Горизонт

*** Осень в Нью-Хейвене пахла прелой листвой, мокрым асфальтом и кофе из бумажных стаканчиков. Зуко никогда не думал, что будет скучать по запаху пекинского смога, но здесь, в идеально причёсанной Новой Англии, ему отчаянно не хватало чего-то настоящего. Чего-то, что не притворяется. Он поступил на юридический. Дядя Айро настоял — сказал, что знание международного права пригодится, когда они начнут добиваться справедливости для тех, кто остался там. Зуко не спорил. Он вообще последние два года почти ни с кем не спорил, что было странно для человека, который когда-то славился своим характером. Репрессии ломают даже самых громких. Айро открыл чайную лавку в трёх кварталах от кампуса. Дела шли так себе, но дядя улыбался и говорил, что чай — это лекарство от любых невзгод. Зуко пил его литрами и всё равно не мог согреться изнутри. На третьей неделе семестра в расписании стоял общий курс по истории международных отношений. Лекционный зал был огромным, с дубовыми панелями и скрипучими креслами — университетская готика во всей красе. Зуко сел в конце ряда, чтобы ни с кем не общаться, но опоздал на три минуты и обнаружил, что его место занято. Парень, развалившийся на соседнем сиденье, не был похож на студента Лиги Плюща. Загорелая кожа, выцветшая футболка с какой-то дурацкой рыбой, волосы собраны в небрежный хвост. Он рисовал в блокноте карикатуру на лектора — профессора с бакенбардами, — и рисовал, надо признать, очень талантливо. — Это моё место, — сказал Зуко, стараясь звучать холодно. Парень поднял глаза. Синие. Неожиданно яркие на смуглом лице. — О, чувак, извини. Я думал, тут никого. Я Сокка, — он протянул руку, и Зуко машинально её пожал. Ладонь оказалась тёплой и шершавой. — Архитектурный факультет. Меня запихнули на этот курс, потому что я провалил гуманитарный минимум. Сказали, история международных отношений — это легко. Врали, да? Зуко моргнул. Он не привык, чтобы с ним заговаривали так... сразу. В Китае, в старой жизни, все знали, кто он такой. Здесь же он был просто ещё одним азиатским студентом с нечитаемым выражением лица. — Зуко, — сказал он, садясь. — И нет, это не легко. Профессор Пакстон — тиран с бакенбардами. Сокка фыркнул и продемонстрировал рисунок. Бакенбарды профессора на нём превратились в двух мохнатых гусениц. Зуко почувствовал, как уголок его рта дёрнулся вверх — впервые за неделю. Они стали сидеть вместе. Сначала просто на лекциях. Потом Сокка начал притаскивать Зуко кофе — чёрный, без сахара, потому что однажды заметил, что тот не пьёт сладкое. Потом Зуко обнаружил, что ждёт этих лекций не ради конспектов, а ради дурацких карикатур и ещё более дурацких шуток. — Откуда ты? — спросил он однажды, когда они сидели на ступеньках библиотеки после пар. Вечерело, и на газонах зажигались фонари. — Издалека, — Сокка пожал плечами. — Мы с сестрой приехали вдвоём. Родители... ну, в общем, долгая история. А ты? — Тоже издалека, — Зуко помолчал. — Мы с дядей. Из Китая. После всего, что там случилось. Мой отец был... — он осёкся. — Эй, — Сокка вдруг стал серьёзным. — Не обязательно рассказывать. Я всё понимаю. И он действительно понимал. Зуко не знал, как, но понимал. Может быть, потому что сам прошёл через что-то похожее. Может быть, потому что был из тех людей, которые чувствуют чужую боль как свою. К концу семестра они были неразлучны. Зуко познакомил Сокку с Айро, и дядя тут же объявил, что «этот молодой человек имеет отличную энергию». Катара, сестра Сокки, оказалась студенткой медицинского и с первого взгляда невзлюбила Зуко — но это быстро прошло, когда она увидела, как он смотрит на её брата. Всё случилось в конце ноября. Они сидели в комнате общежития, которую Сокка делил с каким-то флегматичным парнем, вечно пропадавшим у своей девушки. За окном шёл первый снег. Зуко пытался вчитываться в параграф про женевские конвенции, но Сокка всё время его отвлекал — то рисовал что-то смешное на полях его учебника, то запускал в потолок бумажные самолётики, то просто смотрел. — Что? — не выдержал Зуко. — Ты красивый, — сказал Сокка просто, без тени смущения. — Я давно хотел сказать. В комнате стало очень тихо. Зуко почувствовал, как запылали уши, и возненавидел себя за это — за то, что краснеет, как школьница, а не реагирует холодно и достойно, как подобает человеку, который пережил изгнание и потерю всего. — Я... — начал он, но Сокка уже был рядом, уже взял его лицо в ладони — те самые тёплые шершавые ладони, — и поцеловал. Это был первый поцелуй в жизни Зуко, который что-то значил. Не по обязанности, не из вежливости, не потому что «так надо». Просто Сокка хотел его поцеловать. И поцеловал. — Будь моим, — прошептал Сокка, отстранившись на миллиметр. — Я знаю, мы только что познакомились, и всё сложно, но... будь моим. Пожалуйста. И Зуко, который никогда никого не пускал в свою жизнь после побега, сказал: — Да. Они поженились через два года. В мэрии Нью-Хейвена, в присутствии рыдающего Айро и сдержанно улыбающейся Катары. Сокка настоял на том, чтобы церемония была скромной, а на сэкономленные деньги купил им билеты в Калифорнию — смотреть на океан. Зуко никогда не был на западном побережье и никогда не думал, что ему захочется увидеть что-то кроме Пекина. Но с Соккой хотелось всего. Теперь они снимали ту самую крошечную квартиру с жёлтым пятном на потолке. Зуко по-прежнему недосыпал над учебниками, Сокка по-прежнему приносил лапшу быстрого приготовления, а за стеной сверлил сосед. Но каждый вечер они засыпали в обнимку на продавленной кровати, и Зуко думал, что ни один императорский дворец не стоил этого. — Ты счастлив? — спросил однажды Сокка. Они лежали после секса, мокрые, запутавшиеся в одеяле. За окном валил снег, батареи опять не грели, а где-то на кухне перегорал очередной чайник. — Да, — ответил Зуко, и это была чистая правда. — Я счастлив. Сокка улыбнулся и поцеловал его в висок. — Вот и хорошо. Потому что я планирую сделать тебя счастливым до конца твоей жизни. Они окончили университет с разницей в год. Сокка получил диплом архитектора и немедленно устроился в небольшую фирму, которая проектировала доступное жильё для иммигрантских кварталов. Зуко защитил магистерскую по международному праву и начал работать в некоммерческой организации, помогавшей беженцам. Они переехали в квартиру побольше — целых три комнаты, — и Айро подарил им на новоселье чайный сервиз ручной работы и кота. Кота назвали Дайте Ли, что на кантонском диалекте означало что-то вроде «большой брат следит за тобой». Шутка была в том, что кот не следил ни за кем. Он спал двадцать три часа в сутки, а в оставшийся час требовал еды. Сокка обожал его. — Мы теперь полноценная семья, — заявил он, когда кот впервые залез к ним на кровать. — Я, ты и двадцать фунтов шерсти. Зуко улыбнулся тогда. Он всё чаще улыбался в те годы. Им было тридцать два, когда они решили усыновить ребёнка. Им было тридцать четыре, когда Изуми впервые переступила порог их дома. Маленькая, серьёзная, с тёмными глазами и слишком взрослым взглядом для восьмилетней девочки. Она бежала из страны, названия которой не могла выговорить без слёз, и говорила на трёх языках, ни одного из которых Зуко не знал. Но она улыбнулась, когда Сокка нарисовал ей смешную рыбку на полях документов об опеке. И ещё раз — когда Зуко неуклюже заварил ей чай так, как учил Айро. Она стала их дочерью. Их странная маленькая семья наконец обрела форму. Годы текли. Сокка стал главным архитектором в своей фирме. Зуко выиграл несколько резонансных дел в международных судах. Изуми росла, училась, влюблялась, ссорилась с ними, мирилась, снова влюблялась, поступила в медицинский — пошла по стопам Катары, которая к тому времени уже заведовала отделением в большой больнице на Западном побережье. Айро состарился, поседел и переселился в домик с садом, где выращивал жасмин и давал советы соседским детям. Мир стал спокойным. Обычным. Счастливым. Потом Сокке исполнилось пятьдесят восемь. Это случилось внезапно — так всегда бывает. Головные боли, на которые он списывал усталость. Головокружения, которые объяснял переработками. А потом страшное слово, произнесённое врачом в стерильном кабинете с видом на парковку. Слово, которое даже Зуко, привыкший к юридическим терминам, не сразу смог осмыслить. Глиобластома. Четвёртая стадия. — Мы можем попробовать лучевую терапию, — сказал врач. — Но результат... трудно прогнозировать. Сокка взял Зуко за руку прямо там, в кабинете, и не отпускал весь путь домой. Они не стали ничего скрывать от Изуми. Ей было уже двадцать шесть, она заканчивала ординатуру и знала медицинские прогнозы лучше их обоих. Когда они сказали ей, она не заплакала — просто кивнула и вышла в сад, где просидела до темноты. Зуко нашёл её там, сел рядом, и они вдвоём смотрели, как гаснет закат. — Он всегда говорил, что хочет увидеть, как я получу диплом, — сказала она тихо. — Увидит, — ответил Зуко, и его голос не дрогнул. Он был хорош в том, чтобы держать лицо, когда мир рушился. Он практиковался в этом всю жизнь. Сокка прожил ещё одиннадцать месяцев. Они были хорошими. Несмотря ни на что — хорошими. Он настоял на том, чтобы поехать к океану в последний раз, и они сняли домик на побережье, тот самый, где провели медовый месяц двадцать с лишним лет назад. У него уже не было сил плавать, но он сидел на песке, закатав штаны до колен, и позволял волнам лизать его ступни. Зуко сидел рядом с термосом чая и альбомом для набросков — Сокка до последнего рисовал. Шаржи, пейзажи, портреты случайных прохожих. Зуко, спящего в кресле. Айро, разливающего чай. Изуми, смеющуюся над какой-то шуткой. — Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал, — сказал Сокка однажды вечером. Они сидели на веранде, укутанные в один плед, и смотрели, как солнце тонет в океане. — Всё что угодно. — Не закрывайся. Когда меня не станет. Не возвращайся в тот панцирь, из которого я тебя вытаскивал. Обещай, что будешь жить дальше. Ради Изуми. Ради себя. Зуко долго молчал. Чай остыл в его кружке. — Я постараюсь, — сказал он наконец. — Это всё, что я могу обещать. Сокка улыбнулся — устало, но по-прежнему ослепительно. — Сойдёт. Он умер в октябре. За окнами их дома кружились жёлтые листья, те самые, что когда-то пахли прелой листвой и мокрым асфальтом в Нью-Хейвене. Зуко держал его за руку до самого конца. Изуми сидела с другой стороны кровати и плакала беззвучно, глотая слёзы. Айро пережил Сокку всего на два года. Ушёл тихо, во сне, с улыбкой на губах — наверное, встретил своего любимого племянника по ту сторону и первым делом предложил ему чаю. Зуко остался. Он выполнил обещание. Не закрылся. Продолжил работать, продолжать помогать беженцам, продолжать воспитывать Изуми, хотя к тому моменту она уже сама кого угодно могла воспитать. Он даже начал рисовать — неуклюже, по-дилетантски, — потому что думал, что Сокка хотел бы этого. Он хранил все его альбомы, все карикатуры, все чертежи. Он заваривал чай так, как учил дядя. Он жил. Но каждый октябрь, когда листья начинали желтеть, он приезжал на побережье. Сидел на песке, закатав штаны, и позволял волнам лизать ступни. Иногда ему казалось, что тёплая рука ложится на его плечо — шершавая, знакомая, единственная. Но когда он оборачивался, за спиной были только чайки и ветер. Изуми вышла замуж. Родила дочь. Они назвали её Каной — именем матери Сокки, которое тот всегда хотел передать дальше. Зуко стал дедом. Он возился с внучкой, рисовал ей смешных рыбок на полях её учебников и рассказывал истории о человеке, который когда-то пришёл на лекцию по международным отношениям и нарисовал карикатуру на профессора с бакенбардами. — А где он сейчас? — спросила Кана однажды, когда ей было шесть. Зуко посмотрел в окно, за которым падал снег — совсем как тогда, в их первую зиму вместе. — Везде, — ответил он. — Он везде. И это было правдой. Сокка остался в каждой комнате их дома, в каждом рисунке на стене, в каждой дурацкой шутке, которую Зуко теперь повторял внукам. В том, как Изуми морщила нос, когда смеялась — она научилась этому у него. В том, как чайник закипал на плите каждое утро — Зуко до сих пор ставил две кружки, хотя пил одну. Он прожил долгую жизнь. Дольше, чем рассчитывал. Дольше, чем хотел, если быть честным. Но он не роптал. Потому что когда-то один человек пообещал сделать его счастливым до конца его дней. И сдержал слово. В свой последний вечер Зуко сидел на веранде, глядя на закат, и впервые за долгое время чувствовал не грусть, а спокойствие. Закат был алым и золотым — совсем как накидка Хозяина Огня из старых легенд, которые они с Соккой когда-то придумывали для Изуми на ночь. — Я справился? — спросил он вслух, обращаясь к небу, к океану, к ветру. Ветер качнул ветку жасмина за перилами, и на колени ему упал жёлтый лист. Зуко улыбнулся. — Сойдёт, — сказал он, закрывая глаза. *** Зуко закрыл глаза на веранде, под шёпот жасмина и далёкий рокот океана. А открыл их — в месте, которое не имело названия. Здесь не было ни дня, ни ночи. Небо над головой переливалось мягкими градиентами — от персикового до бледно-сиреневого, как будто рассвет и закат происходили одновременно. Под ногами стелилась трава — или не совсем трава, а что-то тёплое, живое, пружинящее. И пахло чаем. Зуко оглядел себя. Руки — молодые, без старческих пятен. Морщины исчезли, спина выпрямилась, волосы снова были тёмными и густыми, собранными в тот самый хвост, который он носил в двадцать пять. Одежда — простая, удобная, незнакомая. Он чувствовал себя... целым. Так, как не чувствовал уже полвека. — Ты долго, — раздался голос за спиной. Зуко замер. Этот голос. Он слышал его во сне каждую ночь. Он помнил его лучше, чем собственное имя. Он обернулся. Сокка сидел на большом плоском камне, скрестив ноги, и ухмылялся. Ему снова было двадцать пять. Загорелый, лохматый, в дурацкой футболке с рыбой, которую Зуко помнил до последней нитки. В одной руке он держал кружку с чаем, в другой — карандаш. Вокруг были разбросаны листы бумаги — рисунки, чертежи, карикатуры. — Ты... — выдохнул Зуко, и его голос сорвался. — Я, — Сокка отложил карандаш и встал. — Я ждал тебя. Вообще-то, я тут уже... сколько? По земному времени — лет пятнадцать? Ты прожил долго, любимый. Я горжусь тобой. Зуко не помнил, как преодолел расстояние между ними. Просто в один момент он стоял, а в следующий — уже врезался в Сокку, стискивая его до хруста, зарываясь лицом в изгиб его шеи, вдыхая знакомый запах — соль, карандашная стружка, что-то родное, что не описать словами. Сокка обнял его в ответ — крепко, надёжно, так, как всегда обнимал. — Ты справился, — прошептал Сокка ему в макушку. — Я видел. Изуми стала потрясающей. Кана — вылитая ты. Айро передаёт тебе привет, кстати. Мы с ним тут часто чай пьём. Зуко отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в синие глаза. В них плясали смешинки — те самые, которые он полюбил десятилетия назад. — Ты меня ждал, — сказал он. — Ну да. А ты думал, я куда-то денусь? Я обещал сделать тебя счастливым до конца твоей жизни. А тут, — Сокка обвёл рукой бескрайний пейзаж, — жизнь не кончается. Технически. Так что у меня контракт бессрочный. Зуко рассмеялся. Смех получился мокрым и хриплым, и он даже не пытался сдерживаться. Слёзы потекли по щекам, и Сокка вытер их большим пальцем — тёплым, шершавым, точно таким же, как тогда, в их первой квартире, когда они были просто двумя напуганными студентами в чужой стране. — Где мы? — спросил Зуко, немного успокоившись. — Промежуточная станция, — Сокка пожал плечами. — Перевалочный пункт. Тут не задерживаются навсегда. Только ждут тех, кого любят. — А потом? — А потом — дальше, — его улыбка стала шире, и он указал карандашом куда-то за горизонт, где небо начинало светиться золотом. — Я тут кое-что узнал. Помнишь сказки, которые мы Изуми рассказывали? Про Хозяина Огня и его советника? Про магов, про войну, про великий мир? Зуко моргнул. — Это были просто истории. Твои глупые фантазии. — Ага. Только, — Сокка покрутил карандаш в пальцах, — похоже, не совсем. Там, за горизонтом, есть мир. Другой мир. Мир стихий. Мир, где магия реальна. И ему, кажется, нужны два героя. Он помолчал, глядя на Зуко с той же смесью нахальства и нежности, которую тот помнил всю свою жизнь. — Я не пойду без тебя, — сказал Сокка. — Но если ты согласен... там, кажется, начинается новая история. Наша история. Только в декорациях получше, чем наша первая квартира. Зуко посмотрел туда, куда указывал карандаш. Золотое свечение на горизонте мерцало и звало, и где-то в глубине груди он почувствовал тепло — древнее, стихийное, совсем не похожее на человеческое сердцебиение. Он не знал, что ждёт их там. Но он знал, что Сокка будет рядом. — Ты уверен, что справишься с ролью советника? — спросил он, и в его голосе мелькнула та самая надменная нотка, которую он не использовал десятки лет. — Твои познания в международных отношениях были отвратительными. — Зато мои карикатуры на министров — огонь, — парировал Сокка и протянул ему руку. — Ну что, Хозяин Огня? Сделаем это? Зуко взял его за ладонь. Пальцы переплелись — привычно, как будто они никогда не расставались. — Сделаем, — сказал он. И они вместе шагнули за горизонт. Первое, что Зуко почувствовал в новом мире — жар. Он шёл изнутри, из самой глубины солнечного сплетения, и вырывался наружу золотым пламенем. Второе — холодную ткань шёлковых одежд на плечах. Третье — знакомое тепло ладони, всё ещё сжимающей его пальцы. Он открыл глаза. Перед ним простирался тронный зал. Огромный, величественный, с колоннами, уходящими в темноту, и жаровнями, полыхающими вдоль стен. На плечах лежала алая мантия. На голове — корона Хозяина Огня. А рядом, у ступеней трона, стоял Сокка — загорелый, со смеющимися глазами, одетый в синие одежды Южного Племени Воды. — Ну, — сказал Сокка, и его голос прозвучал одновременно чужим и до боли знакомым, — как тебе вид? Зуко улыбнулся. По-настоящему, широко, той самой мальчишеской улыбкой, которую видели лишь единицы. — Вид отличный, — ответил он. — Но, кажется, нам предстоит много работы. — Справимся, — Сокка подмигнул. — Мы теперь с тобой везде справимся. За окнами дворца занимался рассвет. Где-то далеко, за кальдерой, шумел океан. И два человека, прошедшие через жизни, смерти и целые миры, стояли рядом, готовые начать всё заново. Впереди их ждали война, мир, потери, победы и долгая-долгая история, которую однажды назовут легендой. Но это уже совсем другая история. *** Они шагнули за горизонт — и мир взорвался красками. Тронный зал, золото и пурпур, жаровни, полыхающие вдоль стен. Всё это было чужим и одновременно родным, как воспоминание о сне, который наконец стал явью. Зуко стоял у высокого окна, глядя на кальдеру, уходящую в туман, и чувствовал, как пламя внутри него дышит — не метафорически, а буквально. Этого он не умел в прошлой жизни. Но тело помнило. — Осваиваешься? — Сокка подошёл сзади и обнял его за талию, прижимаясь щекой к его спине между лопаток. — Ты уже час стоишь у окна. Я начинаю ревновать к пейзажу. — Он красивый, — отозвался Зуко, не оборачиваясь. — Я красивее. — Безусловно. Они помолчали. Где-то в глубине дворца слышались шаги слуг, приглушённые голоса, звон колокольчиков на молитвенных барабанах. Мир жил своей жизнью. Им предстояло вписаться в неё — или изменить её под себя. — Тут был этот... Озай, — сказал Сокка негромко. — Отец. Ну, в той версии истории, которую мы придумали для Изуми. И война была. И шрам... — он осёкся. Зуко обернулся. Его лицо было чистым — без шрама. В этом мире он родился заново, с неповреждённой кожей и непокалеченным детством. Но что-то в нём всё равно помнило боль — не физическую, а ту, что приходит с пониманием, кем мог бы быть твой отец и кем он стал. — Этого здесь нет, — сказал Зуко тихо. — Мы начали с чистого листа. Буквально. — Ага, — Сокка кривовато улыбнулся. — Только вот у меня такое чувство, что чистый лист — он примерно на неделю. А потом начнётся. Интриги, покушения, послы с подарками и ядом. Ты же Хозяин Огня. Ты не можешь просто сидеть и рисовать. — Вообще-то я собираюсь много рисовать, — возразил Зуко. — У меня тут целый арсенал кистей. Я проверил. — Рисовать, ага. И заседать в совете. И решать споры между кланами. И... — Сокка. — Что? — Заткнись и поцелуй меня. Сокка заткнулся. И поцеловал. Их первый день в новом мире они провели, исследуя дворец. Зуко находил тайные ходы так, будто знал о них всегда — возможно, так и было. Сокка изучал кухню и оружейную. Он нашёл бумеранг — не свой, но очень похожий, — и немедленно примерился к нему, чуть не снеся вазу династии Шо. — Ты безнадёжен, — констатировал Зуко, когда ваза, покачнувшись, замерла на краю. — Зато я твой, — парировал Сокка. Айро в этом мире тоже был. Он появился на третий день — приехал из Ба Синг Се, где, по его словам, «проводил срочные консультации по чайным вопросам». Зуко, увидев его, замер на месте. В прошлой жизни дядя умер задолго до него. А здесь он стоял живой, тёплый, слегка располневший, с морщинками-лучиками у глаз. — Племянник! — прогремел Айро, заключая его в объятия. — Ты выглядишь... иначе. Свежее. И шрам... — он отстранился, всматриваясь в лицо Зуко. — Духи, должно быть, наградили тебя за что-то. Или ты наконец выспался. Чай с жасмином? — С удовольствием, — выдохнул Зуко, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Айро перевёл взгляд на Сокку, который маячил за плечом племянника с бумерангом в руке. — А ты, должно быть, тот самый юноша из Южного Племени. Советник, да? Наслышан. Говорят, ты единственный, кто может заставить моего племянника смеяться на заседаниях. — Вообще-то я ещё и готовлю отличную лапшу, — Сокка расплылся в улыбке. — Лапша, — повторил Айро. — Лапша и чай. Молодой человек, нам определённо есть что обсудить. Они просидели до глубокой ночи. Айро рассказывал о политической ситуации — огненные колонии всё ещё существовали, но война только что закончилась, и мир был хрупок. Зуко слушал и чувствовал, как прежний опыт — юридический, человеческий, прожитой в другом мире — накладывается на этот. Он знал, как вести переговоры. Он знал, как признавать ошибки. Он знал, что гордость — плохой советчик, а любовь — хороший. Всему этому он научился за долгую-долгую жизнь и одну короткую смерть. Когда Айро наконец ушёл спать, Зуко и Сокка остались вдвоём в опустевшем зале. Жаровни горели вполсилы, отбрасывая мягкие тени. Сокка сидел на низкой подушке и что-то чертил углём на клочке бумаги — привычка, пережившая оба мира. — Знаешь, — сказал он, не поднимая головы, — я тут подумал. У нас есть второй шанс. Не у всех такое бывает. — Я заметил. — Я хочу сделать всё правильно. Помочь тебе построить мир. Настоящий мир, не тот, который мы просто выдумали для Изуми. Хочу, чтобы ты стал лучшим Хозяином Огня, которого знала история. — С твоей помощью, — уточнил Зуко. — Ну, разумеется. Я же твой советник, забыл? Это моя работа, — он наконец поднял глаза и ухмыльнулся. — Или ты думал, я только для секса тут? Зуко покачал головой и сел рядом, плечом к плечу. — Ты для всего, — сказал он тихо. — Ты для всего. Они сидели и смотрели, как огонь танцует в жаровне. Где-то далеко, за морем, в Южном Племени Воды, Катара — другая, но та же — только начинала свой путь, не зная, что её брат уже здесь и уже втрескался в Хозяина Огня. Где-то в Царстве Земли слепая девочка Тоф Бейфонг училась чувствовать землю под ногами. Где-то Аанг пробуждался ото льда — или уже нет, в этой версии время могло идти иначе. Но всё это было впереди. А в эту ночь они просто были вдвоём — два человека, прошедшие сквозь жизни и миры, у которых впереди было всё. — Сокка, — позвал Зуко, когда тишина стала совсем глубокой. — М? — Я рад, что ждал тебя. Там, в конце. Я боялся, что ты ушёл навсегда. Сокка отложил уголёк и взял его за руку. — Я бы никогда. Я обещал, забыл? Я тебя до конца твоей жизни счастливым делаю. А тут жизнь опять новая. Так что я на сверхурочных. — Это нечестно. Ты должен получать выходные. — У меня были выходные. Пятнадцать лет я рисовал облака на промежуточной станции. Мне хватило. Зуко улыбнулся. — Тогда ладно. Он наклонился и поцеловал Сокку — медленно и нежно, под треск огня, под шёпот далёкого ветра с гор. И оба знали, что впереди будут битвы, потери, трудные решения. Но также они знали — наверняка, до дрожи, — что никогда больше не расстанутся. Потому что некоторые союзы пишутся не чернилами. Некоторые союзы пишутся огнём и смехом, пролитой лапшой и общими одеялами, потерянными мирами и найденными друг другом. И такие союзы не кончаются никогда. *** Следующие недели прошли в тумане дел. Зуко открывал для себя собственный народ — не по учебникам, как в прошлой жизни, а во плоти: угольные шахты, где рабочие кашляли чёрной пылью; храмы Солнца, где жрецы пели гимны на языке, который он понимал интуитивно; деревни на отшибе, где крестьяне падали ниц при виде алой мантии, и Зуко каждый раз просил их встать. Сокка сопровождал его повсюду. Он был советником, картографом, переводчиком с крестьянского на придворный и обратно, а по вечерам — просто мужем, который заваривал чай и растирал затёкшие плечи. — Ты сегодня трём министрам сказал, что они неправы, — заметил Сокка однажды вечером. Они сидели в купальне, пар клубился над водой, и Зуко наконец-то позволил себе расслабиться. — Прямо в лицо. Я считал. — Они были неправы, — отозвался Зуко, не открывая глаз. — Да, но обычно так не делают. Обычно говорят: «я приму ваше мнение к сведению», а потом делают по-своему. — Я не «обычно». Я Хозяин Огня, — в его голосе мелькнула та самая надменность, которую Сокка когда-то ненавидел, а теперь находил странно милой. — И чему ты улыбаешься? — Тому, что ты наконец-то ведёшь себя как человек, который знает, чего хочет. В прошлом мире ты тоже был юристом, но никогда не позволял себе быть таким... прямым. Зуко помолчал. Вода плеснула, когда он повернулся к Сокке. — В прошлом мире я боялся. Всегда боялся — сначала отца, потом депортации, потом потерять Изуми, потом потерять тебя. Здесь мне нечего терять. Я уже всё терял. — Кроме меня, — напомнил Сокка. — Ты сам сказал — я тебя не потеряю. Ты обещал. — И я держу слово. Зуко потянулся к нему, и вода сомкнулась над их переплетёнными телами. Утром прибыл гонец из Царства Земли. Войска генерала Фонга продвинулись к северным колониям, и требовалось либо подтвердить притязания народа Огня, либо отозвать гарнизоны. Совет разделился: старые генералы требовали войны, молодые реформаторы предлагали переговоры. Зуко выслушал обе стороны, не перебивая — ещё одна привычка, приобретённая в судах прошлого мира, — и сказал: — Я поеду лично. В зале повисла тишина. Сокка, стоявший у трона, приподнял бровь. — Хозяин Огня не покидает столицу в военное время, — осторожно заметил один из генералов. — Война окончена. Вы сами подписали договор три месяца назад. Или вы забыли? — Зуко оглядел собравшихся. — Я поеду с дипломатической миссией. Со мной будет советник Сокка и отряд охраны. Минимальный. — Это опасно, — возразил кто-то. — Я опаснее, — отрезал Зуко. Заседание закончилось. Когда они остались вдвоём, Сокка присвистнул. — «Я опаснее». Ты репетировал? — Всю прошлую жизнь, — Зуко позволил себе полуулыбку. — Ты едешь со мной? — Конечно. Кто-то должен следить, чтобы ты не нагрубил послам и не поджёг палатку. — Я не поджигаю палатки. — А нервный огонь? Помнишь, в первую ночь здесь, когда ты волновался, у тебя пламя из пальцев вырывалось каждые пять минут? Мы чуть не спалили балдахин. — Это был не балдахин, а гобелен. И он едва обгорел. — Угол был чёрным, Зуко. Полностью чёрным. Я рисовал на нём карикатуру на утро. — Поэтому ты нарисовал дракона? — Это был не дракон. Это был портрет генерала Мака. Очень похожий. Зуко рассмеялся и пихнул его в плечо. Сокка пихнул в ответ. Через минуту они уже боролись на ковре, как мальчишки, и жаровня в углу полыхала золотым. Путешествие заняло три дня. Они ехали верхом на страусовых конях — Сокка освоил их с удивительной быстротой, хотя первые полчаса клялся, что эти твари замышляют его убить. За ними следовал небольшой отряд гвардейцев, но Зуко настоял, чтобы те держались на расстоянии. — Ты же понимаешь, что это противоречит всем протоколам безопасности? — спросил Сокка, когда стены столицы скрылись за холмами. — Протоколы безопасности писал мой отец. Я им не доверяю. — А кому доверяешь? — Тебе. Сокка не нашёлся с ответом. Он просто ехал рядом, иногда сверяясь с картой, иногда рисуя что-то на ходу в маленьком блокноте, и молчание между ними было тёплым и уютным. На второй вечер они разбили лагерь у подножия гор. Гвардейцы остались на почтительном расстоянии; Зуко сам разжёг костёр одним движением пальцев. Сокка смотрел, как пламя рождается из ничего, и в его глазах читался тот же восторг, что и в первый раз. — Это никогда не перестанет быть крутым, — сказал он. — Я рад, что ты так считаешь. Некоторые при дворе воспринимают магию как должное. — Они просто привыкли. А я нет. Я вообще ни к чему не привыкаю, — он откусил от сушёной рыбы и скорчил гримасу. — Особенно к этой рыбе. Она на вкус как подошва. — Ты ел подошву? — Нет, но теперь знаю, какая она на вкус. Зуко покачал головой и протянул ему флягу с чаем. Сокка принял её, их пальцы соприкоснулись, и на мгновение оба замерли. Искра пробежала между ними — не магическая, а та, что рождается от близости двух людей, которые знают друг друга лучше, чем себя самих. — Знаешь, о чём я думаю? — сказал Сокка. — О том, как плоха рыба? — О том, что мы здесь всего месяц, а уже едем предотвращать войну. Это... масштабно. В прошлой жизни я рисовал карикатуры и проектировал жилые комплексы. А сейчас я советник Хозяина Огня и еду на дипломатическую миссию. — Жалеешь? — Наоборот. Я только сейчас понял, что мы созданы для этого. Ты и я. Для чего-то большого. Для мира, где мы можем что-то изменить. Зуко долго смотрел на костёр. Искры поднимались к звёздам, чужим и одновременно знакомым, и где-то вдалеке кричали ночные птицы. — Я тоже так чувствую, — сказал он наконец. — В прошлой жизни я помогал беженцам. Это была важная работа. Но здесь... здесь я могу изменить всё. Для всего народа. Для всего мира. И это пугает. — Это и должно пугать, — Сокка придвинулся ближе, плечом к плечу. — Если бы не пугало, ты был бы тираном. А ты не тиран. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. Ты плакал, когда у нашей соседки в Нью-Хейвене умер кот. Ты отдал половину стипендии на лекарства для Изуми, когда она болела. Ты злился на несправедливость, а не на людей. Тираны так не делают. Зуко ничего не ответил, но его ладонь нашла ладонь Сокки и сжала её. На следующий день они прибыли в колонии. Переговоры шли тяжело. Генерал Фонг оказался человеком упрямым и подозрительным, и Зуко пришлось использовать весь свой юридический опыт, чтобы не сорваться на крик — или на огненный шар. Сокка рисовал карикатуры на генерала, чтобы разрядить обстановку, и прятал их в рукав, чтобы никто не увидел. К концу второго дня они достигли компромисса: гарнизоны остаются, но под международным наблюдением, а права местного населения защищаются новым договором. — Это победа, — сказал Сокка, когда они остались наедине в гостевой палатке. — Это начало, — поправил Зуко. — Нам предстоит ещё много таких договоров. — Тогда давай праздновать маленькие победы. У нас есть чай и сушёная рыба, которая на вкус как подошва. — Ты опять про рыбу. — Она заслуживает упоминания, — Сокка разлил чай по кружкам. — За нас. — За нас, — повторил Зуко, принимая кружку. Они чокнулись керамическими краями и выпили, глядя друг на друга поверх ободков. Снаружи лагерь затихал, солдаты устраивались на ночлег, и только ветер с гор что-то шептал палаткам. — Я люблю тебя, — сказал Сокка. — Просто так. Чтобы ты знал. — Я знаю, — Зуко мягко улыбнулся. — Я всегда знаю. — Это взаимно? — Всегда было взаимно. Сокка удовлетворённо кивнул и откинулся на походную подушку. — Тогда всё идёт по плану. Какой именно план — он не уточнил. Но Зуко, кажется, понимал. План был простым: прожить эту жизнь вместе. Так же, как они прожили предыдущую. Так же, как проживут любую другую, если судьба им её подарит. А где-то далеко, за горами, за лесами, за морем, мальчик с синей стрелой на голове просыпался ото льда. И его ждал мир, который они уже начали менять.