в глубокий, тяжёлый обморок прямо у его ног.       Химавари очнулась уже в постели. Голова раскалывалась, а в комнате было непривычно тихо. Ран сидел в кресле напротив, полностью переодетый в сухой дорогой костюм. В его руках был какой-то медицинский бланк. Заметив, что она открыла глаза, он лениво отложил бумаги на столик.       — Пришла в себя, синоптик? — тихо, с привычной бархатной растяжкой произнёс он. — А теперь давай поговорим о твоем маленьком представлении с тампоном. Ты ведь знала, что у тебя нет никаких месячных. Задержка, Химавари. Ты надеялась соврать мне, чтобы я к тебе не прикасался? Глупо. Приезжал врач, пока ты спала, и взял кровь.       Ран наклонился вперед, заглядывая в её бледное лицо с какой-то новой, пугающе-собственнической ухмылкой:       — Ты беременна, малая. Ты ждешь ребенка.       Химавари замерла, её сердце словно остановилось. Она смотрела на него, отказываясь верить собственным ушам.       — Вы... вы шутите надо мной здесь? — прошептала она, и губы её задрожали. — Это какая-то ваша новая грязная шутка?       — Я никогда не шучу такими вещами, — отрезал Ран, и в его голосе проступила неподдельная сталь «Бонтена». — И я думаю, тебе стоит оставить его. Потому что это наш малыш или малышка. Пол пока неизвестен, но это не важно. Ты родишь этого ребенка, Химавари.       Эти слова обрушились на неё как многотонная плита. Все её расчеты, её попытки защитить себя, её тайная потеря девственности, её бунты — всё это было растоптано окончательно. Она поняла, что теперь привязана к этому чудовищу не просто контрактом или страхом за родителей, а живой плотью внутри себя.       Химавари перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, и зарыдала так громко и отчаянно, как не плакала никогда в жизни. Её тело содрогалось от конвульсий, а из груди вырывался задушенный, полный нечеловеческой боли крик.       — Ты чудовище... — захлёбываясь слезами, кричала она в матрас. — Ты проклятое чудовище! Ненавижу тебя... ненавижу! За что... за что мне это... За что?!       Ран молча смотрел на её истерику, не делая ни единого движения, чтобы её успокоить. Он получил то, чего хотел — абсолютный, нерушимый контроль над её будущим. Теперь, даже если бы она открыла все двери этого дома, бежать ей было абсолютно некуда.       Полноправный босс Роппонги выиграл эту партию, оставив ей роль матери наследника своей криминальной империи.

Глава 14.

Шёпот внутри

      С того момента, как врач подтвердил беременность, жизнь Химавари погрузилась в серую, вязкую тишину. Срок был уже два месяца, а значит, впереди оставалось всего семь месяцев до момента, который навсегда изменит её реальность. Она знала это, но внутри неё поселилось ледяное оцепенение.       Ран больше не требовал от неё прежней искры. Он стал странно молчалив, его властность приобрела оттенок чего-то граничащего с болезненным любопытством. Он наблюдал за тем, как она методично игнорирует само его существование. Когда он приходил в дом, Химавари словно переставала видеть его. Она могла стоять прямо перед ним, наливая чай, и смотреть «сквозь» него, как будто он был просто мебелью или назойливым призраком. Она не отвечала на его вопросы, не реагировала на его пошлые замечания и не вздрагивала от его прикосновений. Её молчание стало её новой броней.       Риндо, который продолжал приходить с проверками, сталкивался с тем же ледяным барьером.       — Ты оглохла, мелкая? — рычал он, когда она, даже не обернувшись на его голос, продолжала смотреть в окно. Химавари лишь медленно переводила взгляд на стену. Она не видела смысла тратить на них даже дыхание.       Первые месяцы были временем яростного отрицания. Каждую ночь, оставшись одна, Химавари клала руки на свой еще плоский живот и шептала в пустоту:       — Ты не часть меня. Это ошибка. Ты просто... часть этого кошмара. Я не хочу тебя.       Она ненавидела это состояние, она ненавидела то, как её тело менялось против её воли, как оно приспосабливалось к жизни, которую она не заказывала. Она видела в ребёнке только продолжение Рана, инструмент, которым он окончательно приковал её к своей жизни.       Но время шло, и где-то на четвертом месяце что-то внутри начало ломаться. В один из вечеров, когда она сидела на полу в своей комнате, обхватив колени руками, она вдруг почувствовала странную, едва уловимую вибрацию внутри. Она замерла, боясь вдохнуть. В тот момент, когда реальность того, что внутри неё живет крошечное, беззащитное существо, стала осязаемой, её ненависть вдруг споткнулась.       Химавари прижала ладони к животу.       — Ты ведь не виноват, — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время послышалось что-то человеческое, а не механическое. — Ты просто... ты здесь, внутри. Ты единственный, кто не может причинить мне зла.       Она начала принимать это присутствие, но делала это тайно, превращая своё материнство в ещё одну форму молчаливого сопротивления. Она больше не была «игрушкой» Рана. Теперь она была сосудом для жизни, которая не имела отношения к его играм в бандитов.       Ран, заметив, как изменился её взгляд — как из него ушла истеричная злоба и поселилось пугающее, глубокое спокойствие — почувствовал странное удовлетворение. Он не знал, что её покой — это не принятие его, а принятие её собственного, отдельного мира, в котором для «Бонтена» не было места.       Она по-прежнему игнорировала их обоих. Ран для неё перестал быть мучителем — он стал лишь неприятным фоном, необходимым условием для того, чтобы этот «хороший ребёнок», как она начала его называть про себя, мог появиться на свет. Она готовилась к рождению, считая месяцы, и в её сердце росла странная, тихая решимость: когда придет время, этот ребёнок станет её единственным ключом к свободе, даже если для этого ей придется перешагнуть через самих Хайтани.       Дом, который когда-то был для Химавари клеткой, превратился в монастырь её собственного молчания. Беременность перевалила за экватор, и теперь каждое движение малыша внутри неё было напоминанием о том, что она больше не одна. Она оберегала эту жизнь с фанатичной преданностью, превратившись в безмолвную тень.       К Рану и Риндо она испытывала лишь абсолютное, кристаллизованное безразличие. Она выполняла свои «обязанности» — могла принести напитки или сменить пластинку на проигрывателе, если того требовал Ран, но делала это с таким отсутствующим выражением лица, будто обслуживала неодушевленные предметы. Как только нужда в ней пропадала, она тут же растворялась в глубине дома, закрываясь в самой дальней комнате, подальше от их голосов, табачного дыма и этой давящей ауры власти. Ран, привыкший к тому, что его «игрушка» хотя бы реагирует на него — яростью, криками или слезами, — теперь чувствовал странный дискомфорт. Его раздражала её пустота.       В один из вечеров, когда они с Риндо сидели в гостиной, обсуждая дела «Бонтена», Химавари бесшумно вошла в комнату, поставила поднос с закусками и собралась уйти.       — Стой, — бросил Ран, не поднимая глаз от документов. — Ты даже не спросишь, как дела? Или это у тебя такой новый способ быть «послушной»?       Химавари остановилась. Она медленно повернулась, и в её взгляде читалась такая глубокая усталость, смешанная с презрением, что даже Риндо, который обычно не обращал на неё внимания, поднял бровь.       — Дела? — Она произнесла это слово как что-то грязное. — Вы оба — мерзавцы. Уроды. Настоящие чудовища, чьё существование — это ошибка природы.       Риндо, ухмыльнувшись, хотел было что-то острое ответить, но Химавари даже не удостоила его взглядом. Она смотрела прямо на Рана, и в её голосе звенела холодная, отстранённая истина:       — Знаете, господин Хайтани... мне иногда кажется, что было бы куда лучше, если бы вы оба были геями. Тогда вы, по крайней мере, не плодили бы столько боли и не пытались бы самоутвердиться за счёт женщин. Вы просто... недоразумение.       В гостиной повисла тишина, от которой у Риндо даже отвисла челюсть. Он не ожидал такой прямой атаки, особенно после месяцев её «молчаливого сопротивления». Ран же медленно отложил бумаги. Его глаза опасно сузились, а улыбка стала тонкой, как лезвие бритвы.       — Ты стала слишком смелой, Химавари, — прошептал он, медленно поднимаясь с кресла. — Или тебе просто стало плевать на то, что будет с твоими родителями?       Химавари даже не вздрогнула. Она лишь коснулась рукой живота, защищая его.       — Угрозы больше не работают, Ран. Я уже в аду. Вы не можете выгнать меня оттуда, потому что вы и есть этот ад. А теперь, если позволите, я уйду. Мне противно находиться в одном помещении с вами. — Она развернулась и ушла, не дожидаясь разрешения.       Ран стоял посреди комнаты, глядя ей вслед. Он чувствовал, как внутри него закипает не столько гнев, сколько странное, болезненное признание: он так долго хотел сломать её, чтобы она стала его отражением, но вместо этого создал существо, которое презирает его сильнее, чем кто-либо во всём мире.       Он не тронул её в тот вечер. Впервые в жизни босс «Бонтена» почувствовал, что теряет контроль над ситуацией, ведь ребенок, растущий внутри неё — это не просто наследник. Это человек, который будет принадлежать ей, и Химавари уже начала строить свою собственную реальность, где Хайтани были лишь досадной помехой, которую она планировала пережить.       Риндо лишь хмыкнул, глядя на брата:       — Ну что, Ран? Доигрался с «принцессой»? Она, кажется, окончательно списала нас обоих в утиль.       Ран ничего не ответил, лишь сжал бокал так, что стекло опасно хрустнуло. Он знал, что она права. Она стала для него чем-то, чего он не мог ни купить, ни сломать, ни просто выбросить. И это осознание пугало его куда сильнее, чем любые угрозы конкурентов.

Глава 15.

Шёпот будущего

      На пятом месяце беременности спокойствие в доме стало почти осязаемым. В один из вечеров Ран вернулся домой навеселе. Алкоголь притупил его обычную настороженность, оставив лишь сырое, примитивное желание обладания. Он подошел к Химавари, намереваясь потребовать её близости, но, встретив её холодный, спокойный взгляд, внезапно остановился.       — Я не хочу этого сейчас, — тихо, без прежней истерики сказала она. — Может, лучше перенесем на завтра? Когда вы будете трезвым.       Ран, к её удивлению, не взорвался яростью. Он качнулся, словно пьяный хмель отступил под напором чего-то другого.       — Ладно. Ты права, — пробормотал он.       Он опустился на колени прямо перед ней и, не дожидаясь разрешения, бережно обнял её за живот. Химавари затаила дыхание, ожидая привычной грубости, но Ран лишь прижался ухом к её телу, прислушиваясь к звукам внутри. Там, в глубине, едва уловимо билось крошечное сердце их сына.       В этот момент в голове Рана царил хаос. Он никогда не примерял на себя роль отца. Ему казалось абсурдным, что жизнь может продолжаться в ком-то ещё, особенно от девушки, которой едва исполнилось семнадцать. Другие женщины в его жизни были просто тенями, инструментом, но Химавари... она была его персональным пожаром, который он сам же и разжёг.       Он смотрел на неё сверху вниз — на свою «маленькую звезду», свою Химу, свою «глупую малышку», как он называл её про себя. Он усмехнулся своим мыслям: конечно, он никогда не скажет ей вслух о том, что чувствует. Вдруг она решит этим воспользоваться? Хотя, подумав о её наивности, он лишь хмыкнул — что она может противопоставить боссу «Бонтена»? Несмотря на то, что он наделял её нежными прозвищами, он напоминал себе, что для него она остается лишь красивым трофеем, пусть и самым сложным из всех.       Тишину нарушил резкий голос Риндо. Он стоял в дверях, глядя на брата с привычным раздражением:       — Ран, хватит возиться. Нас вызывают, работа не ждет.       Ран медленно поднялся, разрывая контакт с её животом. Он даже не обернулся на Химавари, словно их минутная близость была лишь досадной помехой в графике.       — Идём, — бросил он брату, и они скрылись в коридоре, оставив за собой лишь тяжёлый запах дорогого парфюма и табака.       Химавари смотрела им вслед с глубоким отвращением.       — Паразит, — прошептала она в пустоту. — Настоящий клещ.       Иногда ей удавалось выводить его из себя, чтобы хоть как-то почувствовать свою субъектность, но сейчас на это не было сил. Страх, который долгие месяцы сковывал её по рукам и ногам, сменился тяжёлой, давящей усталостью. Она без сил повалилась на диван, и, едва коснувшись головой подушки, провалилась в беспокойный, но глубокий сон, где в её грезах больше не было места Хайтани — там была только она и её мальчик, свободные от теней «Бонтена».

Глава 16.

Наследник Роппонги

      Спустя семь месяцев после того судьбоносного разговора, дом наполнился совсем иными звуками — коротким, прерывистым дыханием новорождённого. Ран настоял на том, чтобы дать мальчику имя Рэн. Созвучие с его собственным именем казалось ему идеальным отражением его власти, его победы над обстоятельствами и над самой Химавари.       Ран сидел в кожаном кресле в своём кабинете, держа на руках маленькое, беспомощное существо. В этот момент в его душе просыпалось чувство, которое он раньше считал чуждым: гордость. У него был наследник. В глазах лидера «Бонтена» Рэн был не просто ребенком, а живым гарантом того, что Химавари никуда не денется, что его влияние на неё стало абсолютным и вечным.       Малыш, укутанный в дорогие пелёнки, выглядел совсем крошечным в руках человека, привыкшего держать оружие. Рэн был тих, лишь изредка поводя маленькими кулачками. В какой-то момент он широко зевнул, на мгновение открыв глаза, и тут же провалился в крепкий сон прямо на руках у отца. Ран наблюдал за этим с едва уловимой, почти нехарактерной для него мягкостью, которая тут же исчезала, стоило ему вспомнить, какой ценой этот мальчик пришел в этот мир. Химавари в это время находилась в своей спальне. Роды забрали у неё последние силы, и она провалилась в тяжелый, целительный сон, наконец-то чувствуя, что давление внутри неё немного ослабло.       В офисе «Бонтена» Риндо, погруженный в бумаги, то и дело отвлекался на мысли о племяннике. Впервые в жизни он почувствовал что-то похожее на семейную привязанность. Он понимал, что Рэн — это «кровь от крови» Хайтани, и в их жестоком мире это делало ребёнка уязвимой целью. Однако, зная статус своего брата и положение, которое занимала их семья, Риндо был спокоен: никто не посмеет даже посмотреть в сторону наследника Рана, не подписав себе тем самым смертный приговор. Для Риндо это был не просто «инструмент» брата, а настоящий племянник, чье присутствие странным образом меняло привычную атмосферу их жизни.       Ран продолжал смотреть на спящего сына. Пока характер младенца был загадкой, чистым листом бумаги, на котором он сам собирался написать историю, достойную наследника Роппонги. Он всё еще видел в этом ребенке ключ к контролю над Химавари, но где-то глубоко внутри он начал осознавать, что этот маленький Рэн — единственное, что связывало его с чем-то настоящим, что не было куплено угрозами или насилием.       Игра продолжалась, но теперь в ней появилась новая фигура, которая, сама того не ведая, начинала менять правила всей банды.       Дом Рана стал для Риндо местом, где границы между долгом и нежелательным соучастием стирались. Он проводил здесь долгие часы, выполняя приказ брата — «присматривать». Риндо чувствовал себя чужаком, запертым в пространстве, где главной фигурой была Химавари. Его тяготило это присутствие, он хотел уйти, но дисциплина «Бонтена» и верность Рану заставляли его оставаться на посту.       В один из дней Риндо стал невольным свидетелем сцены, которая заставила его замереть. Он вошел в комнату и увидел Химавари, кормящую двухмесячного Рэна. Малыш жадно сосал грудь, а сама Химавари выглядела странно отрешенной, словно пребывая в глубокой прострации. Риндо пришла в голову мысль, что она, возможно, даже не заметила его из-за своего состояния, которое он мысленно классифицировал как тяжелую форму стокгольмского синдрома. Она существовала в странном ритме: то проявляла к нему подобие нормальности, вызванное исключительно общей заботой о ребенке, то внезапно вспыхивала яростью.       Случай в воскресенье особенно его озадачил. Риндо уснул в кресле, а проснувшись, обнаружил, что укрыт пледом.       — За то, что сидел с моим сыном, — коротко бросила Химавари, проходя мимо и бережно забирая малыша на руки.       Этот поступок заставил Риндо по-новому взглянуть на неё. Вначале он считал её лишь досадной «обузой» для своего брата, чьим присутствием Ран лишь тешил свое эго. Теперь он продолжал называть её «Эй, ты», намеренно избегая имени, чтобы сохранить дистанцию и возможность лишний раз поддеть эту «школьницу», но в его взгляде появилось нечто иное — смесь недоумения и скрытого интереса.       После родов фигура Химавари изменилась, она немного пополнела, что не укрылось от острого взгляда Риндо. Однажды, не сдержавшись, он бросил в сторону: «Ты пополнела». К его удивлению, она не стала оправдываться или плакать. Вместо этого она с холодным спокойствием потребовала у Рана купить специальный велотренажёр. Начав тренироваться с маниакальным упорством, она показала, что даже в состоянии апатии способна на дисциплину, которой раньше у неё не было. Риндо находил это смешным, ему нравилось наблюдать, как она пыхтит на тренажере, пытаясь вернуть себе прежнюю форму.       Однако Ран, до этого момента позволявший брату вольности в общении, однажды резко прервал его насмешки.       — Не стоит так говорить, Риндо, — лениво, но с нотками металла в голосе произнес Ран, наблюдая за женой. — Она моя жена, пусть и такая.       Риндо лишь отвел взгляд. Он понимал, что Ран начинает относиться к этому «приобретению» с собственнической ревностью, которая в их мире редко заканчивалась чем-то хорошим. Сам же Риндо всё чаще ловил себя на мысли, что эта «обуза» — единственное, что делает их золотую клетку в Роппонги похожей на некое подобие странного, извращённого дома.

Глава 17.

Сторожевая собака

      Время, проведенное на тренировках, не прошло даром. Химавари, раньше не следившая за собой, превратила дисциплину в своё оружие. Однажды днем, когда она вышла из комнаты в спортивном топе и коротких шортах, Риндо невольно замер. Лишний вес, который так забавлял его после родов, исчез, уступив место подтянутой, почти атлетичной фигуре, которая явно выдавала в ней ту самую модель, которой она была до встречи с Хайтани. Взгляд Риндо невольно скользнул по линии груди, скрытой спортивным топом, но он тут же одернул себя, проклиная собственные мысли и обвиняя её в том, что она нарочно демонстрирует формы, чтобы смутить его.       Химавари, заметив его пристальный взгляд, лишь холодно усмехнулась:       — Когда ты пришёл, молодой господин младший брат... Риндо, да? Вы всегда были вторым? Мне это кажется забавным. Знаете, вы мне напоминаете мою сторожевую собаку.       Она рассмеялась — искренне и с нотой чистого издевательства. Риндо в два шага преодолел расстояние между ними, нависая над ней всей своей массой. Его лицо исказилось от ярости.       — Не думай, что раз ты жена брата, то можешь говорить со мной так, — прошипел он. — Я позволяю тебе общение лишь из уважения к Рану, но я — не он. У тебя самой разве нет братьев или сестер? Я смотрю, если бы они были, то, возможно, уже давно лежали в земле. Хорошо, что ты единственная в семье, правда, ведьма?       Химавари лишь молча выдержала его взгляд, её глаза блестели от ненависти, но она не отвела их, добавив едва слышно:       — Всё равно... вы всегда на втором месте.       Риндо, сжав челюсти, схватил её за руку и потащил в кабинет брата.       — Плохо ты её воспитываешь, Ран, — бросил он, швырнув Химавари под ноги лидеру «Бонтена». — Она смеет мне дерзить.       Ран, до этого момента спокойный, медленно поднялся. Его аура изменилась, став давящей и хищной. Он навис над Химавари, и в его глазах больше не было даже намека на ту мягкость, которую он проявлял, когда слушал сердцебиение сына.       — Какое право ты имеешь так говорить с моим братом? — голос Рана был тихим, но в нем слышался лязг металла. — То, что ты здесь моя жена, ничего не значит, если ты забываешь свое место.       Он резко схватил её за горло, сжимая пальцы ровно настолько, чтобы перекрыть воздух, но не задушить.       — Ночью ты вспомнишь, где твое место, — отрезал он, отталкивая её. На её бледной шее мгновенно проступил багровый синяк. Химавари, задыхаясь, прошептала:       — Хорошо... — её тело мелко дрожало, но внутри она лишь сжимала кулаки, повторяя про себя, что они оба — законченные моральные уроды.       Ран и Риндо, не удостоив её больше ни единым взглядом, вышли из кабинета, оставив её в тишине. Как только дверь захлопнулась, Химавари сползла по стене на пол, и её прорвало — она рыдала, прижимая ладони к больной шее, ненавидя этот дом, этих мужчин и всю ту жизнь, которую они для неё уготовили.       Химавари стала действовать тоньше, превратив дом в поле скрытой психологической войны. Началось всё с «неловкой» случайности: она принесла Риндо напиток и намеренно выплеснула его на дорогие брюки. Как только пятно расплылось по ткани, она в мгновение ока опустилась перед ним на колени, судорожно пытаясь оттереть влагу, притворяясь крайне напуганной. Риндо, чьё терпение было на исходе, грубо оттолкнул её.       — Слепая курица! — рявкнул он, едва сдерживаясь, чтобы не ударить её.       На шум вошел Ран. Увидев картину, он подхватил жену под локоть, заставив её подняться. Его голос звучал опасно, почти вкрадчиво, но в этой тишине чувствовалась угроза:       — Что это было, Хима? — он использовал сокращенное имя, которое обычно звучало лишь в спальне, и сейчас оно отозвалось в ушах Химавари как смертный приговор.       — Я... я не специально, — всхлипывала она, прижимая руки к груди.       Риндо, не желая продолжать этот цирк, молча уехал. После этого Химавари начала планомерно «обрабатывать» его: то дефилировала перед ним в вызывающе откровенной одежде, то снова «случайно» обливала, извиняясь с самой невинной улыбкой на свете. Она то огрызалась, то проявляла странную заботу, дезориентируя его.       Однако однажды Ран, окончательно разозлившись на её выходки, запер её в комнате на весь день без еды. Химавари сидела в темноте, слушая плач сына, который доносился из другой комнаты. Риндо, зашедший по делам, не выдержал этого воя. Он открыл дверь, бросив сухое:       — Рэн капризничает без тебя. Выходи.       Химавари, охваченная внезапным порывом, бросилась к нему и крепко обняла. Риндо замер, не зная, куда деть руки — он был не готов к такому жесту.       — Спасибо, — тихо сказала она.       Когда она взяла на руки сына, Рэн мгновенно затих, вцепившись в её живот. Она целовала его, смеясь, и в этой короткой минуте материнской идиллии Риндо поймал себя на том, что смотрит на неё не как на «обузу», а как на что-то живое и удивительное. Он подумал: «Оказывается, эта ведьма может быть и хорошей».       Время шло, и до её восемнадцатилетия оставалось совсем немного. Теперь, когда Химавари начала заниматься собой и выглядела безупречно, Риндо всё чаще ловил себя на желании поговорить с ней. Однажды во вторник она завела с ним разговор о жизни, поразив его глубокими, почти философскими размышлениями. Риндо сам не заметил, как втянулся в дискуссию. Он начал относиться к ней мягче — не с уважением, но с каким-то новым, пугающим любопытством. Он всё ещё помнил, кто она, но стены между ними, выстроенные Раном, начали давать трещины.

Глава 18.

Кровь и предательство

      Тот день начался как обычно, но в воздухе висело электрическое напряжение. Химавари, решительно проходя мимо Риндо в коридоре, случайно зацепилась ногой за край ковра. Риндо инстинктивно дернул её за руку, чтобы удержать, но не рассчитал силы — они оба рухнули на пол. Химавари оказалась прижатой к нему, их дыхание смешалось, а взгляды встретились в тесной близости. Риндо смотрел на неё снизу вверх, и в этот момент привычное раздражение сменилось чем-то более опасным. Он молчал, его зрачки расширились, а рука, лежавшая на её талии, предательски дрогнула. Затем, опомнившись, он резко отстранился, поднял её и сухо бросил:       — Будь аккуратнее.       — Спасибо, — тихо ответила она и поспешно скрылась за поворотом.       После этого случая между ними воцарилась немая тишина. Но Ран, обладавший чутьем хищника, уже давно наблюдал за этой метаморфозой. В тот же вечер, когда они остались одни, ярость Рана выплеснулась наружу, как прорвавшаяся плотина.       — Что ты делаешь, брат? — голос Рана звучал как скрежет ножа по стеклу.       Риндо, не отрываясь от стакана с виски, ответил холодно:       — Я ничего не делаю. О чем ты?       Ран расхохотался — это был смех безумца.       — Ты думаешь, я слепой? Ты смотришь на неё как на добычу, а не как на невестку! Она — моя, Риндо! Найди себе другую, но к Химавари даже не смей приближаться!       Риндо медленно поставил стакан. Его терпение, годами оттачиваемое в тени брата, лопнуло.       — Ты сам не понимаешь, что сделал? — взорвался Риндо, вскакивая с места. — Она другая! Ты это понял ещё тогда, когда забрал её шантажом! Разве так поступают, Ран?! Тебе не стоило этого делать!       Ран медленно поднялся из кресла, его лицо исказилось.       — Это не твоё дело. Она — моя собственность.       — Ты действительно позорище, — выплюнул Риндо.       В кабинете повисла мёртвая тишина. Слово «позорище», которое Химавари бросала Рану в моменты их самых ожесточённых ссор, как эхо, вернулось к нему из уст родного брата. Ран замер, его глаза потемнели от осознания, что его собственная жена «заразила» брата своей ненавистью.       — Ты начал повторять её слова? — прошептал Ран, и в его голосе прозвучало чистое безумие.       Он рванулся вперёд и нанес сокрушительный удар в челюсть Риндо.       Он ожидал, что брат покорно примет наказание, но Риндо, утерев кровь с губ, ответил ударом в корпус.       Драка была жестокой. Братья, которые всегда действовали как единое целое, сейчас молотили друг друга со всей накопленной за годы скрытой вражды. Ран, привыкший к доминированию, использовал технику и грубую силу, но Риндо, подпитанный яростью и скрытым чувством к Химавари, дрался с остервенением. Они крушили мебель, разбивали вазы, оставляя на стенах кабинета кровавые брызги.       Ран ударил Риндо в лицо, сбивая того с ног, но Риндо тут же схватил его за воротник и повалил на разбитое стекло стола. В их глазах больше не было братской любви — только холодная ярость двух альфа-самцов «Бонтена», делящих единственную вещь, которая заставила их потерять рассудок.       Химавари в это время была в детской, укачивая Рэна. Она ничего не знала о том, что в кабинете её мужа и его брата сейчас рушится фундамент всей их семьи. Она лишь тихо пела колыбельную, не подозревая, что её ненависть, как вирус, наконец-то пробила броню обоих братьев Хайтани.       Драка затихла так же внезапно, как и началась. В кабинете стоял тяжелый запах крови, пота и дорогого табака. Тяжело дыша и вытирая разбитые лица, братья смотрели друг на друга с остатками былой ненависти. Ран первым восстановил дыхание, отбросил в сторону кусок разбитого стекла и хрипло произнёс:       — Ты прав в одном... я действительно зашёл слишком далеко. Но ответь мне, Риндо, — его голос стал пугающе спокойным, — почему ты влюбился именно в неё? В ту, что ненавидит нас обоих до глубины души?       Риндо промолчал, лишь отведя взгляд в сторону. Ран тоже замолчал, обдумывая что-то своё, что-то, что было гораздо сложнее простой ревности. Затем, с той самой ленивой усмешкой, которая так пугала окружающих, Ран продолжил:       — Раз ты так желаешь быть мужем для Химавари... ты им станешь. Мы всегда делились всем, Риндо. Игрушки, деньги, территория... а теперь есть она. Я соизволю дать тебе эту возможность. Но, Риндо, я надеюсь, ты не станешь пускать слюни из-за любви? Ты ведь не потеряешь голову?       Риндо выпрямился, поправил разорванный воротник и коротко бросил:       — Нет, конечно, брат. Она — ничто, просто очередной трофей. Но... спасибо.       Прошёл год. Жизнь Химавари превратилась в сюрреалистичный кошмар, который она научилась превращать в свою игру. В восемнадцать лет она родила второго сына — Шина. Малыш, как и Рэн в своё время, появился на свет семимесячным, но, к удивлению врачей, был абсолютно полноценным и здоровым. Имя для него выбрали братья, но Химавари видела в нем лишь отражение человека, который его породил — он был пугающе похож на Риндо.       Химавари смотрела на своих детей — годовалого Рэна, который уже пытался делать первые шаги, и крошечного Шина в колыбели. Сначала она приняла Шина с холодным отторжением: ещё один узел, который окончательно привязывал её к этому дому. Но, глядя в их глаза, она почувствовала, как её ненависть к Хайтани трансформируется в нечто иное. Она поняла, что дети — это её единственное «солнце» в этом мраке.       Химавари поняла: если она хочет выжить и однажды сбежать, она должна вырастить Рэна и Шина «нормальными» людьми, несмотря на их происхождение. Она стала идеальной женой — покорной, внимательной, ласковой. Она кормила, одевала, учила их, и Хайтани, ослепленные её внезапной «оттепелью», начали терять бдительность.       Она пожинала плоды своего долгого заточения. Теперь она принадлежала обоим, но в глубине души Химавари смеялась над ними. Она знала, что они считают её своей собственностью, своей «победой», но каждый день она закладывала фундамент для своего будущего побега.       Она чувствовала жалость к себе, но тут же отсекала её, как лишний вес. Она стала актрисой, чья сцена была заполнена опасными хищниками, но она точно знала: пока они спорят, кто из них главнее в её жизни, она незаметно для них становится единственной, кто действительно управляет этим домом. Игра только начиналась.