С генералом и с…

923 дня до трагедии на заводе Отбой звучал всегда одинаково — сухо, механически, как выдох уставшего здания. Лампы гасли не сразу: сначала в коридорах, потом в кубриках, и уже только после этого окна переставали отбрасывать на плац желтые прямоугольники света. Училище замирало, но не засыпало. Засыпали курсанты — те, у кого хватало сил после дневного марш-броска и вечерней муштры. А те, у кого не хватало, лежали молча и смотрели в потолок. Ян никогда не засыпал быстро. Дело было даже не в храпе соседей, не в чужом дыхании со всех сторон, не в пружинах, впивавшихся в позвоночник. Дело было в голове: стоило закрыть глаза, и мысли начинали перебирать всё, что за день пошло не так. А оно почти всегда шло не так, если днём был Павел. В темноте кубрика его не было видно, но слышно отлично: койка напротив поскрипывала, одеяло комкалось, и наконец раздался громкий шёпот. — Ян. Он не ответил, надеясь, что тишина прикинется сном. Но тишина в их случае никогда не работала. — Ян, я знаю, что ты не спишь. У тебя дыхание злое. — Оно не злое, — отозвался он, не открывая глаз. — Оно уставшее. От тебя. В темноте кто-то хмыкнул — кажется, из дальнего угла. Ян не стал проверять. Павел заворочался снова, потом свесил голову вниз и зашептал, будто делился государственной тайной: — К тебе сегодня опять эта приходила. Ну, со второго взвода. Рыжая. Стояла у входа в столовую как памятник и смотрела на тебя. Я мимо шёл, чуть не споткнулся от такой трагедии в глазах. Ян открыл глаза. Потолок над ним был серым, с трещиной в углу — он изучил её за годы до миллиметра. — Чего ты от меня хочешь сейчас. — Да ничего. Просто информирую. Должен же кто-то следить за твоей личной жизнью, раз ты сам не справляешься. — У меня нет личной жизни. Я в училище. — Ой да брось. А та брюнетка с медпункта? Которая тебе пластырь клеила аж четверть часа, хотя там царапина была с ноготь. Я засекал. Ян сел на койке, свесив ноги. Пол был ледяной, отрезвляющий — как раз то, что требовалось. Глаза привыкли к темноте, и теперь он видел фигуру напротив: Павел лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок с довольным выражением лица, которое угадывалось даже в темноте. Улыбался, наверное. Всегда улыбался, когда заводил этот разговор. — Тебе заняться нечем, кроме как считать, сколько времени мне клеят пластырь? — Нечем. Скучно. А ты развлечение. Ян ничего не ответил. Лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и уставился в ту же точку, что и до этого. Засыпать расхотелось окончательно. Рыжая. Брюнетка. Какая разница. Все они смотрели одинаково, и одинаково бесили, и одинаково не понимали намёков, а когда намёки кончались — обижались. Ян не любил обижать, но ещё больше не любил, когда к нему лезли. Ему хватало того, что уже было: учёба, нормативы, построения, Дмитрий с его тяжёлым взглядом и бесконечными «не расслабляться», Павел с его... С Павлом было сложнее всего. Они познакомились пять лет назад, и с тех пор Ян ни разу не мог сказать, что понимает этого человека. Тот врывался в его пространство, как в собственный карман: брал вещи, не спрашивая, хлопал по плечу, комментировал всё подряд громким голосом и никогда, никогда не обижался на отпор. Будто грубость была для него чем-то вроде приветствия. А Яну хотелось, чтобы обиделся. Чтобы перестал. Чтобы оставил его в покое — том самом, которого он сам себе желал и которого же боялся больше всего на свете. Потому что если Павел перестанет — что останется? Дмитрий. Учёба. Приказы и отбои. Ровные коридоры, пахнущие хлоркой. И никто не будет шептать ночью с соседней койки, и никто не стянет носки, потому что свои порвались, и никто не впишется лбом в его длинные ноги — «ты длинный как шпала, свали на нижнюю». Никто. Ничего. Ян перевернулся на бок, лицом к стене. За спиной затихло. То ли Павел уснул, то ли просто решил дать передышку. Хорошо бы второе. С первым он бы не справился. 922 дня до трагедии на заводе Дождь зарядил с утра, заливая плац и превращая беговые дорожки в грязевое месиво. Занятия на улице отменили, и курсантов загнали в спортзал — тесное помещение с низким потолком, где пахло потом и старыми матами. Дмитрий стоял у входа, скрестив руки на груди, и наблюдал, как его взвод разминается. Точнее, делал вид, что наблюдает за всеми, но взгляд его то и дело возвращался к двум фигурам в дальнем углу. Ян и Павел снова были вместе. Не то чтобы их можно было разлучить, даже если пытаться — они всё равно оказывались рядом, как магниты, развёрнутые друг к другу неправильной стороной. Отталкивались и притягивались одновременно, и всякий раз это заканчивалось одинаково. — Бьёшь как девчонка, — сообщил Павел, уворачиваясь от удара. — А ты болтаешь как базарная тётка, — ответил Ян и нанёс второй. Первый Павел пропустил специально, чтобы подловить на замахе. Второй пришёлся вскользь по плечу, и через секунду они оба уже валялись на матах, сцепившись в один колючий клубок. Никаких правил. Никаких приёмов. Просто драка — почти детская, если бы не сила, с которой они молотили друг друга. — Разнять, — бросил Дмитрий, даже не повышая голоса. Двое курсантов из первого ряда сорвались с мест и с трудом растащили дерущихся. Павел тяжело дышал, но улыбался — всегда улыбался после драки, будто получал от неё какое-то извращённое удовольствие. Ян был мрачнее тучи и разглядывал сбитые костяшки с таким видом, словно те лично его предали. — Оба ко мне. Они подошли. Павел прихрамывал — кажется, подвернул лодыжку, когда падал. Ян держал спину неестественно прямо, и Дмитрий знал этот жест: так он всегда делал, когда ушиб был серьёзнее, чем хотелось показать. За годы службы Дмитрий выучил их обоих до последней мелочи, до каждой дурацкой привычки, и теперь эта осведомлённость напоминала ему о собственной беспомощности. — Объяснительная, — сказал он, глядя по очереди на одного и на второго. — Каждый. До вечера. И моешь оба туалета. На втором этаже и на первом. В четыре руки. — Сэр, это уже пятый раз за месяц, — не удержался Павел. — Может, придумаете что-то новое? — Например? — Карцер, — предложил Ян тихо. — Ты там с тоски повесишься, — отмахнулся Павел, морщась и перенося вес на здоровую ногу. — Или начнёшь с крысами разговаривать. Не вариант. Дмитрий поджал губы. Вот оно. Снова. Только что чуть не поубивали друг друга — и уже обсуждают карцер так, будто выбирают меню в столовой. Он смотрел на них и чувствовал, как где-то под рёбрами зреет странная смесь из раздражения и почти отцовской усталости. Эти двое были его первым взводом, его первой настоящей ответственностью, и они же оставались его главной головной болью все эти годы. — Закрыли рты и за работу. И чтоб сияло. Когда они отошли, Дмитрий позволил себе прислониться спиной к стене и на секунду прикрыть глаза, улыбаясь. Училище готовило солдат, учило дисциплине, выдержке, подчинению, но никто никогда не объяснял, что делать, если в твоём взводе оказываются двое, которые связаны чем-то, что ты не можешь ни назвать, ни разорвать. Он знал их давно — слишком давно, чтобы оставаться просто командиром. Ян и Павел росли без родителей, и училище стало им домом, единственным, где кормили, одевали и требовали хоть какого-то порядка. Дмитрий видел их ещё мальчишками: один длинный, тощий, молчаливый до злости; второй — круглолицый, шумный, с дурацким славянским акцентом, который не могли вытравить никакие занятия по строевой подготовке. Они бесили друг друга с первого дня и с первого дня не могли друг без друга, и это противоречие сводило с ума всех, кто пытался их понять. Включая его самого. — Неразлучный дуэт, — пробормотал Дмитрий себе под нос и открыл глаза. Впереди было ещё четыре часа занятий, и где-то в глубине души он уже жалел, что не придумал для них наказания пострашнее. Вечером туалеты пахли хлоркой так, что резало глаза. Ян тёр пол жёсткой щёткой, стоя на коленях, и движения его были механическими, точными — он всегда делал работу на совесть, даже если эта работа была наказанием. Павел возился у раковин с таким видом, будто мытьё кафеля было личным оскорблением, нанесённым ему одному и незаслуженно. — Слушай, а помнишь, как ты в меня ботинком запустил в прошлом году? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Помню. Ты заслужил. — Я всего лишь сказал, что ты похож на цаплю. — Ты сказал «беременная цапля». — Ну и что? Это было смешно. Ян выпрямился, разминая затёкшую спину. В висках стучало от запаха хлорки, и хотелось на воздух — но на крышу сегодня нельзя. Дмитрий специально предупредил, что будет проверять, и если застукает с сигаретами, заставит мыть уже не туалеты, а что-нибудь похуже. Что именно — генерал не уточнил, но фантазия у него была богатая, проверенная годами их совместной службы. — Ты жалеешь, что нас наказали? — спросил Павел, выжимая тряпку над ведром. Ян пожал плечами, хотя тот и не видел. — Нет. Терпимо. — Мне тоже терпимо. Но если честно, я бы сейчас лучше покурил. — Тебе нельзя курить. Ты кашляешь. — А ты следишь, что ли? Ян ничего не ответил. Просто продолжал тереть пол, сжимая щётку чуть крепче, чем требовалось. Конечно, следил. Он всегда следил — сам не понимая зачем. Замечал, сколько Павел выкурил за день, во сколько лёг, что ел, и помнил, что тот не любит кашу с комками, и всегда подвигал свою тарелку, когда видел, что Паша морщится, зачерпывая ложкой очередную порцию. Это не было заботой. Это было чем-то другим, чему Ян не знал названия и не хотел знать. Просто иногда он ловил себя на том, что наблюдает: как Павел смеётся с кем-то из чужого взвода, как хлопает по плечу другого курсанта, как девушка из медпункта смотрит на него, заправляя прядь за ухо, и что-то внутри сжимается, неприятно и туго, словно пружина в животе, которую завели слишком сильно и забыли отпустить. Наверное, просто бесит, что такой человек привлекает внимание. Бесит, что он лезет ко всем подряд с той же наглостью, что и к нему. Бесит, что он всем одинаковый, а Яну казалось — или хотелось, чтобы казалось, — что между ними что-то иначе. Но спросить прямо он не мог. Потому что что спрашивать? «Почему ты с ней, а не со мной»? Глупость. Чушь. Никакого «со мной» не было и быть не могло: они просто сослуживцы, просто давние знакомые, просто два дурака, которые не умеют говорить иначе, чем кулаками. И всё-таки, когда Павел рассказывал об очередной девушке — в столовой, развалившись на стуле, громко и довольно, — Ян чувствовал, как внутри что-то замыкается. Он не называл это ревностью. Какая ревность? Они оба мужики. Оба нормальные. Просто... Раздражение. Недоумение. Усталость. Всё что угодно. Просто он смотрел на Павла, на его смеющийся рот и широкие плечи, и думал, что такие лица должны быть запрещены уставом, потому что слишком много на них залипает глаз, слишком много людей хотят быть к ним ближе, а Ян тоже хотел быть ближе, но не умел иначе, чем локтём в бок и злым шёпотом: «Отвали». И тот не отваливал. Никогда. Павел с грохотом поставил ведро и выпрямился, откинув чёлку с мокрого лба. — Знаешь, что я думаю? — Мне страшно представить. — Я думаю, Дмитрий просто не знает, что с нами делать. Перепробовал всё. Мы для него как... как полигон для фантазии. Ян фыркнул, не сдержавшись — и тут же пожалел об этом, потому что улыбка вышла почти тёплой. — Иди мой дальше, философ. — Вот так всегда. Только начну умное говорить — сразу «иди мой». — Ты никогда умное не начинаешь. — Это потому что рядом с тобой глупею. Они посмотрели друг на друга и вдруг расхохотались. Громко, на всё помещение, как два идиота, которых заперли в туалете и заставили мыть пол, а они всё равно нашли способ сделать это весело. Пружина в животе у Яна разжалась на пару витков, и стало легче. Ночью он снова не спал. Дождь кончился, и теперь в окно светила луна — круглая, яркая, белая, заливавшая пол холодным светом. Ян смотрел на трещину в потолке и слушал дыхание спящих. Павел на соседней койке спал, раскинувшись и сбросив одеяло. Одна рука свисала вниз, почти касаясь костяшками пола. Ян подумал: поднять одеяло. Укрыть. Тот ведь замёрзнет к утру, а утром опять кашель, опять этот дурацкий сиплый голос, который он ненавидел слышать, потому что тот означал — Паша снова не берёг себя. Но он не встал. Потому что если бы встал — пришлось бы признавать, что забота эта не братская, не сослуживская, а та, которую он годами отказывался называть. И тогда вся конструкция, которую он строил так долго — «мы просто друзья», «он бесит», «он никто мне», — рухнула бы к чёртовой матери под тяжестью одного-единственного жеста. Он лежал и смотрел в потолок. И где-то далеко, за пределами этого здания, за пределами этого времени, за пределами их общей юности ждал день, когда Ян, израненный и запертый в здании с заражёнными, будет смотреть только на одного — на того, кто уже не сможет посмотреть в ответ. Но сегодня была только тишина. Только луна. Только дыхание Павла в двух шагах и мысль, которую Ян так и не решился додумать до конца: когда-нибудь это кончится, и он будет вспоминать эту ночь как ту, где они ещё были вместе. А потом не будет и этого. Он закрыл глаза и притворился спящим. Завтра они снова подерутся, и Павел снова стянет его носки, и Дмитрий снова уставится на них тяжело и скажет что-нибудь про неразлучный дуэт, про Арлекина и Пьеро, про двух дураков, которые с первого дня пытались поскорее сдохнуть. Завтра всё будет как всегда — громко, зло, нелепо, почти счастливо. Но до трагедии на заводе оставалось 922 дня, и ни один из них об этом не знал.