Двое в машине, не считая салата

— В четверг четвертого числа в четыре с четвертью часа… — Какого хрена ты несешь? — зло шипит сидящий на пассажирском сиденье Чуя. — Развиваю дикцию. Должен же кто-то из нас уметь говорить, а не только бить морды, — Дазай резко выворачивает руль, от чего не ожидавший этого Чуя бьется головой о боковое стекло и бросает на него убийственный взгляд. — За дорогой следи, придурок. — Мори-сан говорит, что я недостаточно хорош в переговорах, — он снова, абсолютно без надобности, делает резкий поворот, но в этот раз Чуя к этому готов. Дважды на один и тот же прикол он не попадется. — В четверг четвертого числа… — Да завались ты уже! — Чуя бьет ладонью по торпеде, жалея, что не может сейчас врезать Дазаю. — Твоя проблема не в дикции, а в том, что ты псих, который вместо разговоров простреливает людям колени. — Думаешь? — лицо Дазая — сама невинность. — Мне кажется, над дикцией поработать тоже стоит. В четверг… Вместо ответа Чуя лишь рычит, беспомощно закатывая глаза. Он, по известным ему одному причинам, терпеть не может четверги. А тут еще Дазай с его идиотской скороговоркой. — В чертверг чтвертого… Нет, не так, — он сбивается, начинает заново. А потом еще раз. И еще. Ритмично постукивая пальцами по рулю и старательно выговаривая каждый звук. И Чуя уже находится в шаге от того, чтобы выпрыгнуть из машины прямо на ходу и даже не использовать гравитацию, чтобы смягчить падение, только бы эта пытка идиотизмом закончилась. Черт, кажется, он слишком много общается с этим суицидальным маньяком. А может, тяга к самоубийству передается через слюну или половым путем и причиной всему то, что он оказался достаточно ненормальным, чтобы спать с этим придурком. Хотя, плевать на причины, потому что факт остается фактом, еще никогда смерть не казалась такой заманчивой, как сейчас, под бесконечный бубнеж про четвертые числа и четверги. Надо предложить Дазаю использовать это в качестве нового способа пыток. — В четверг четвертого чис… — он не договаривает, потому что машина вдруг глохнет, издав перед этим практически жалобный «чих». — Какого хрена? Застатый врасплох неожиданной тишиной и остановкой, Чуя, который от мыслей о суициде уже перешел к планированию способов расправы над Дазаем, открывает глаза. Они стоят посреди трассы, окруженные ничем, кроме голых зимних полей. И произошло это потому что… — Только не говори, что не заправился перед поездкой, тупой ты мудила, — горящая на приборной панели лампочка служит лучшим ответом. — С чего бы мне это делать? Разве у нас нет специальных людей, которые, типа, должны за этим следить? — голос Дазая звучит деланно обиженно, будто его только что оскорбили в лучших чувствах. — Это не значит, что ты не должен хоть немного думать своей тупой башкой, — Чуя с наслаждением дает ему подзатыльник, отыгрываясь и за пустой бак, и, в первую очередь, за пытку тупой скороговоркой. — Пошел нахуй. — Сам пошел. Они некоторое время сидят, демонстративно скрестив руки на груди и отвернувшись друг от друга, как обиженные дети, пока Чуе не надоедает эта игра. Выйдя из машины, он с чувством хлопает дверью, раздражаясь все больше. И почему из всей мафии ему в напарники достался этот безответственный кретин? — Кстати, знаешь, почему я выбрал именно эту скороговорку? — из ниоткуда спрашивает Дазай, буквально материализовавшись рядом. Он смотрит на уходящие вдаль поля, сунув руки в карманы, будто они просто выехали на прогулку, а не застряли в жопе мира посреди миссии. — Мне похуй. — Потому что я впервые встретил Чую в четверг, — конечно, Дазай проигнорировал его нежелание слушать. — И сегодня тоже четверг. Блядские четверги. Всю жизнь ему испортили. — И как ты собираешься отсюда выбираться? — Чуя решает не продолжать этот разговор, чего доброго, опять придется слушать эту четверговую бредятину. — Не знаю, — судя по звукам, Дазай ищет что-то в дорожной сумке на заднем сиденье. Из машины торчит только его зад, под который неимоверно хочется пнуть. — Ты мог бы дотолкать машину до города или ближайшей заправки. — Пока ты сидишь на жопе ровно? До города еще километров семьдесят, не буду я ничего толкать. — Как хочешь, — Дазая, кажется, совсем не заботит то, что они уже безбожно выбились из графика. С другой стороны, когда его вообще волновали такие вещи? Чуя снова закатывает глаза и уже собирается высказать все, что думает о планировании, психическом здоровье Дазая и его уровне интеллекта, но внезапно затыкается. Потому что его напарник, закончивший шарить на заднем сиденье, извлекает на свет божий большой пластиковый контейнер и пару одноразовых вилок. — И что это за хрень? — устало говорит Чуя, которого сегодняшний четверг доконал окончательно. Интересно, а число случайно не четвертое? Черт, что у него в голове за бредовые вопросы. — Это салат, — с невозмутимым видом сообщает Дазай, ставя контейнер на багажник и открывая крышку: внутри лежат листья айсберга, помидоры черри и какие-то морепродукты, политые темной заправкой. — Решил взять его на случай, если мы где-нибудь застрянем и нам захочется перекусить. А ты говоришь, я безответственный, — с явным довольством в голосе добавляет он, словно и правда сделал что-то невероятно логичное, а не взял с собой чертов салат, забив при этом на бензин. Чуя смотрит на контейнер, потом на Дазая, потом переводит взгляд на мигающую на приборной панели лампочку пустого бака. Он открывает было рот, чтобы что-то ответить, но сразу его захлопывает, потому что мозг не способен выдать ни одной связной мысли. — Ты взял, блядь, салат вместо того, чтобы, я не знаю, заправить машину? — В нем много витаминов, — Дазай с непроницаемым видом протягивает вилку Чуе, второй уже вылавливая из контейнера креветку. — Полезно для роста. Будешь? Чуя едва сдерживается от того, чтобы не швырнуть этот контейнер куда подальше, а еще лучше в голову этого кретина, который забыл про бензин, но решил позаботиться о перекусе. Челюсти сводит от раздражения, но от ароматной заправки желудок, в котором с самого утра не было ничего, кроме чашки кофе, вдруг предательски урчит. — Какой же ты придурок, — констатирует он, но вилку все-таки забирает. Хотя бы для того, чтобы ей можно было ткнуть в Дазая в случае очередного тупого заявления. — В четверг четвертого числа… — снова начинает он, не удосужившись даже проглотить то, что жевал. — Хотя нет, подожди… — Дазай на секунду задумывается, приложив большой палец к губам. — Съешь соленый салат, сам будешь виноват. Или… Сильно не соли салат, соль — салату не брат. Хотя, при чем тут брат… — Если ты сейчас не заткнешься, я засуну твою башку в этот контейнер и отправлю почтой Мори-сану. Дазай замолкает ровно на секунду, сосредоточенно жует, а потом интересуется с самой своей мерзкой улыбкой: — Хочешь, расскажу, почему я люблю четверги? Чуя тыкает в помидор вилкой с такой силой, что он лопается, разбрызгивая вокруг сочную мякоть и семена. Шли бы к черту эти четверги, а вместе с ними и Дазай, который умудряется достать его в любой ситуации. — Потому что встретил меня? — с усмешкой говорит Чуя, вспоминая его недавние слова, и решив, что в эту игру можно играть вдвоем. — Ты такой романтик, — притворно вздыхает Дазай и тянется за добавкой. — Вообще-то, я люблю четверги, потому что… Но он не договаривает, потому что вдруг срывается с места и, схватив контейнер, бросает его в лобовое стекло появившейся на встречной полосе машины. Она резко тормозит, а Чуя стоит, не донеся вилку до рта, и смотрит на происходящее с одной только мыслью — какого черта этот придурок творит? Водитель — мужик лет сорока в застиранной футболке — вываливается наружу и с круглыми глазами смотрит на ошметки овощей и заправку, сползающие по стеклу. — Вы что, совсем что ли охренели? — отойдя от шока, орет он, не обращаясь ни к кому конкретно. Вместо ответа Дазай делает шаг вперёд, и его улыбка становится той самой — от которой мурашки бегут даже у отъявленных отморозков, что уж говорить про рядового гражданина. С такой улыбкой он загоняет иголки под ногти и выбивает зубы молотком. — Ключи, пожалуйста, — не переставая улыбаться, Дазай шагает практически вплотную к мужчине и протягивает раскрытую ладонь. Тот ожидаемо отдает их и, развернушись, тут же припускает в сторону голых полей, вопя что-то о двух психах с салатом. Самодовольно усмехнувшись, Дазай заводит побитый жизнью седан и резко сдает назад, притормозив рядом с Чуей так, что слышится визг шин: — Эй, красавчик, прокатимся? — развязно свесившись из полностью открытого окна, подмигивает он. — Запрыгивай. Чуя плюхается на пассажирское сиденье, хлопает дверью и смотрит на трассу через лобовое стекло, стараясь не думать о том, как внутри на секунду становится тепло от этого идиотского обращения. Излишне внимательно следит за дворником, который гоняет туда-сюда прилипший к нему листик салата. — Вот видишь, я решил проблему, а ты психовал, — Дазай выжимает педаль газа так неожиданно, что Чую отбрасывает назад, вжимая в сиденье. Не сбавляя скорости, он лихо вписывается в поворот, от чего двигатель старой машины ревет, а по кузову проходит вибрация. — Ты… Если не довезешь меня до места живым, я воскресну и убью тебя дважды. — Договорились, — на губах Дазая играет радостная улыбка, словно ему только что сделали самое заманчивое предложение в мире. — В четверг четвертого числа… — снова заводит он, чуть сбавив скорость и беспечно откинувшись на сиденье. — Клянусь, я выпрыгну из машины прямо сейчас. — …в четыре с четвертью часа… — Я выверну руль. — …четыре честных чудака считали три четвертака, — выпаливает Дазай на одном дыхании и довольно улыбается. — Видишь? Я могу. Просто не хотел. — Молодец, — саркастично произносит Чуя. — Надеюсь, теперь ты наконец заткнешься. И Дазай и правда замолкает и ведет машину легко, практически расслабленно, лишь иногда постукивая пальцами по рулю в ритме, который подозрительно напоминает эту проклятую скороговорку. Но Чуя не спрашивает, не говорит вообще ничего, потому что ему, наконец, не хочется выпрыгнуть на ходу или вывернуть руль так, чтобы они оба улетели в канаву. Сейчас в машине, с ее работающей печкой и запахом дешевого автомобильного освежителя, висящего на зеркале заднего вида, практически уютно. Настолько, что можно забыть, что они — два преступника, мчащие на задание на угнанной тачке, а не просто отправившиеся в небольшое путешествие парни. Но эта идиллия длится недолго — минут пять от силы, — потому что Дазай, переставший отбивать пальцами ритм, вдруг поворачивается к Чуе и в его глазах горит огонек, не предвещающий ничего хорошего: — Неужели ты думаешь, что я так быстро улучшил свою дикцию? В недрах тундры выдры в гетрах… Вымученно застонав в ответ, Чуя откидывается на спинку сиденья, раздраженно зажмурившись, пока под ухом у него бубнят про выдр, тырящих в тундре ядра кедров. Чертов Дазай. Чертовы четверги.