Май, мой Май

      Паж старательно натирал серебряное блюдо, когда в зал втащили нечто в мешке и зашёл его милорд, отчего-то странно довольный. Нечто брыкалось, издавало глухие звуки, похожие на всхлипы или тихие ругательства, но после крепкого пинка затихло. — Ты был сам не свой после первой ночи, совсем вялый, вот я и решил сделать тебе… небольшой подарок. У тебя, помнится, была в той деревушке родня, не так ли? — Д-да, милорд, два брата и сестра, но она ещё совсем крошка! — И среди братьев был этот, как его… — Йенс, милорд? Вышеупомянутого Йенса грубо вытряхнули из мешка и он принялся озираться, пока не нашёл глазами брата: ⁃ Май! Они тоже тебя схватили? Что же ты молчишь, милый Май? И что на тебе за одёжка? Его брат не решился ответить, стыдливо опустив глаза в пол. Вдруг вспомнилась та ужасная ночь, те толчки и по-хозяйски опущенная на талию ладонь…       По щелчку стражники поднесли Като крепкий железный прут, подобный тому, который используют во время казни колесованием. Поначалу оба юноши не вполне понимали, что происходит и для чего нужен инструмент для колеса без самого колеса, но по стремительно бледнеющему лицу Мая его брату стало ясно, что на того снизошло осознание. — Май, что это значит? Май, скажи им, чтобы не шутили так! Что это значит?! Скажи им прекратить! Май! Май, оглох ты, что ли?!       Паж мог только вздрагивать и жмуриться, отвернувшись от страшного зрелища: его милому Йенсу, который когда-то учил его ездить верхом и звать скот одним только голосом, этому Йенсу сейчас грубыми ударами ломали ноги так, что треск и хруст стоял, казалось, во всей округе…       Чувство вины сжирало его заживо, пока помимо и без того непосильной работы Май ухаживал за покалеченным братом, кормил его с рук и оставался рядом так долго, как только мог.             Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем они снова могли общаться, как раньше, разве что Йенсу приходилось сидеть на одном месте — кости никак не хотели срастаться. — Разве тебе совсем не хочется выбраться на свободу, Май? Снова увидеть солнце, услышать пение птиц, почувствовать тёплую воду в речке, а не вставать спозаранку ради работы на человека, которого ты едва знаешь? — Я уже пытался, Йенс, несколько раз… Каждый раз меня ловили и возвращали назад, да ещё и избивали до полусмерти. Нет, отсюда не выбраться, рыцарь Като знает всё… — Не бывает такого, чтобы кто-то знал всё на свете! Зато только представь, мы вернёмся к матери с отцом, сможем снова гулять, сколько вздумается! Май, ты совсем растворился в этом чёрном замке, нам нужно бежать, сегодня же, пока не поздно!       Долго Йенсу пришлось уговаривать эту тень, которая когда-то была ему роднёй, но в конце концов Май всё-таки наскоро укутал его в плащ и с трудом взвалил на плечи, так как ходить его брат всё же ещё не мог.             Сопротивления они не встретили, и бывший, как ему теперь казалось, паж даже повеселел. Вот они миновали жуткое озеро, вот вышли к лесу — ещё чуть-чуть, и прощай, Страна Чужедальняя! Только отчего же молчит Йенс? Отчего так легко стало Маю его нести? Хотелось бы спросить, вот только стоило ему обернуться, как плащ, в который был завёрнут его брат, упал на землю, а к замку, как зачарованная, метнулась новая белая птица… Напрасно пытался паж окликнуть Йенса, напрасно хватал воздух руками — делать нечего, пришлось вернуться. И снова юноша ничего не обрёл, а только потерял…       От горя Май перестал есть, пропускал половину приказаний мимо ушей и подолгу смотрел в собственное отражение в столовом серебре, будто прикидывая, сможет ли этим впиться в проклятое каменное сердце, хозяин которого был причиной всех его бед. Даже заключение в башне не сильно помогло, и только после долгих часов избиений и перебитых пальцев на левой руке паж относительно пришёл в себя — по крайней мере, снова стал беспрекословно слушаться. Однако так и не перестал застывать около окон, широко распахнутыми глазами глядя на кружащих вокруг башен птиц, будто пытаясь отыскать ненаглядного брата взглядом.       Одно только приносило облегчение — когда посылали его под землю, туда, где в этом ледяном месте всегда жарко и горит живой огонь. Дни и ночи утешал он себя мыслями о том, что скоро всё это закончится, скоро явится тот, кому суждено убить рыцаря Като. Но недели перетекали в месяцы, а чуда всё не происходило. — Ну и когда придёт твой обещанный принц, Бьёрн? Когда я лишусь и второго брата, и милой сестрицы?! Или когда Като вконец наскучишь даже ты, и он отсечёт тебе в отместку правую руку?! Нет, я не могу больше терпеть, моё нутро пылает от такой ненависти, из которой можно было бы выковать ещё один меч, рассекающий камень!       Мая трясло от немых рыданий, ноги снова свело судорогой и он сполз по стене вниз, прижавшись мокрой щекой к тёплой наковальне. Впервые он расстался со своим беретом, теперь валявшимся на низкой скамейке у входа. Павлинье перо теперь было только знаком лжи, мерзкой печатью собственности, которую хотелось оттереть любой ценой — пусть даже калёным железом!       Кузнец ничего не ответил, только положил тяжёлую руку юноше на плечо, позволяя ему уткнуться лбом в покрытые золой пальцы.       Като несказанно удивился, когда вместе с привычным басом услышал как знакомое «смерть рыцарю Като» выкрикивает и звонкий, почти мальчишеский голос, срывающийся на бешеный, дикий вопль. Неужто его паж наконец сломался — и сломался не совсем так, как ему, Като, хотелось?..