Быки не любят волынку

      Тишина в Монтане наполнена звуками, которые городской человек сочтёт скорее их отсутствием — далёкий крик ястреба, шелест кустов полыни от ветра, мерное, довольное чавканье задрёмывающей на ходу коровы и с трудом различимый шорох сухой травы, потревоженной лапами койота. Какузу ценил эту тишину за порядок. Для него каждый звук в ней имел причину, место и значение.       Его ферма лежала в широкой долине между двумя грядами невысоких, поросших старыми соснами холмов. Это уже давно не ранчо с тысячами голов, а довольно простенькое хозяйство: двести породистых коров и бычков, пара десятков лошадей, куры и огромный, вечно недовольный гусь по кличке Генерал со своим гаремом вредных гусынь. Дом, низкий и длинный, сложен из тёсаного камня и тёмного дерева. Прадед Какузу, женившийся на дочери скотовода с востока, построил его практически собственными руками. Каждое последующее поколение что-то достраивало, но на Какузу этот процесс остановился — ему и имеющегося избытка комнат хватало.       Солнце только-только выглянуло из-за холма, а Какузу уже сидел на крыльце, держа в ладонях потрёпанную жестяную кружку с чёрным кофе. День для него всегда начинался рано, но иначе и не могло быть — все животные подчиняются естественному ритму, просыпаясь с первыми лучами солнца и Какузу, как хозяин этого немалого хозяйства, тоже обязан ему следовать. Он допил кофе, вздохнул, глядя на чистое, без единого облачка, небо и встал.       Первым делом проверка скота и пастбища. Какузу шёл по земле легко и бесшумно, глаза сразу выхватывали малейшие детали: отставшую от стада корову, ослабевший участок изгороди, слишком сухую траву на дальнем выпасе. Он разговаривал с животными негромко, односложно, и они, кажется, понимали. Здесь его лицо, обычно суровое и неподвижное, слегка менялось, в глазах появлялась сосредоточенная мягкость, в движении рук, гладящих жёсткую шкуру, уверенная бережность. Конечно, эти животные, в первую очередь, источник его состояния, но в каком-то смысле это его компания, благодаря которой он совершенно не ощущал одиночества. К тому же, некогда грустить — дел невпроворот.              К полудню, когда солнце начало жечь, Какузу уже заканчивал с починкой насоса. Водопровод старый, то и дело что-то ломалось, но на полную замену пришлось бы потратить уйму денег, на что Какузу пока не был готов. На какое-то время и этого хватит. Он повернул вентиль, насос заурчал, из трубы с грохотом рванул напор ледяной воды из глубокой скважины. Именно в этот момент его слух, настроенный на естественный ритм, уловил в привычном положении дел что-то необычное.       Со стороны старой дороги, что вела к федеральным землям, донёсся незнакомый грохот. Это не грузовик и не трактор, что-то более металлическое, вибрирующее и невероятно громкое. А ещё голоса. Много голосов, принесенных ветром словно далёкое эхо.       Какузу выпрямился, вытер руки о потертые джинсы и, нахмурившись, глянул в ту сторону. За холмом, там, где обычно паслись только его коровы, да койоты срали, в небо упёрлись странные серые полосы, которых совершенно точно там не было. Какузу напряг память. Он слышал разговоры в «Петле» пару недель назад про фестиваль — какой-то продюсер из Нью-Йорка выкупил права на проведение «аутентичного музыкального события» на государственной земле. Звучало, как бред сумасшедшего, кому вообще всрался фестиваль в такой жопе мира? И все же, «событие» теперь обрастало плотью, и плоть эта была из гофрированного железа, стальных тросов и проводов.       По пути к сараю Какузу встретил Билла — соседа, чьи владения тоже граничили с территорией, отданной под фестиваль. Тот стоял у забора, держа коня за поводья, и смотрел в ту же сторону, задумчиво жуя соломинку.       — Видал? — кивнул Билл, заметив Какузу.       — Трудно не заметить.       — Говорят, народу будет тысячи три. Три тысячи чёртовых городских болванов, — проворчал Билл, — Шериф обещал усилить патруль. Верится с трудом.       Какузу молча кивнул. Он верил в своих собак, в крепкий забор и в естественную брезгливость людей к вони большого количества навоза. В шерифа и его людей — не верил.       — Кто там играть-то будет? — спросил он скорее из вежливости перед соседской беседой.       — Чёрт их знает, — Билл пожал плечами, — Дочь все время твердит про группу из Шотландии, «Glasgow Kiss» что ли. Панки, мать их. Рвётся на эту вакханалию пойти.       — Отпустишь? — с коротким смешком спросил Какузу.       — Еще чего не хватало! — возмутился Билл, и соломинка вывалилась у него изо рта, — Рассадник блядства! В наше время ничего подобного не было, мать их, куда мир катится вообще—       Какузу усмехнулся и отвернулся, поправив шляпу. Билл продолжал распинаться, отчасти справедливо, конечно, но Какузу его уже не слушал. Шотландские панки, значит. Какузу мысленно прикинул расстояние от сцены до его дальнего загона. При попутном ветре и хорошей аппаратуре эта мусорная музыка определенно до него долетит. Быки могут занервничать.       Коротко кивнув Биллу, Какузу пошёл дальше, уже составляя в голове план: перегнать самых ценных животных на ближние пастбища и предупредить пастуха. А ещё Билл, пожалуй, лукавит. Ему ли ворчать на «рассадник блядства», когда сам в свои двадцать носился с голой жопой за монашками, нажравшись муншайна.              Вечером, закончив все дела, Какузу сел в пикап и поехал по границе своих владений, чтобы лично оценить масштаб надвигающейся трагедии. В его личном рейтинге паршивости этого события музыка хоть и занимала высокую строчку, но не лидировала. Основной проблемой на его взгляд были люди, как верно сказал Билл — городские болваны. Здесь жизнь сильно отличалась от города и это могло стать проблемой, к тому же места заповедные. Как вообще кому-то удалось согласовать проведение фестиваля в природоохранной зоне?       Какузу остановил машину на вершине холма. Заглушив двигатель, он вышел, глубоко вдохнув свежий вечерний воздух, но то, что он видел, его совершенно не радовало. На фоне багрового заката выросли уже не просто конструкции, а целый призрачный город из шатров, грузовиков и металла. Горели прожектора, сновали люди, в воздухе висел запах дизеля, жареной еды и постоянный, многослойный гул — стук молотков, рокот генераторов и обрывки какой-то монотонной и рваной музыки из колонок. Возведение конструкций сцены шло полным ходом.       Скептично взирая на окрестности, Какузу стоял, опершись на теплый капот, и внутри клокотало раздражение, чистое и ясное, как родниковая вода. Эти края — олицетворение покоя, гармонии и первозданной природы, и люди, живущие здесь, уважают все это, а вот насчет приезжих Какузу очень сомневался. Ничего хорошего от этого мероприятия ждать точно не приходится.       Вздохнув, Какузу вернулся за руль. Он мог бы доехать до шерифа, мог бы поговорить со Службой охраны природы, но, очевидно, они ничего не решают. Трудно представить, какую сумму денег получил губернатор за свое разрешение и сколько было нарушено запретов, но себе дороже лезть в это и устраивать бунт. К тому же, пока ведь ничего дурного не случилось, остается надеяться, что так будет и в дальнейшем. Если шериф сдержит слово и организует порядочные патрули, то надежда есть. Стадо людей или стадо коров — разница не большая, контролировать можно и то, и другое, хотя, с коровами всё-таки попроще.              Спустя несколько минут Какузу уже сворачивал на пыльную парковку у «Фикс» — единственного места в радиусе тридцати миль, где можно было купить что-то, кроме корма для скота и патронов. Запасы кофе неумолимо заканчивались, а Какузу не мог начать день без кофе, так что доехать до магазина все-таки пришлось.       Здесь пахло пылью, резиной и пончиками. Какузу, не глядя по сторонам, направился к стойке с бакалеей. Он сходу взял пару жестяных банок и залип на полку со снеками, выбирая, что можно взять под пиво, когда дверь с грохотом распахнулась, впустив не просто шум, а целый вихрь диссонанса.       В магазин ввалились четверо парней, тут же заполнив своей громкой, неразборчивой болтовней все пространство. Выглядели они так, будто их только что выбросило на асфальт из червоточины — бледные все, как простыни, с растрёпанными, выкрашенными в разные цвета волосами и в одежде, напоминающей старое бабушкино одеяло, сшитое из лоскутов разных тканей и мастей. Один из них, впрочем, выглядел не так безобразно — в его облике преобладал чёрный и белый цвет, разбавленный легким оттенком синего в залёгших под глазами синяках.       Сомнительная компания пронеслась по проходу между стеллажей в сторону полок с алкоголем. Ну, разумеется. Какузу глубоко вздохнул, стараясь побороть растущее раздражение. Скоро вот таких вот клоунов тут будет целое поле. Может, стоит сразу затариться на неделю вперед, чтобы не возникло необходимости ехать в магазин и прорываться сквозь толпы подобного отребья?.. В конце концов, это единственный магазин… и от публики тут будет не протолкнуться.       Задумавшись, Какузу не заметил, что рядом с ним, в десяти футах, возник один из чертей — с седыми волосами, в кожаной куртке, будто сшитой из отдельных курток белого и чёрного цвета, обвешанный тонкими цепочками и непонятными побрякушками, и с таким лицом, будто его только что вытащили за волосы из адской мясорубки. Он сосредоточенно разглядывал ряд банок с томатным супом, но не похоже, что его мозг был способен обработать хоть какую-то информацию.       Какузу сделал шаг в сторону.       — Ну и йобань! — вдруг прохрипел панк, хватаясь за голову, его голос звучал так, будто в горле у него застряла мятая банка из-под пива, — Мозгк мой, он как… ваще, не работает, щёрт дери его! Где тут живяностная вода, а?       Его спутники промычали из-за стеллажа что-то столь же невнятное, и дружно поплелись к холодильникам с пивом.       Даже не пытаясь понять сказанное, Какузу двинулся к кассе. Его путь пролегал прямо мимо этого кошмара, и он надеялся пройти незамеченным. Не вышло.       Чёрно-белый, ковыляя к прилавку с четырьмя банками какого-то дешёвого пива, вдруг упёрся взглядом в Какузу. Глаза у него были почему-то почти малиновые — наверно, линзы, подумалось Какузу — но с искоркой дикого, на грани идиотизма, интереса.       — Охохо! — выдавил он, и его лицо исказилось подобием улыбки, — А вот же и местновый колорит в полный рост! Хренакс, вождь! Как его… бля…       На лице отразился мощнейший мыслительный процесс. Пёстрые кореша чёрно-белого озадаченно нахмурили брови. Какузу устало подкатил глаза.       — Ага, да, индеез! — снова оживился парень, округлив глаза, — Ну ты и монстр, братан! Прям с плаката про Вайлд Вест. Только… — он прищурился, изучающе оглядев Какузу с ног до головы, — …чё-то не хватает. Ты где свой револьвер-то дел?       Револьвер, определенно, отличительный знак, но не индейцев, а ковбоев, впрочем, Какузу совершенно не собирался это обсуждать. Вступать в подобную дискуссию смерти подобно, ни за что. Переведя взгляд на продавца, Какузу хотел было махнуть ему рукой, но тот, кажется, был полностью очарован этой компанией дегенератов. Стоя у стены, он с ехидной ухмылкой наблюдал за ситуацией, словно за потасовкой мартышек в зоопарке.       — Хидан, ну ты и долбоёб! — подал голос панк с ярко-жёлтыми длинными волосами, — револьверы носят каубои! У индеезов лук и стрелы, хм!       — Точно! — упомянутый Хидан махнул рукой, чуть не уронив пиво, — Да и ладно. Так где ж здесь дух-то приключений? Романтика! Мы тут приехали, а у вас тишина, только эти… говядины мычат. Ску-ушно!       Какузу почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. «Говядины»? Его герефорды и нормандские — говядины? Это жемчужины стада!       Один из музыкантов, самый крупный и высокий, с топорщащимися в стороны синими волосами, обернулся и что-то буркнул.       — Што? — переспросил Хидан.       Тот повторил. На слух Какузу было похоже, будто критически пьяный человек, набрав в рот пива, пытается воспроизвести эльфийский язык из «Властелина колец».       Однако же Хидан всё понял, кивнул и перевёл взгляд на Какузу.       — Мой братан спрашивает, — с важностью изрёк он, — где тут у вас можно купить… ну, нормального пойла. Чтоб аж расчихарило. У вас ж тут, на ранчо, полюбас есть своя… как её… перегонная машина? Самогонка! Да?       Какузу несколько секунд просто молчал. Он смотрел на этого шотландца, на его искренне горящие энтузиазмом глаза, и в его сознании, обычно ясном и упорядоченном, происходил сбой. Он уловил отдельные слова: «братан», «пойло», «ранчо». Но общий смысл утонул в этом диком, картавом, проглатывающем половину звуков произношении, приправленном прокуренной хрипотцой. Это было похоже на попытку понять лающую лису, которая ещё и пританцовывает.       В целом, Какузу уже догадался, что это шобла бледных селёдок и есть та самая шотландская группа, от которой фанатеет дочка соседа Билла. В силу своей образованности и любознательности, Какузу знал, как звучит шотландский акцент и перед ним стояли четыре ярчайших его представителя, но он и помыслить не мог, что в реальности всё еще хуже, чем в кино, потому что некоторые слова оказались просто обезображены до неузнаваемости, до кучи превратившись в молодёжный сленг. По крайней мере, сейчас он понял только одно: эти идиоты хотят убийственно-крепкого алкоголя.       — Нет, — сказал Какузу с ледяным спокойствием, — У меня нет «перегонной машины». Гнать самогон — незаконно.       Он сделал шаг к кассе, но Хидан, внезапно проявив чудеса координации, шагнул ему наперерез.       — Да ладна, не грусти! — Он попытался хлопнуть Какузу по плечу, но тот отшатнулся прочь, как от ядовитой змеи, — Мы же фсе культурные. Мы за экзотикой! Ты ж этот, коренной местновый, научи нас! Где тут у вас… всякое, типа, атмосферное?       Какузу посмотрел на банки в руках Хидана. Четыре мятые банки пива с названием «ЯДРЁНАЯ КОЗА».       — Атмосферное, — медленно проговорил он, чувствуя, как последние остатки терпения тают, как снег на солнце, — находится в пяти милях к востоку от вашего палаточного городка. Там начинаются федеральные земли. Там очень тихо. Много места. И стаи голодных волков.       Он бросил банки кофе на стойку перед ошарашенным продавцом Джоуи, отсчитал точную сумму без сдачи и, забрав покупки, не оборачиваясь, пошёл к выходу.       Позади раздался приглушенный гул, все четверо начали болтать разом и понять что-то из этой мешанины звуков было просто невозможно. Какузу казалось, будто он побывал в каком-то лихорадочном сне при температуре сорок градусов, в голове до сих пор гудело.       Дверь машины захлопнулась, отрезая этот поток безумия. Какузу поставил банки на пассажирское сиденье и несколько секунд просто сидел, глядя в стремительно темневшее небо. В голове с трудом укладывалось, как сильно эти придурки отличаются от любого человека, которого он встречал за свою жизнь, но главным оставался лишь один факт: эта чума застряла здесь ещё на несколько дней и спокойствия этим местам точно не видать.       Он завёл двигатель. Рёв мотора — приглушённый, разумный, привычный звук. После всего услышанного это почти музыка. Прикрыв глаза, Какузу на пару минут погрузился в глубокую задумчивость, планируя неделю: пора бы заклеймить телят, они уже достаточно подросли, а еще надо проверить участок ограды на северо-востоке, фермеры поговаривают, что на некоторых участках видели волков. Ещё через пару дней приедет ветеринар, поголовье пора проверять…       Снаружи послышались голоса и Какузу, вынырнув из размышлений, медленно повернулся. Компания тупиц, наконец, вывалилась из магазина. Просто удивительно, всего четыре человека, а шума от них как от целой стаи макак. Какузу смотрел на них, как на нерадивых детей — с долей смирения и разочарования. В каком-то смысле, он мог понять, почему девчонки, вроде дочери Билла, в восторге от таких групп. Не имеет значения, какую музыку они играют, может она даже и неплоха, может у вокалиста ангельский голос — причина совсем не в этом. Девчонки любят такие смазливые морды, любят этот странный стиль из смеси старомодного панка и героинового шика, любят эпатаж и томный, дерзкий взгляд. Да-да, вот именно такой взгляд, которым Хидан сейчас сверлил Какузу, прикуривая сигарету.       Рука тут же дернула ручник, нога вдавила педаль газа в пол. Какузу быстро вырулил с парковки магазина, переполняясь презрением и праведным возмущением.       Прошло два дня. Два долгих дня, наполненных привычной работой и бесконечно нарастающим раздражением от доносящихся с востока звуков. «Саундчек» — прокомментировал Билл, сплюнув на землю. Для Какузу это было больше похоже на предсмертные конвульсии металлического чудовища, перемежающиеся низкочастотным гулом, от которого у коров в дальнем загоне начиналось несварение. И, чёрт возьми, он не зря опасался: музыка долетала, и быки действительно нервничали. Срались и нервничали. Убираться приходилось вдвое чаще.       Но день сегодняшний требовал полной сосредоточенности. Клеймение телят — дело хлопотное и требующее твердой руки.       Какузу стоял в загоне, пропахшем горячей шерстью, навозом и дезинфекцией. Солнце палило нещадно, облаков даже в проекте не намечалось. Его помощник, крепкий парень по имени Жан, неспешно вел очередного теленка. Жан — единственный человек, чью медлительность Какузу терпел, и то только благодаря его удивительной способности молчать часами и не задавать лишних вопросов. Теленок упирался, мотая башкой и испуганно кося карим глазом на раскаленное в жаровне тавро.       — Держи ровно, — бросил Какузу, голос его прозвучал глухо из-под платка, которым он прикрывал лицо от пыли.       Движение отточено сотнями раз. Шипение, короткий, пронзительный рев теленка, запах паленой шерсти и кожи. Клеймо легло четко — две ломаные линии, похожие на молнии, в круге. Через секунду бычок уже скакал прочь, в общую кучу, совершенно забыв о боли, потому что свежее зерно вызывало больше интереса. Какузу на мгновение задержал взгляд на клейме. Это была не просто метка владельца, это была подпись его прадеда, знак порядка, нанесенный на хаос живой плоти. Он вернул железо в угли и жестом показал вести следующего.       К полудню они управились с двумя дюжинами голов. Рубашка липла к спине, на одежде осела мелкая пыль, но по телу растекалось почти медитативное удовлетворение от сделанной работы. Остаток дня ушел на объезд северо-восточной границы. Жан еще утром буркнул что-то про волчьи следы у высохшего ручья. Какузу проехал на гнедом коне вдоль ограды, внимательно вглядываясь в жесткую траву. Следы действительно были, но свежих отметин когтей на столбах или подкопов он не заметил. Старая проволока кое-где провисла, но держалась крепко. Пожалуй, все-таки стоит заменить три столба до того, как снег выпадет.       Вечер опустился на долину лиловой прохладой. Какузу позволил себе отдохнуть немного, но гвалт, доносящийся со стороны амбара, не давал ему покоя. Пришлось перегнать Генерала с гусынями на другую сторону двора, чтобы они оставили свои попытки пролезть в амбар за добавкой зерна. Успешно увернувшись от опасного гусиного клюва, Какузу вернулся домой и лег спать с чувством тяжелой, праведной усталости.       Разбудил его телефон.       Вибрация гулко жужжала на деревянной тумбе у кровати, громкость звонка понемногу повышалась. За окном стояла глубокая, вязкая ночь, луна еще не взошла. Какузу сел, мгновенно стряхнув сон, и ответил на звонок. Часы показывали начало третьего.       — Шеф, — голос Жана в трубке был встревоженным, лишенным обычной флегматичности, — Я свет видел, когда объезжал дальний сектор. И слышал грохот.       Какузу уже натягивал джинсы, зажав мобильник плечом. Мозг успел породить массу вариантов происходящего, но все же что-то подсказывало, что начало доноситься «эхо фестиваля». Знал же, что вся эта чертова кутерьма не обойдется без последствий.       — Жди у поворота к федеральной тропе. Буду через пятнадцать минут, — коротко приказал он.       Вместо пикапа он взял лошадь. В темноте, по бездорожью, она пройдет там, где машина застрянет или распугает своим ревом все живое, все-таки вариант с заплутавшим быком или застрявшей в ограде коровой исключать не стоило. К седлу он прицепил винтовку и мощный фонарь.       Жан встретил Какузу в условленном месте верхом на своей кобыле. Не сговариваясь, они двинулись шагом, ориентируясь на звук, который в идеальной ночной тишине распространялся на большие расстояния без помех, смешиваясь лишь с едва слышным басовитым гулом генераторов с фестиваля. Через какое-то время Какузу заметил и свет, о котором говорил Жан, а потом тишину разорвал другой звук — надсадный, визгливый вой автомобильного двигателя, работающего на пределе, и громкая, пьяная ругань.       Свет фонаря выхватил из мрака картину, достойную дешевой комедии, но смеяться все равно не хотелось. Старый, ржавый Форд, явно знавший и лучшие дни, врезался в столб ограды Какузу. Две секции забора были повалены, а несколько метров натянутой колючей проволоки туго обмотались вокруг заднего колеса и оси. Проволока лопнула в нескольких местах, но сдаваться не собиралась, намертво приковав тачку к земле и остаткам ограды.       Три уже знакомых силуэта скучковались у машины, сосредоточенно пялясь на безуспешно буксующую тачку. Чем сильнее водитель давил на педаль, тем обреченнее доносились звуки — металлический скрежет становился все громче и истеричнее. Длинноволосый блондин, наблюдавший за мучением старой тачки, покачал головой и сделал шаг назад. Какузу потянул за поводья, остановив коня, но, похоже, компания придурков до сих пор его не заметила, все слишком увлечены попытками осознать создавшуюся ситуацию.       Водительская дверь открылась, в салоне зажегся тусклый свет. Хидан практически вывалился наружу, зацепившись за порог носком сапога, и, казалось, на секунду время замедлилось, потому что мозг Какузу усиленно пытался обработать увиденное. Клетчатая, примерно до колена, юбка задралась от резкого движения, обнажив часть до смерти бледного бедра, покрытого длинными, розоватыми шрамами. «Шотландский килт» — подумал Какузу, намеренно проигнорировав все остальное. Хидан поймал равновесие, выпрямился. Малиновые глаза лихорадочно блестели. Он вдруг заржал, глядя на своих дружков, а потом перевел взгляд в сторону Какузу и замер.       — Ооо! — его голос, сорванный и хриплый, наверняка напугал пару-тройку спящих птиц, — Какие люди! И лошадьи? Лошадьи!       Парень с черными волосами испуганно вздрогнул и вперился взглядом в Какузу. Вид у него и так был ничтожный, а теперь он вовсе стал похож на съежившегося мокрого воронёнка.       Какузу спешился, бросив поводья Жану и взял фонарь. Луч медленно прошелся по развороченной земле, по порванной, словно гнилая нитка, ограде, по намертво заклинившему колесу. Тишина стояла многозначительная. Он подошел ближе, и в нос ударила смесь запахов: бензин, паленая резина, нагретый металл и алкоголь. Алкоголь преобладал.       — Мы это... в маркет ехали! — попытался объяснить Хидан, делая неопределенный жест рукой с бутылкой в сторону темноты, откуда они приехали.       — Мне абсолютно все равно, — тихо пробасил Какузу.       Пьяные за рулем. Он мог бы вызвать шерифа прямо сейчас и, вероятно, весь этот всратый фестиваль закончился бы не начавшись, лишившись своих главных звезд. Законы этого штата необычайно строги по части пьяного вождения.       — Лошадьи, бля! — вдруг снова оживился Хидан и ткнул своего черноволосого друга локтем, — Сай до усрачки боисса лошадьей, глянь!       Упомянутый «Сай» и правда выглядел напуганным. Он не сводил с животных взгляд, но, почувствовав на себе чужое внимание, постарался придать себе более непринужденный вид, хотя это явно давалось ему с трудом. Какузу даже стало на миг его жаль, но он быстро подавил это чувство.       — Магазин в другой стороне, — наконец сказал Какузу, поправив широкополую, индейскую шляпу. Его голос был ровным и совершенно безжизненным, — Вы проехали мимо него шесть миль назад. И срезали угол через мои земли.       — Да ты чё?! — искренне удивился Хидан и хлопнул себя по лбу, — Пацаны, мы проехали маркет!       Длинноволосый качнулся в сторону с протяжным стоном, словно мигом растерял все свои силы, а здоровяк фыркнул и достал мятую пачку сигарет.       — И че ж, бухла не будет? — спросил он, закурив.       — Не будет? — повторил Хидан.       Какузу взглянул на него со смесью неверия и пренебрежения, а потом перевел взгляд на колесо. Проволока впилась в резину, изорвав шину в клочья и намоталась на ось. Чтобы освободить машину, придется резать проволоку. Трактор сюда ночью не пригонишь — слишком далеко и рискованно, но оставлять это на своей территории до утра Какузу не собирался. Во-первых, коровы могли пораниться о торчащие обрывки проволоки, во-вторых, вид этого безобразия оскорблял его чувство порядка.       — Жан, — не оборачиваясь, сказал Какузу, — Принеси кусачки и перчатки из седельной сумки.       Жан молча кивнул и спешился.       — Ща-ща, погодь! — засуетился Хидан, — Насыплю скотс за эти проблемы, — он зарылся в кармане кожаной куртки, вытащил смятый ком бумажек, среди которых затесался фантик от жвачки и какая-то визитка, и протянул все это Какузу. Тот брезгливо отстранился.       — Убери это, — процедил Какузу, — Твои шотландские фунты тут не работают.       — Реал? Ой, бля, да, у вас же доллары. Дей, есть доллары?       — Заткнись и отвали, — одним движением руки Какузу отодвинул Хидана в сторону от машины.       Тот, обиженно засопев, но подчинившись явной угрозе, отошел в сторону, где уже сидел, привалившись спиной к дереву, его синеволосый товарищ, и закурил.       Какузу опустился на одно колено рядом с искореженным колесом. Он смотрел на этот бардак из металла, резины и проволоки, и в его голове уже складывалась четкая схема: перекусить здесь, закрепить там, выдернуть к чертям этот моток проволоки, желательно не поранив руки. Это была задача, у задачи было определенное решение. Конкретика. И это было единственное, что сейчас не давало ему взять винтовку и пальнуть в воздух, чтобы разогнать этот сброд.       В свете фар кружились ночные мотыльки. Жан подал инструмент и присел рядом. Какузу начал работать, и каждое его движение было полно той же сосредоточенной, безжалостной точности, с какой он утром ставил клейма на шкуры телят. Только теперь он мечтал поставить одно кое-кому на лоб.       — Над Конан вызвать, — подал голос один из болванов.       — Вызывай, — на удивление безэмоционально ответил Хидан и выдохнул дым.       Свет фонаря, поставленного Жаном на землю, рисовал резкие тени на земле. Какузу работал молча, с той угрюмой методичностью, с какой делал всё, что требовало силы и терпения. Кусачки с хрустом перекусывали нити металлической проволоки. Руки двигались сами, почти не глядя, пока одна из острых колючек не чиркнула по тыльной стороне ладони, разодрав тонкую перчатку и кожу под ней.       Какузу даже не поморщился. Он лишь на секунду замер, глянув на порванную ткань, а затем снова взялся за кусачки. На боль он привык не обращать внимание, в его работе без порезов и ссадин не обходилось и дня. Впрочем, это не ускользнуло от внимания кого-то другого.       Хидан сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и курил уже третью сигарету подряд. Синеволосый здоровяк рядом с ним, кажется, задремал, уронив голову на грудь, а Сай всё так же стоял в стороне, нервно поглядывая на лошадей. Хидан не смотрел ни на кого из них. Его взгляд был прикован к рукам Какузу, а в его лице что-то едва заметно изменилось: на мгновение проступило выражение странного, почти болезненного любопытства. Он медленно поднялся, сделал шаг вперёд, но замер, словно вовремя опомнившись.       В этот момент тишину разбавил звук приближающегося автомобиля. Солидное урчание мощного внедорожника становилось все ближе, и, наконец, из-за пригорка вынырнули два луча фар. Через минуту рядом с местом происшествия остановился новенький чёрный Шевроле.       Дверь открылась, и наружу вышла девушка лет тридцати, в опрятной рубашке поло, свободных прямых брюках и туфлях на высоченном каблуке — совершенно чужеродный элемент в этом пыльном, диком месте. У нее были коротко стриженные синие волосы, усталое, но волевое лицо и цепкий взгляд человека, привыкшего решать проблемы, создаваемые другими.       Она обвела взглядом поваленный забор, застрявший Форд и сгрудившихся у дерева музыкантов. Глубоко вздохнув, она потёрла переносицу и направилась прямиком к Какузу.       — Доброй ночи, — сказала она ровным, деловым тоном, в котором, впрочем, слышалась искренняя усталость, — Я Конан, менеджер группы. Приношу извинения за этих... джентльменов.       Какузу выпрямился, разгибая затёкшую спину, и посмотрел на Конан. Впервые за эту ночь перед ним стоял человек, с которым, кажется, можно было разговаривать на одном языке, и речь не только о дьявольском акценте.       — Какузу, — коротко представился он, — Это моя земля, моя ограда и моя проволока. Состояние этих… — рука ненавязчиво дернулась в сторону, — сами видите.       — Понимаю, — Конан снова вздохнула и бросила быстрый взгляд на Хидана, — И я гарантирую, что ущерб будет полностью возмещен. Утром же пришлю людей, чтобы восстановить ограду. Если вас устроит такой вариант.       — Ни к чему, — несмотря на отказ, Какузу позволил себе слегка улыбнуться, — Такие вещи я предпочитаю доверять только своим рукам. Мне будет достаточно того, что весь этот бардак уберется с моей территории.       Тем временем Хидан как-то заметно сник. Вся его бравада испарилась, он втянул голову в плечи и теперь больше походил на нашкодившего школьника, застуканного строгим учителем. Он даже сигарету потушил о подошву сапога, хотя явно предпочитал бросать окурки где попало.       — В машину, быстро, — Конан задержала на Хидане взгляд, но сразу вернулась к Какузу, — Сейчас подъедет тягач и заберёт Форд. Вот мои контакты, — она ловко выудила визитку из кармана брюк, — Завтра с утра с вами свяжется наш юрист, уладим все формальности. Ещё раз извините за беспокойство. И спасибо, что не вызвали шерифа.       Какузу взял визитку и не глядя сунул в карман.       — Шерифа я вызову, если они появятся здесь ещё раз, — сказал он, — Без предупреждения.       — Они не появятся, — заверила Конан и, кивнув на прощание, направилась к своей машине.       Какое-то время Какузу молча смотрел ей в спину, удивляясь, что командой этих придурковатых музыкантов управляет кто-то настолько ответственный и тактичный. Должно быть, у этой Конан целая прорва терпения и бесконечные запасы спокойствия, чтобы умудряться держать все под контролем. Хотя, судя по всему, и она не может уследить за всем сразу.       Сай торопливо запрыгнул в Шевроле, блондин и здоровяк забрались следом, Хидан явно не спешил. Пока Какузу оттаскивал мятую, скрученную проволоку в сторону от Форда, тот стоял поблизости, наблюдая за процессом, кажется, с искренним интересом. А Жан наблюдал за ним, с опаской.       — Чёрт, — тихо выругался Какузу, сняв перчатку. Крови натекло немало, рана противно болела, стоило шевельнуть рукой.       — Сильно порезался? — спросил Хидан, вдруг оказавшись совсем близко. Его голос стал вкрадчивым и мягким.       — Пустяк, — ответил Какузу, отводя руку в сторону, словно защищаясь от чужого взгляда.       — Я мог бы…       — Хидан! — резкий окрик Конан разрезал ночь, — Живо в машину!       Хидан вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Бросил на Какузу последний, долгий взгляд — в нём смешались досада, любопытство и что-то ещё, не поддающееся определению — и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл к Шевроле, спрятав в карманы куртки руки.       Вскоре из темноты вынырнул тягач с платформой, за ним ещё один внедорожник. Рабочие, вызванные Конан, быстро вытащили искалеченный Форд и подтянули его на платформу. Какузу остался стоять посреди развороченной земли, рядом с Жаном, который всё это время тактично молчал, хотя ему наверняка было, что сказать. Тишина снова опустилась на прерию, только вдали все так же гудели генераторы фестиваля.       Какузу посмотрел на свою руку. Что Хидан хотел сказать? Не то, чтобы это сильно его интересовало, просто фраза, брошенная без объяснений, определенно вызывала вопросы. К тому же, Какузу не лишен любопытства, как и любой человек.       — Поехали домой, — сказал он наконец, и направился к лошади.       Жан кивнул и последовал за ним.       

*

             На следующее утро кофе почему-то пахло досадой. Какузу, как и всегда, сидел на крыльце и прислушивался к едва начавшемуся утру. Сквозь привычный утренний оркестр — квохтанье кур, фырканье лошадей, отдалённое мычание — уже пробивался низкий, неумолимый гул. Чёртов фестиваль тоже уже не спал, он копил силы.       Какузу принял решение перестать обращать на это внимание. В конце концов, если не можешь изменить ситуацию — измени своё к ней отношение. Нет смысла поднимать себе нервы, так что Какузу старался сместить свой фокус внимания, по крайней мере, ему всегда есть чем заняться помимо бесполезного негодования.       Расстегнув джинсовку, Какузу достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Он очень редко курил, но иногда хотелось, когда обстановка располагала. Утро занималось тихое, спокойное, если, конечно, не считать шумы с площадки фестиваля, но Какузу очень старался об этом не думать. Редкие облака медленно ползли к горизонту, высокую траву трепал легкий ветер, где-то вдалеке виднелись силуэты лошадей, что паслись у соседней фермы. Какузу докурил сигарету, затушил ее о деревянный колышек и сел на ступеньки крыльца, дожидаясь медлительного Жана.              Весь день грохот строительства не стихал, а к вечеру он сменился другими звуками — нарастающим гулом огромных колонок, пробными ударами барабанов и искажёнными криками с проверяемых микрофонов. К шести, когда солнце начало клониться к холмам, на территории фестиваля ударили первые аккорды — вероятно, началась репетиция. Это была не музыка, а звуковая лавина, скатившаяся в долину и накрывшая всё, включая ферму Какузу.       К счастью, у него были дела поважнее и было на что отвлечься. Приехал ветеринар, старый приятель Джек — сухопарый и невозмутимый, но ужасно ворчливый профессионал своего дела. Вместе они объехали поголовье, проверяя на мастит, делая прививки и обсуждая цены на говядину, стоимость антибиотиков и идиотизм городских властей, разрешивших эту фестивальную вакханалию. Разговор и работа были долгими, поголовье разбрелось по дальним выпасам, и к тому моменту, как они осмотрели последнего упрямого быка, уже стемнело, а фестивальный гул приобрёл ритмичную, пульсирующую структуру. Джек уехал, помахав рукой из окна своего фургона, и Какузу остался один.       Он был не так далеко от эпицентра. На обратном пути он свернул на старую пожарную дорогу, ведущую на вершину самого высокого в этих местах холма. Оттуда открывался панорамный вид на долину. Какузу заглушил двигатель. Привычной, родной тишины не было, её вытеснил мощный грохот, в котором уже можно было различить мелодию. Площадка фестиваля обрела свою окончательную форму — периметр обозначился линиями ярких гирлянд, сцена пестрила софитами, тонкими линиями лазеров и огромными экранами по бокам. Вокруг площадки как грибы выросли множества палаток, тут и там мелькали лучи фонариков, а дороги стали заметно оживленнее. Надо думать, владельцы единственного в округе магазина и бара срубят нехилую кассу. Похоже, завтра все и начнется, и поле перед сценой окажется забитым пьяными, обдолбанными, шумными идиотами.       Какузу вздохнул и покачал головой. Оказалось, смириться со всем этим не так-то легко, слишком уж все это непривычно.       Когда он собрался уезжать, на гигантских экранах по бокам главной сцены вспыхнуло яркое изображение. Музыка сменилась — первые ноты зазвучали не яростно, а пронзительно, почти скорбно: тягучий вой волынки, настолько непривычный слуху и этим местам, что где-то наверняка от страха завыли волки. Камера выхватила из темноты фигуру — Хидан стоял у микрофона.       Странно, но этот Хидан был не похож на того, которого Какузу видел вчера. Это совсем не тот пьяный полудурок, искавший самогон и разбивший тачку на ровном месте. Сейчас он стоял, залитый красным светом, в каком-то кожаном и кружевном одеянии с ворохом тканевых складок на бедре, напоминавшем то ли доспехи, то ли офицерский камзол. Лицо, выбеленное гримом, с резкими чёрными линиями, было предельно спокойно и сосредоточенно. И он, как бы это ни было странно, пел.       Голос, полный тоски и ярости, заставил замереть, у Какузу, стоявшего в полном одиночестве на холме, по спине пробежали мурашки. Тот, кто пел это, не просто кричал в микрофон, он изливал душу, растерзанную чем-то древним и страшным. Это было красиво, черт подери, по-настоящему, первобытно красиво. И совершенно не вязалось с тем, что видел Какузу до сих пор.       Музыка внезапно прервалась, Хидан сильно зажмурился, сжал губы и обернулся, взмахнув кому-то рукой. Послышался бубнёж звукорежиссера, но слов было не разобрать. Тогда Какузу быстро сел в машину, завёл двигатель и уехал, чувствуя странную, неприятную опустошённость.             

*

             Сон не шел.       Кажется, будто чертова репетиция длилась всю ночь, но Какузу не был в этом уверен. Он то засыпал, то просыпался, ловя далекое эхо музыки и голоса, слышал, как топают лошади и приглушенно мычат коровы. Под утро он с трудом разлепил глаза, чувствуя себя совершенно не выспавшимся и разбитым. Давненько Какузу не знал этого мерзкого ощущения.       Кофе не помогал. Достав пачку сигарет, Какузу уставился на нее и на какое-то время погряз в раздумьях, пока громкое мычание не вернуло его в реальность.       — Голиаф, — прокомментировал внезапно появившийся откуда-то Жан и, судя по тому, как он несвойственно торопился, дело серьезное.       Какузу мысленно выругался, отставляя кружку с остывшим кофе на перила крыльца, и быстрым шагом направился к загону. Жан уже стоял у ворот с недоуменным, но крайне сосредоточенным лицом. Он никогда не паниковал, но сейчас даже его одолевала тревога.       Голиаф — огромный, черный, как сажа, нормандский бык весом под тонну, и сейчас он метался по загону, взрывая копытами сухую землю. Глаза налиты кровью, ноздри раздувались, а низкое, утробное мычание больше походило на рык разъярённого медведя. Он то и дело бросался на ограду и мотал башкой, а доски жалобно трещали под его напором.       Всю ночь этот чёртов грохот, всю ночь репетиция, басы, от которых дрожала земля, и этот проклятый вой волынки, резавший слух даже на таком расстоянии. Голиаф, всегда отличавшийся скверным характером, просто сошёл с ума от этого звукового насилия и Какузу понимал его, как никто другой.       — Успокой его, — бросил он Жану, на ходу натягивая плотные перчатки, — Я зайду слева.       Жан кивнул и начал медленно обходить загон, что-то негромко и монотонно бормоча — старый приём, который иногда помогал отвлечь разбушевавшуюся скотину. Какузу тем временем открыл ворота и вошёл внутрь. Голиаф мгновенно развернулся к нему, пригнув голову, выставив вперёд короткие, но невероятно крепкие рога. Какузу не дёрнулся. Он смотрел быку прямо в глаза, держа руки на виду, и ждал. Главное — не показывать страха, его животные чувствуют мгновенно.       — Тихо, Голиаф, — произнёс он низким, спокойным голосом, — Угомонись, дружище.       Бык фыркнул, переступил с ноги на ногу, но не двинулся с места. Какузу сделал шаг вперёд, потом ещё один. Голиаф опустил голову ещё ниже, копнул землю копытом, словно предупреждая. Какузу знал, что нужно отступить, дать ему пространство, но в этот момент Жан, пытавшийся обойти быка сзади, случайно задел ногой пустое ведро, стоявшее у ограды. Металлический грохот резанул по нервам, Голиаф взревел и рванул вперёд.       Какузу успел уйти в сторону, и бык уже пронёсся мимо, но задел его плечом — удар был скользящий, но мощный, от толчка шатнуло назад, и правая нога подвернулась на неровной, истоптанной копытами земле. Острая боль пронзила лодыжку, Какузу пошатнулся, схватился за столб ограды, кое-как удержавшись на ногах.       — Шеф! — крикнул Жан, бросаясь к нему.       — Стоять! — рявкнул Какузу, не оборачиваясь, — Не подходи. Открой дальние ворота, выпусти его в большой загон.       Жан, кивнув, кинулся выполнять приказ. Какузу, превозмогая боль в лодыжке, медленно выпрямился, не сводя глаз с Голиафа. Тот развернулся, тяжело дыша, но, увидев открытые ворота в дальний загон — более просторный, с густой травой и тенью от старого вяза — вдруг успокоился. Фыркнул, мотнул головой и потрусил туда, будто ему наконец дали то, чего он добивался.       Вздохнув с облегчением, Какузу взглянул на ногу. Лодыжка начала опухать, тупая боль пульсировала при каждом движении. Какузу осторожно сделал шаг — больно, но терпимо. Не перелом явно, скорее растяжение или сильный ушиб, но тоже приятного мало.              К вечеру нога распухла ещё сильнее, и Какузу, приложив холодный компресс и затянув лодыжку эластичным бинтом, понял, что оставаться дома, слушая доносящийся с фестиваля гул, он больше не может. Внутри скопилось слишком много раздражения, и оно грозило выплеснуться на тех, кто совершенно этого не заслуживает.       Бар «Петля» находился в десяти милях дальше магазина. Пыльное, пропитанное запахом виски и старых досок заведение, куда ходили только местные. Какузу надеялся, что фестивальная публика до него ещё не добралась.       Он ошибся.       Едва он, прихрамывая, вошёл внутрь, до ушей донеслись громкие голоса и неразборчивая, исковерканная уже знакомым акцентом речь. Похоже, гулянка уже в самом разгаре, хотя солнце едва успело спрятаться за горизонт.       Какузу с нескрываемой усталостью сел за стойку и заказал у Марты двойной бурбон со льдом. Надежда на то, что алкоголь поможет примириться с обстоятельствами, все еще грела душу. Марта, слишком милая, чтобы работать здесь барменшей, сочувственно покосилась на Какузу, поставила перед ним стакан и отошла обслуживать остальных посетителей. Какузу сделал большой глоток бурбона, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, и какая-то сжатая пружина внутри расслабляется.       — Вот и ты! — знакомый голос прозвучал слишком близко, — Что ты пьешь? Кстате, ты говорил, што здесь нет никакого самогона, слыш. Ты наврал!       Игнорировать эти звуковые помехи получалось неплохо, Какузу даже не дернулся, спокойно глядя перед собой. Возможно, если не обращать внимание достаточно долго, помеха удалится сама.       — Как рука? — спросил Хидан, и в его голосе на мгновение прорезалась та самая вкрадчивая, странная интонация, совершенно ему не свойственная. Судя по движению воздуха рядом, он еще и уселся на соседний табурет.       Какузу молча поднял перебинтованную ладонь, показывая, что всё в порядке.       — А нога чё? Ты хромаешь.       Какие чудеса наблюдательности. Какузу, впрочем, решил оставить это без комментариев.       Хидан жестом подозвал Марту и заказал себе виски — «любой, мне похуй», а потом снова повернулся к Какузу, облокотившись на стойку и подперев щёку рукой. Сегодня он был не в килте, а в узких чёрных джинсах с дырами на коленях и растянутой футболке. В глазах горел живой, почти трезвый интерес.       — Слышь, — начал он, понизив голос, и его акцент стал чуть менее выраженным, словно он специально старался говорить понятнее, — Завтра первый день фестиваля. Я тебя приглашаю, мы играем вечером.       Какузу медленно повернул голову и посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом.       — У меня нет желания слушать музыку, от которой мои коровы начали сраться.       Округлив глаза, Хидан сперва не нашелся с ответом, а потом и вовсе заржал, едва не опрокинувшись с табурета. Невесть откуда нахлынувшая злость заставила кулаки сжаться — Какузу поморщился от кольнувшей руку боли, но это лишь подкинуло дров в разгорающуюся ярость.       — Музыка, которую вы играете, — продолжил Какузу, отчеканивая каждое слово сквозь зубы, — это звуковое загрязнение. Мои животные нервничают и не спят. Я не сплю. А бык пытался проломить стену. И все из-за вашего… творчества!       Хидан замер. Казалось, какое-то время он с трудом обрабатывал полученную информацию, а потом его лицо озарилось восторгом.       — Во даёт! — завопил он, оборачиваясь и обращаясь к своим дружкам, — Слышали? Бык… панкует! Рвётся на наш концерт! Вот она, сила искусства, блядь!       Несмотря на то, что Хидан смеялся, и его чертовы друзья смеялись, Какузу видел в малиновых глазах какую-то неразрешенную трагедию. В них не было веселья. Возможно, до Хидана наконец дошло, что кому-то действительно может не нравиться то, что он делает.       Отсмеявшись, он сделал глоток своего виски, поморщился и опустил голову. Улыбка медленно сползла, плечи опустились. Правая нога нервно тряслась, брови то хмурились, то расслаблялись, будто в этой седой башке происходил некий внутренний диалог. Какузу презрительно поджал губы и вернулся к своему бурбону. Прекрасно, конечно, что это чудище наконец заткнулось, теперь оставалось дождаться, когда оно отсюда свалит.       — А ты, видать, слышал, — сказал вдруг Хидан значительно спокойнее он, — репетицию-то, да? И чё, не понравилось?       Какузу промолчал, глядя в свой стакан. В памяти всплыл образ, который он видел на огромных экранах, голос… который, вероятно, ему понравился бы, если б он не знал, кому он принадлежит. Но он не собирался признаваться в этом ни Хидану, ни тем более самому себе.       — Я видел и слышал достаточно, — сказал он наконец, — Мне неинтересно.       Хидан помолчал, покрутил в пальцах стакан с виски, который поставила перед ним Марта. Потом поднял глаза и посмотрел на Какузу настолько серьезно, что на миг будто стал совсем другим человеком.       — Жаль, — тихо сказал он, — А мне кажется, тебе бы зашло. Ты слышишь… больше, чем другие.       Он залпом выпил виски, поморщился и поднялся с табурета.              Какузу остался сидеть, глядя в пустой стакан. Слова Хидана застряли в голове, зачем-то зудели, как муха назойливая. Что за чушь он прогнал вообще? С чего бы ему «слышать больше», будто у него других забот нет. Все это — претенциозная ахинея, которой засраны головы у ленивой молодежи, вот и всё. Пожили бы на ферме, когда нет времени выдумывать скрытые смыслы, тогда, глядишь, и башка бы прочистилась. У Какузу есть коровы, лошади, земля и хренова тонна дел каждый день, ему некогда думать о подобном.       Он заказал ещё бурбона и долго сидел в полумраке бара, слушая, как за столиком у окна шотландские панки спорят о чём-то своём, непонятном и чужом, временами взрываясь громким ржачем, похожим на визги гиен. Хромота к ночи усилилась, но алкоголь притупил боль. Какузу расплатился и, выходя в прохладную ночь, на секунду задержался у двери, доставая сигарету. Мозг отчаянно требовал обдумывать все происходящее — в конце концов, когда что-то внезапно нарушает привычный порядок дел, трудно совсем уж этого не замечать. Хидан и его дружки словно существа с другой планеты, Какузу протестовал всем своим существом, но не мог не признать, что эта новизна… не так уж плоха, как он думал изначально. Наверно, они не плохие, они просто другие и стоит быть терпимее.       К тому же, чёртов фестиваль однажды все-таки закончится, и всё вернётся на круги своя.       Вздохнув, Какузу зашагал к своему пикапу, сильно припадая на правую ногу. Завтра предстоял тяжёлый день, и плевать он хотел на все приглашения. Так он себе сказал.       

      *

             Фестиваль начался ровно в полдень.       Какузу в это время был в кузнице, выпрямлял безбожно скомканную колючую проволоку. Работа простая, механическая, требующая только силы и точности, но именно сегодня у него всё валилось из рук. Молоток соскальзывал, проволока так и норовила согнуться, и он уже дважды обжёг пальцы о горячий металл, чего с ним не случалось годами.       Разумеется, всё дело было в звуке.       Фестиваль гудел, как растревоженный улей. Басы, ударные, чьи-то вопли, разрезавшие воздух — всё это смешивалось в монотонную кашу, которая совершенно не давала сосредоточиться. Какузу ловил себя на том, что прислушивается подсознательно, потому что игнорировать это в полной мере не удавалось. Он с силой опустил молоток, расплющив пучок колючек, и выругался сквозь зубы. Пришлось начинать заново.       День словно не собирался заканчиваться. Какузу покормил лошадей, проверил Голиафа — тот, к счастью, больше не пытался громить окружение, но все равно заметно нервничал, по грубой шкуре то и дело пробегала судорога. Потом Какузу починил протекающий кран в летней душевой и даже попытался заняться бумагами, которые откладывал уже месяц, но стоило сесть за стол, как слух снова выхватывал из общего гула какой-нибудь особенно пронзительный гитарный рифф или женский вокал, и Какузу терял мысль. Единственное с чем удалось разобраться, это компенсация за испорченный забор — юрист Конан оказался пунктуальным и исполнительным человеком и действительно позвонил, сразу предложив обсудить решения проблемы. Сошлись на оплате ремонта, Какузу лишнего не надо.       Около шести вечера он сдался окончательно. Взял из холодильника пак пива, пачку сигарет и вышел на крыльцо. Солнце уже клонилось к холмам, окрашивая небо в густые оранжево-лиловые тона, в теплом, неподвижном воздухе, как назойливое эхо, плыл фестивальный шум. Сейчас играли группы из разогрева — судя по ритму, что-то среднее между кантри-роком и заунывным блюзом. Какузу закурил, сделал глоток холодного пива и уставился на дальнюю гряду холмов, за которой пряталась сцена.       Время то совсем не шло, то наоборот пролетало незаметно — и вот часть неба уже совсем потемнела, начали появляться первые звезды, ветер сменился, как и шум. Стихли разогревочные группы, наступила короткая пауза, а потом…       Чертова волынка.       Тот самый звук, который Какузу уже слышал раньше, но теперь он был не одинок. К нему добавились мощные, ритмичные удары барабанов, низкий, вибрирующий бас и гитарный перебор — резкий, рваный, но при этом странно мелодичный. А потом вступил голос и Какузу рефлекторно поморщился.       Он сидел всё на том же крыльце, с третьей бутылкой пива и почти докуренной пачкой сигарет. Вообще-то он не собирался это слушать, просто нога болела, а вставать и идти в дом не хотелось. Лишь поэтому голос Хидана достиг его ушей и снова пробил до мурашек. Черт бы его побрал.       Это была не та песня, что на репетиции. Быстрее, агрессивнее, с каким-то отчаянным, почти истеричным напором. Но даже в этом крике и ярости Какузу слышал что-то ещё. Он не мог разобрать слов, он вообще не был уверен, что Хидан поет не на своем лающем диалекте, но мотив и энергия, которую можно было практически физически ощутить…       Он не заметил, как рядом появился Жан. Тот просто материализовался на ступеньке ниже, поставил локти на колени и тоже уставился в ту сторону. В руках у него была жестяная кружка с чем-то крепким.       Они сидели молча минуту, другую. Потом Жан, не поворачивая головы, сказал:       — Шеф, вы сегодня сам не свой.       — Работы много. Жара, — хмыкнул Какузу, выпустив дым.       — Не, — Жан покачал головой, — Не жара. Вы какой-то… задумчивый.       Какузу покосился на него, но ничего не ответил. Жан редко говорил так много и так прямо. Видимо, и вправду заметил что-то необычное.       — Красиво играют, — вдруг добавил Жан, кивнув в сторону фестиваля, — Ну, которые сейчас. Грустно так.       Какузу прислушался. Действительно, энергичная песня уже сменилась чем-то медленным, тягучим, Хидан приглушенно выводил спокойную мелодию, а музыка вторила ему совсем не так, как раньше, не била по ушам, а сопровождала.       — Жан, — сказал Какузу после паузы, тщательно подбирая слова, — вот ты… когда слушаешь это. Ты что слышишь?       Жан удивлённо поднял брови.       — Ну… музыку. Гитару, голос. Грустно, говорю же.       — А ещё?       Прикрыв один глаз, словно это поможет ему вслушаться лучше, Жан задумался и почесал щетину на подбородке. Он был прост, бесхитростен и честен, до глубоких смыслов ему не было дела также, как и Какузу.       — Не знаю, шеф. Вроде всё. А что ещё можно услышать?       Какузу затянулся и медленно выдохнул дым. Он сам не знал, что хочет услышать в ответ. Просто слова Хидана засели в нём, как заноза, и он хотел понять, есть ли в этом хоть крупица смысла или это все-таки пьяный бред.       — Ничего, — сказал он наконец, — Не бери в голову.       Жан ещё немного посидел, допил свой напиток, поднялся и кивнул, уходя в сторону амбара.       Песня сменяла песню. Где-то далеко, за холмами, толпа ревела, хлопала, подпевала. Хидан что-то кричал в микрофон в краткие моменты тишины между песнями — слов было не разобрать, но интонация, дерзкая и насмешливая, долетала даже сюда. Какузу невольно усмехнулся. Потом снова стало тихо, и полилась медленная, почти балладная мелодия, в которой волынка звучала уже не яростно, а скорбно, как плач по чему-то навсегда утраченному. Кто бы мог подумать, что этот инструмент может так звучать.       Когда выступление закончилось — Какузу понял это по взрыву аплодисментов и восторженного воя, донёсшихся до его фермы, он всё ещё сидел на крыльце. Пиво кончилось, сигареты тоже. Нога затекла, а в голове было совершенно пусто.       Он поднялся, опираясь на перила, и, прихрамывая, вошёл в дом. Разделся, лёг в постель и уставился в потолок. С фестиваля уже доносилась следующая группа — что-то электронное, ритмичное, совершенно чужое. Он протянул руку, чтобы закрыть окно. Басы все еще качали воздух, доносясь слабой вибрацией, но стало значительно тише. Какузу лежал и думал о том, что терпеть эту вакханалию придется еще три дня и все было бы гораздо проще, если бы он не испытывал столько смешанных чувств по этому поводу. А ещё он думал о том, что впервые за долгое время ему было не всё равно на то, что происходит за пределами его земли.       И это пугало его куда больше, чем любой разъярённый бык.             

*

             Утро началось с холодного компресса и осознания того, что лодыжка за ночь не только не прошла, но и приобрела жизнерадостный синевато-фиолетовый оттенок. Какузу, пошатываясь, доковылял до ванной, оценил ситуацию и принял решение, которое откладывал со вчерашнего дня — в больницу ехать все-таки надо.       Врачей он не любил — не то, чтобы боялся или не доверял, просто считал, что большинство проблем можно решить пластырем, йодом, стаканом виски и парой дней покоя, но опухшая, ноющая при каждом шаге лодыжка явно требовала большего. К тому же, если он собирался работать, а не сидеть на крыльце, ситуацию стоило бы выправить как можно быстрее. Больница в ближайшем городке — почти двадцать миль по шоссе. Какузу завёл пикап, бросил на пассажирское сиденье старую, наверняка дедову трость, которую где-то откопал Жан, и вырулил на дорогу.       После рентгена вопросы отпали: растяжение связок, сильный ушиб, но кости целы. Суетливый врач, фамилию которого Какузу даже не попытался запомнить, выписал какую-то противовоспалительную мазь, порекомендовал покой и эластичный бинт. Какузу кивнул, забрал рецепт и, прихрамывая, вышел из кабинета, с каждым шагом сильнее раздражаясь от хрупкости своего тела. Впрочем, он легко отделался — Голиаф размазал бы его по стенке, если бы обстоятельства сложились чуть иначе.       Сев в машину, Какузу бросил пакет с мазью на соседнее сиденье, завёл двигатель и уже предвкушал, как через полчаса будет дома, сварит кофе и попытается всё-таки разобрать эти чёртовы бумаги, но поганое мироздание и не собиралось давать ему передышку. Пробка началась сразу за выездом из городка.       Сначала Какузу подумал, что впереди авария. Он терпеливо стоял, барабаня пальцами по рулю, но через десять минут, когда вереница машин не продвинулась и на сотню футов, начал закипать. Он высунулся из окна, вглядываясь вдаль, и увидел бесконечный поток легковушек, минивэнов, фургонов с прицепами, старых автобусов, разрисованных психоделическими узорами, и даже несколько мотоциклов — все они ползли в одном направлении.       Ну, конечно. Второй день, а публика всё ещё прибывала.       Какузу откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он представил, как эти толпы заполоняют долину, как вытаптывают траву, мусорят, орут и пугают всю живность в округе. Руки сжали руль до побелевших костяшек. Чтобы хоть как-то отвлечься, Какузу включил радио. Обычно он слушал местную станцию — новости, прогноз погоды, иногда старый блюз или кантри, но сегодня эфир был заполнен фестивальной тематикой. Какузу уже хотел переключить, как вдруг услышал знакомое название.       — ...и, конечно, нельзя обойти вниманием хедлайнеров фестиваля — группу «Glasgow Kiss». Эти парни из Шотландии буквально ворвались на мировую сцену три года назад со своим дебютным альбомом, который критики окрестили «кельтским пост-панк возрождением». Но настоящий центр внимания — их фронтмен, Хидан.       Какузу замер. Рука, уже тянувшаяся к кнопке, зависла в воздухе.       — Хидану всего двадцать пять, а его уже называют одним из самых противоречивых и харизматичных фронтменов современности. Их первый альбом стал платиновым за полгода, а сам Хидан — лицом множества глянцевых изданий, но, как вы знаете, быстрый взлёт имеет свою цену. За последние два года он не раз попадал в скандальные хроники: пьяные выходки на сцене, срыв концерта в Глазго, задержание в Лондоне за хулиганство. Ходили слухи о серьёзных проблемах с запрещёнными веществами и даже о попытке самоубийства, которую, впрочем, официально опровергли представители лейбла. Однако, по словам менеджера группы Конан, сейчас Хидан «чист» и полностью сосредоточен на музыке. Что ж, будем надеяться, что этот фестиваль станет для него и для всей группы новым, светлым этапом. А теперь — их последний сингл, который вы, наверняка, уже слышали...       Из динамиков полилась знакомая мелодия — та самая, агрессивная, с воем волынки и рваным ритмом. Какузу не колеблясь выключил радио и выругался вполголоса, потирая переносицу.       Как он не пытался отвлечься, в голове снова и снова прокручивался этот дурацкий подкаст. Честно говоря, он был уверен, что Хидан моложе, хотя в этом, вероятно, виновата тонна грима. Вспомнились глаза — странные, неестественного цвета, с искоркой безумия, но в глубине которых он разглядел что-то совсем другое. Усталость, боль, или просто отражение собственных демонов?       Черт, ну и чем он занимается? Поиском скрытого смысла, не иначе. Потерев глаза, Какузу снова включает радио, тут же переключая на другую станцию, на которой ему гарантированно не попадется никакой подобной ерунды.       Пробка рассосалась только через полтора часа. Какузу, взвинченный, с ноющей от долгого сидения в одной позе ногой, наконец свернул на грунтовку, ведущую к ферме. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени от сосен пересекали дорогу. До начала выступления «Glasgow Kiss» оставалось чуть больше двух часов.       Почему он об этом помнит?       Подъехав к дому, Какузу заглушил двигатель и уже взялся за ручку двери, но взгляд уловил в привычном пейзаже что-то лишнее. На крыльце его дома, на тех самых ступеньках, где он сам просидел весь прошлый вечер, кто-то сидел, и этот кто-то точно не Жан. Какузу пригляделся, чуть прищурившись — колени подтянуты к груди, руки обхватывают их, голова опущена. Седые волосы приглажены назад, кожаная куртка с шипами на плечах расстегнута, на ногах черные джинсы с дырявыми коленями, а на шее красный клетчатый платок. Рядом стояла наполовину пустая бутылка чего-то, что явно не было водой.       Какузу выбрался из пикапа, опираясь на трость, и захлопнул дверь громче, чем необходимо — нарочно, конечно. Хидан вздрогнул, вскинул голову, и на его лице промелькнула неуловимая гамма эмоций.       — Привет, — выдохнул он, и его губы растянулись в кривую, нездоровую улыбку.       Какузу ничего не ответил. Он медленно, опираясь на трость, подошёл ближе и остановился у крыльца, глядя на Хидана сверху вниз.       — Ты как здесь оказался? — спросил Какузу, — Это частная территория.       Хотелось спросить, какого лешего Жан прохлопал чужака на его земле, но спрашивать нужно явно не Хидана. К этому вопросу Какузу еще вернется.       — Пешком, — Хидан неопределённо махнул рукой куда-то в сторону холмов, — Там тропа. Ручей какой-то… чуть не провалился в него по самую жопу, — он хохотнул, но смех вышел сиплым, сорванным, и тут же оборвался.       Какузу поднялся на крыльцо, тяжело ступая, и сел на противоположном конце ступеньки, положив трость между ними, четко обозначая границы. Хидан проводил его взглядом — медленным, каким-то слишком внимательным для человека в его состоянии. Спрашивается, почему он все еще здесь, а Какузу не спешит его выгонять? Хотелось бы знать ответ, но, как ни странно, это не то, что сейчас занимало мысли.       Какое-то время они сидели молча. Солнце уже наполовину скрылось за холмами, и воздух начал остывать, наполняясь запахом сухой травы и далёкого дыма — на фестивале, похоже, жгли костры и готовили еду в десятках палаток.       Хидан вдруг зашевелился. Он полез в карман куртки, вытащил смятую пачку сигарет, вытряхнул одну и схватил зубами. Достав следом зажигалку, чиркнул раз, другой, но пламя не загоралось. Он тихо, сквозь зубы, выругался, попробовал снова и пламя, наконец, зажглось. Хидан поднёс его к сигарете, прикрывая ладонями с двух сторон — привычный жест для человека, который много раз курил на ветру. И именно в этот момент, когда его лицо осветилось снизу дрожащим оранжевым светом, а глаза оказались в тени, он поднял взгляд на Какузу.       Это был странный взгляд. Пьяный, но не бездумный. В нём читалась лукавая, почти вызывающая усмешка — уголки губ дёрнулись вверх, а глаза блеснули чем-то острым, голодным, почти неприличным. Так смотрят не на случайного знакомого, скорее на того, кого хотят — никакого стеснения или страха, только какая-то отчаянная, наглая прямота. Только вот в то же время брови, чуть сведённые к переносице, выдавали что-то иное, какую-то старательно скрываемую боль, глубокую, застарелую — Какузу на ум сразу пришли розоватые шрамы на бледном бедре. Хидан смотрел так, будто одновременно хотел и съесть его живьём, и попросить о чем-то.       Какузу встретил этот взгляд и не отвёл своего. Его лицо оставалось неподвижным, только мелькнула сложная смесь непонимания и сомнения. Он, привыкший к простоте животных и себя самого, терялся перед таким чистым проявлением чужой человеческой натуры.       Хидан выдохнул дым в сторону, не отводя глаз. Улыбка стала шире, но в ней прибавилось горечи.       — Что? — спросил он тихо, почти шёпотом, — Не нравится, когда на тебя так смотрят?       — Просто не понимаю, зачем ты на меня так смотришь, — ответил Какузу, пожав плечами.       — Я сам не понимаю, — Хидан хмыкнул и наконец отвёл взгляд, уставившись на тлеющий кончик сигареты. — Наверно, потому что ты не задаёшь вопросов. Все всегда задают вопросы. А ты просто... молчишь. Это... довольно-таки свежо, знаешь.       Он снова говорил чисто, будто и не было никакого акцента. Интересно, каких усилий ему это стоило. Затянувшись, он выпустил дым в темнеющее небо и вздохнул.       — Я вчера после концерта... ну, сорвался немного, — зачем-то начал объяснять Хидан, — Конан не видела, а пацаны меня не сдадут. Ну, может Дейдара проболтается, — легкий смешок тронул губы, — Я заебался просто. Устал быть... тем, кого они хотят видеть. А я не знаю, кто я, сечешь?       Какузу молчал. Он не знал, что на это ответить и не знал, что это значит, зато он знал себя. Ему известно, кто он и его жизнь проста и понятна, как и все, что его окружает. Все переменные известны, все зависит от него, а разговоры про потерянную личность точно не его прерогатива. Подняв руку, он посмотрел на часы — половина девятого.       — Почти девять, — сказал Какузу, — Тебе, кажется, пора?       Хидан замер. Сигарета дрогнула в его пальцах.       — Я не пойду, — отрезал он, не скрывая злости.       — Пойдёшь, — спокойно возразил Какузу, — Это твоя работа.       — Да нахуй это все! — Хидан вскочил на ноги так внезапно, что бутылка покачнулась и с глухим стуком упала на ступеньку, — Я не могу! Я чувствую… что сорвусь опять, у меня нет сил! Знаешь, каково это? — его лицо исказилось какой-то детской, беспомощной паникой, — Я не помню, когда отдыхал! Концерт тут, концерт там, блядь, мотайся из страны в страну. Когда я последний раз был дома?! — голос стал тише, — Есть ли у меня вообще дом…       Качнувшись на нетвердых ногах, он развернулся и, не сказав больше ни слова, бросился бежать. Не туда, откуда пришёл, а в сторону коровьего загона и старого амбара — вглубь фермы, в темноту.       — Стой! — крикнул Какузу, но Хидан уже скрылся за углом дома, — Черт тебя дери…       Он схватил трость и, прихрамывая, пошел следом. Каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжке, но он не останавливался. Не хватало ему еще заниматься подобной ерундой. Где Жан, когда он так нужен?!       К счастью, Хидана унесло не далеко, он нашелся у дальнего загона — того самого, где весь день пасся Голиаф. Хидан стоял, вцепившись руками в деревянную перекладину забора. Огромный чёрный бык стоял в другом конце загона и смотрел на незнакомца с ленивым, но внимательным любопытством. Ноздри раздувались, втягивая незнакомый запах.       Какузу подошёл, тяжело дыша, и остановился в нескольких футах позади Хидана. Он опёрся на трость и молча ждал.       — Это он? — спросил Хидан, не оборачиваясь, голос теперь звучал тише, — Тот самый бык, который панкует?       — Мхм, — Какузу кивнул, сделав шаг к ограде.       Хидан вдруг рассмеялся, но совсем не истерично, скорее как-то по-детски.       — Красивый, — сказал он, — Здоровенный, сильный. И ему похуй на всё, да? Он просто... бык. Он не думает, что о нём скажут. Не пытается быть кем-то ещё.       Он замолчал будто на полуслове, продолжая смотреть на Голиафа. Бык фыркнул, мотнул головой и сделал пару шагов в их сторону, проявляя интерес. Хидан опустил голову на изгородь и вздохнул. Похоже, его настроение менялось катастрофически быстро, и как только он сам от этого не уставал?       В тишине вдруг приглушенно заиграла мелодия из старого вестерна, кажется, «На несколько долларов больше». Какузу смотрел этот фильм раз двадцать, не меньше, как и все прочие вестерны — дед был заядлым любителем такого кино, что совсем не удивительно для типичного владельца фермы в Монтане. Впрочем, все это сейчас не имело значения, потому что мелодия исходила от мобильника, который Хидан сейчас не без труда доставал из тесного кармана куртки.       Он нажал кнопку ответа, поднес телефон к уху и даже не успел ничего сказать, как из динамика раздалось сразу несколько громких голосов, и пробивающаяся на фоне музыка. Хидан какое-то время слушал этот поток информации, все сильнее хмурясь, а потом вдруг выпрямился, отскочив от изгороди.       — Пошли вы все нахер! — проорал он в мобильник и на той стороне тут же все замолчало.       Очевидно, звонили его музыканты и пытались выяснить, где его носит. Надо полагать, у этих придурков хватило мозгов попытаться разрулить ситуацию самостоятельно, но что-то Какузу подсказывало, что скоро за дело возьмется Конан.       — Я никуда не пойду! Нет, я не скажу, где я, катитесь к хуям вы все… плевать мне!       Голос взвился, дрогнул и Хидан, размахнувшись, изо всех сил швырнул телефон куда-то в темноту. Снова стало тихо.       — Ты сам портишь себе жизнь… — договорить Какузу не успел, Хидан в одно движение бросился к нему, схватился за шею, попутно сбросив шляпу, и впился в его губы своими, да так крепко, что вырваться из такой хватки никак не удавалось. Хотя Какузу и не пытался-то особо. Он вообще ничего не успел сообразить.       Так же внезапно Хидан отстранился и убежал, быстро завернув за угол. Напрочь сбитый с толку Какузу сперва повернулся в сторону, в которую улетел мобильник, а потом с трудом наклонился за шляпой. Нет, это просто какой-то чертов бардак.       Выяснять, куда Хидана понесло на этот раз, он не собирался, хватит с него. Пусть Жан разбирается, пусть вызывает шерифа, что, блядь, угодно, лишь бы этой чертовщины больше не было на его ферме. Подходя к дому, Какузу заметил, как кто-то шел к крыльцу.       — Шеф, я что-то пропустил, или…       — Да, ты пропустил чужака на территории, — сдержать недовольство все-таки не удалось и Какузу, остановившись, сделал глубокий вдох, — Ты видел, куда он побежал?       Жан чуть склонил голову, признавая вину.       — В дом забежал. Я решил, что это кто-то из ваших знакомых.       — Много ты видел моих знакомых, Жан? — Какузу устало потер глаза, стараясь не срываться, — Найди и вышвырни его оттуда. У меня уже сил нет с ним разбираться.       — Понял.              Время шло, но ничего не происходило. Какузу сидел на крыльце, за спиной еле слышно жужжала лампа в старом светильнике над дверью, о стекло бились мотыльки. Сигареты таяли одна за одной, со стороны фестиваля было подозрительно тихо. Какузу взглянул на часы — половина десятого. Группа Хидана уже должна выступать. Интересно, как скоро начнут бунтовать фанаты?       В кармане вдруг зажжужало. Какузу достал мобильник — на экране высветился незнакомый номер. В любой другой ситуации он бы не ответил, но сейчас что-то подсказывало, что это по хиданову душу.       — Добрый вечер, — и верно, голос Конан, которую явно трясло от злости, — простите за беспокойство, но…       — Да, он здесь, — ответил Какузу, избавляя и без того нервную женщину от необходимости подбирать слова.       — Блядь… простите. Мы сейчас приедем за ним.       Какузу зачем-то пожал плечами. Честно говоря, ему уже даже не хотелось злиться. Хаос людской натуры, особенно такой рьяный, для него был в новинку и вникать в тонкости он точно не собирался. К чему все это вообще? Как его размеренная, спокойная жизнь всего за пару дней может превратиться в какую-то ахинею?       Этот, и многие другие вопросы остались без ответа. Какузу сидел на крыльце, с досадой отмечая отсутствие пива, и ждал. Неспешный Жан и сейчас не спешил, хотя, в его оправдание, дом действительно большой и искать там беглого, пьяного полудурка весьма утомительно.       Спустя десяток минут в ночной тишине послышалось урчание мотора. Прямо к крыльцу подъехал все тот же громоздкий Шевроле, с водительского места торопливо выскочила Конан, а следом за ней показались и музыканты. Хренов шабаш, ей-богу.       Прижав мобильник к уху, Конан вопросительно подняла брови.       — Он его выкинул, — сказал Какузу, едва заметно усмехнувшись.       — Да что ж такое, — нелепо и крайне нервно притопнув ногой, Конан убрала бесполезный телефон в карман брюк, — Так где он? Вы его нашли?       — В доме. Мой помощник его ищет, но дом большой…       — Мы поможем. Кисаме, иди наверх. Дай ему по ебалу пару раз, если найдешь. Синяки замажем. Дейдара, со мной. Сай, пройдись по первому этажу.       Ступеньки деревянного крыльца жалобно проскрипели под ногами всей процессии, Какузу уже ощущал себя лишним на этом празднике жизни. Пожалуй, это даже начинало веселить из-за абсурдности ситуации. Закурив очередную сигарету, он почувствовал, что, кажется, не все последовали указаниям Конан. Кто-то точно стоял сзади и, обернувшись, он обнаружил черноволосого паренька, того самого, что боялся лошадей. Вероятно, вопрос отразился у Какузу на лице, потому что парень подошел ближе к крыльцу, отвернувшись от двери.       — Не считаю вежливым шариться по чужим домам без приглашения, — сказал он, опираясь на перила.       Какузу даже не сразу нашелся с ответом, только бездумно кивнул.       — Простите его, у него с головой не лады, — продолжил Сай, — Хотя бы год без инцидентов продержался, для него это своего рода успех.       Интересно, что Сай говорил совсем без акцента, да еще и так вежливо. Странно, если не сказать больше.       — Мне, если честно…       — Целоваться лез?       — Что?       — Ну, Хидан.       Какузу нахмурился. Интонация этого пацана ему не понравилась. Казалось бы, говорил он совершенно безэмоционально, но что-то в его тоне выдавало что-то похожее на злорадство.       — Нет, — соврал Какузу.       — Надо же, — Сай чуть скривил губу, — Это его любимое занятие. Если бы он был бабой, Конан, наверно, распорядилась бы удалить ему матку, потому что вряд ли организм вынес бы столько абортов.       Сигаретный дым чуть носом не пошел. Какузу взглянул на Сая полным непонимания взглядом и отвернулся. Звучало как-то жестоко. Как-то слишком жестоко, пожалуй. И, что самое неприятное, Какузу совершенно не мог понять, намеренно ли жестил Сай или это у него юмор такой. Взглянув на него искоса, Какузу не обнаружил и намека на улыбку, как, впрочем, и на хоть какую-то другую эмоцию. Полное равнодушие в темных, пустых глазах.       Эти слова почему-то оставили неприятный осадок и отдались эхом в голове. А что, собственно, такого? Почему это вообще его волнует? Неужели Какузу подумал, что он какой-то особенный? И с каких вообще пор ему это важно, быть особенным.       Сай остался стоять у перил, сложив руки на груди, и смотрел куда-то в темноту с тем же непроницаемым выражением, с каким, вероятно, разглядывал бы пустую стену. Какузу не стал поддерживать разговор — общаться с очередным придурком, хоть и вежливым, в его планы не входило. Вместо этого он просто сидел, привалившись спиной к столбу, и курил.       Изнутри дома доносились приглушённые голоса, шаги, скрип половиц. Кто-то поднимался по лестнице, кто-то хлопал дверями. Какузу поморщился. Его дом, его единственное место, где он мог остаться наедине с собой, сейчас напоминал проходной двор. Как до такого можно было докатиться? В нынешние времена право на частную собственности вообще никто в хер не ставит, судя по всему. Не стоило проявлять мягкосердечность, надо было сразу разогнать всех идиотов в округе с винтовкой наперевес.       Где-то наверху раздался грохот, потом глухой удар и сдавленный вскрик. Сай даже бровью не повёл. Какузу напрягся, но не двинулся с места. Через минуту на лестнице послышались тяжёлые шаги, и в дверном проёме показался Кисаме — здоровяк с синими волосами тащил Хидана за шкирку, как нашкодившего котёнка. Вид у Хидана был помятый: куртка сбилась набок, платок на шее съехал, а из разбитой губы текла кровь, ярко блестевшая в свете лампы над крыльцом.       — Пусти! — хрипел Хидан, пытаясь вырваться, но Кисаме держал крепко.       — Угмнись, — пробасил он, выталкивая его на крыльцо.       Жан, появившийся следом, нахмурился и встал между ними, заслоняя Хидана от дальнейших воспитательных мер.       — Достаточно, — отрезал он с несвойственной ему твёрдостью, — Шеф не любит бардака.       Кисаме хмыкнул, но руку разжал. И в ту же секунду Хидан, словно дикий зверь, рванулся в сторону, проскочил под рукой Жана и, не разбирая дороги, бросился бежать вдоль стены дома, к дальнему углу, где к крыше вела старая деревянная решётка, увитая засохшим плющом.       — Стой, придурок! — крикнул показавшийся в дверях Дейдара, но было поздно.       Хидан с неожиданной для пьяного человека ловкостью ухватился за карниз, подтянулся, поставил ногу на выступ и за секунду оказался на крыше крыльца. Оттуда, не останавливаясь, он перемахнул на скат второго этажа, цепляясь за балки и водосток, и уже через несколько мгновений сидел на самом коньке крыши, свесив ноги в дырявых джинсах.       Высота была приличная. Метров семь, не меньше. Убиться как нехуй делать.       — Охуеть, — выдохнул Дейдара, задрав голову.       Конан вышла на крыльцо, подняла взгляд и на её лице отразилась целая гамма чувств: от бессильной ярости до почти материнского отчаяния. Она потёрла переносицу, глубоко вздохнула и сделала шаг вперёд.       — Хидан! — крикнула она, стараясь говорить спокойно, — Слезай немедленно. Мы опаздываем, люди же ждут.       — Да я плевать хотел, — донёсся сверху пьяный, сорванный голос, —Я не пойду! Я устал.       — Хидан, пожалуйста, — в голосе Конан прорезались умоляющие нотки, — Ты же знаешь, что будет, если ты не выйдешь. Ты хочешь всё разрушить? После всего, через что мы прошли?       — Поебать! — Хидан мотнул головой, — Я не могу больше, когда ты поймешь?!       Он закашлялся, сплюнул кровь с разбитой губы и утёр лицо рукавом. Кровь размазалась по подбородку, делая его ещё более жалким и одновременно пугающим. Кисаме и Дейдара переглянулись. Сай по-прежнему стоял у перил, безучастно наблюдая за происходящим. Конан сжала кулаки, чувствуя себя совершенно беспомощной.       Какузу всё это время сидел на ступеньках, не двигаясь. Он смотрел на Хидана снизу вверх, и в нем боролись два чувства. Первое — глухое, тяжёлое раздражение. Этот идиотский хаос никак не заканчивался, а на крыше его дома сидит какой-то чертов болван, безответственный и инфантильный. Второе чувство было сложнее. Оно напоминало то, что он испытывал к раненому волку, попавшему в капкан: смесь жалости, уважения к его дикости и понимания, что зверь опасен, даже когда страдает.       Хидан вдруг перевёл взгляд на него. В глазах, воспалённых и пьяных, мелькнуло что-то похожее на надежду, ожидание. Словно он ждал, что именно Какузу скажет то, что нужно. Что именно он поймёт. Какузу выдержал этот взгляд. Медленно затушил сигарету о ступеньку, поднялся, опираясь на трость, и сделал пару шагов вперёд, выходя из тени крыльца. Говорить, впрочем, он ничего не собирался. Руки чесались взять винтовку и подстрелить крылья зарвавшемуся говнюку. Вместо этого, Какузу просто смотрел наверх.       И в этом взгляде было всё — спокойствие, усталость, может даже немного сочувствия, прорвавшегося против воли. И что-то ещё, что-то, от чего Хидан замер, перестав раскачиваться, и вцепился пальцами в конёк крыши.       — Слезай, — не повышая голос сказал Какузу, — Ты выглядишь по-дурацки.       На несколько секунд повисла тишина. Хидан чуть опустил голову, облизал кровь с губы, усмехнулся и медленно, уже без прежней лихости, начал спускаться. Перебрался на крыльцо, потом, цепляясь за решётку, спрыгнул на землю и пошатнулся, все-таки устояв на ногах.       Конан тут же оказалась рядом, схватила его за плечо, но Хидан стряхнул её руку. Теперь он выглядел измотанным, поникшим и выдохшимся, как и бывает после подобных ярких всплесков энергии. Надо думать, выступать пару часов в таком состоянии будет весьма затруднительно, но, на взгляд Какузу, в этом Хидан сам виноват, ему и разгребать последствия.       Кивнув Конан, он развернулся к дому, как его вдруг кто-то дернул за руку. Хидан уже стоял рядом и ненавязчиво поправлял куртку и сбившийся в сторону платок.       — Ты странный, — сказал он тихо, чтобы никто, кроме Какузу не услышал.       — Кто бы говорил, — проворчал тот в ответ.       Конан, воспользовавшись моментом, взяла Хидана под локоть и повела к машине. Кисаме и Дейдара последовали за ними, глядя в экраны мобильников и обсуждая, видимо, гневные посты фанатов в соцсетях. Сай задержался на секунду, посмотрел на Какузу с непонятным выражением, но тоже ушёл.       Хлопнули дверцы, завелся двигатель. Шевроле развернулся и, подняв облако пыли, скрылся в темноте. Какузу остался стоять у крыльца, глядя на удаляющиеся красные огни фар. Рядом неслышно появился Жан.       — Шеф.       — Всё на сегодня. Закрой ворота и выпусти собак.              Ночь снова стала тихой. Спустя полчаса за холмами, наконец, зазвучали первые аккорды и радостный рев толпы — шоу началось, как ему и положено. Какузу поднялся в спальню, не раздеваясь, сел на кровать и долго смотрел в тёмное окно.       Он не знал, почему Хидан вдруг его послушался. И не хотел знать. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он редко тревожил, поселилось странное, тёплое чувство. Словно он только что, сам того не желая, сделал что-то правильное.       Он лёг, закрыл глаза и, несмотря на доносящийся издалека грохот, уснул почти сразу.       

      *

      Следующий день прошёл почти спокойно. Почти — потому что фестивальный гул никуда не делся, но Какузу научился воспринимать его как фоновый шум, вроде далёкого грома или шороха ветра в кронах сосен. Он занимался привычными делами: проверил поилки в дальнем загоне, осмотрел копыта у пары лошадей, заменил сломанную доску в полу сарая. Лодыжка ещё ныла, но мазь делала своё дело, и хромота стала меньше. К вечеру он даже позволил себе проехаться верхом до границы владений, впрочем, выбрал для этого самую спокойную кобылу.       На обратном пути он встретил Билла. Тот сидел на своём старом тракторе у обочины и мрачно жевал травинку, глядя в сторону фестиваля.       — Привет, сосед, — бросил Билл, когда Какузу притормозил рядом.       — Добрый вечер.       — Моя дура всё-таки сбежала, — Билл сплюнул, — Вчера. С подружками своими. Вернулась в третьем часу, пьяная, счастливая, вся в каких-то блёстках. Я ей говорю: «Ты что творишь?» А она мне: «Папа, это лучший день в моей жизни!» Представляешь?       Какузу хмыкнул.       — Молодость.       — Молодость, черт дери ее, — передразнил Билл, — В наше время такой молодости не было. Мы если и пили, то за амбаром, недалеко от дома, и музыку слушали нормальную. Кантри. А это что? Вой сплошной. Но ей нравится, — он вздохнул, и в его взгляде промелькнуло что-то отцовское, тёплое, — Глаза горят. Не могу долго злиться.       Какузу ничего не ответил, только кивнул и поехал дальше. Вечером он сидел на крыльце, слушал в очередной раз музыку, доносящуюся из-за холмов, и думал о том, что, наверное, Билл прав, бессмысленно на это злиться. Молодость должна быть глупой, иначе какая же это молодость. Его собственная молодость была другой, но это не значило, что чужая хуже.              На третий, последний день фестиваля, напряжение в воздухе достигло пика. С самого утра толпа гудела громче обычного, а к вечеру даже Какузу, сидя на своём крыльце, ощущал исходящую оттуда энергию — яростную, отчаянную, словно все группы выкладывались в последний раз. В конце концов, так и было.       Выступление закончилось поздно. Грохот стих, сменившись далёкими криками, смехом, звуками фейерверков. Потом стало еще тише. Какузу лёг спать с чувством глубокого удовлетворения. Завтра все закончится.       Разбудил его лай собак. Он открыл глаза, перевел взгляд на часы на тумбе — начало четвертого. Лай не прекращался, смешиваясь с взволнованным подвыванием. Какузу сел, нащупал джинсы, натянул их и, даже не обуваясь, вышел на крыльцо, прихватив фонарь.       Первое, что он увидел — две его пастушьи собаки, Кусачка и Пью, мечутся у угла дома, задрав морды кверху и заливаясь лаем. Второе — смутная фигура на крыше крыльца, прижимающаяся к скату. Другого Какузу и не ждал, ей-богу.       — Опять ты, — выдохнул он без всякого удивления, только с бесконечной усталостью.       — Убери псов, пжалста! — донёсся сверху хриплый, но на удивление трезвый голос, — Они меня сожрать хотят!       — Правильно хотят.       Из темноты возник Жан, уже одетый, с поводками в руках. Он молча подошёл, перекинулся с Какузу взглядом и скомандовал собакам. Те, всё ещё рыча, позволили увести себя в сторону амбара.       Какузу поднял фонарь выше, освещая крышу.       — Слезай.       Хидан, не заставляя себя ждать, ловко спустился по уже знакомому маршруту. Он был один, без своих музыкантов, и выглядел странно: не пьяный, не дёрганый, а просто очень уставший, но при этом с каким-то тихим, почти умиротворённым выражением лица. Видимо, он даже не переоделся после выступления, видок был откровенно вырвиглазный — красный килт с полосой кружевных рюш, бордовая кожанка, целая горсть звенящих украшений на шее и высокие, почти до колена, сапоги.       — Пришёл попрощаться, — сказал он, отряхиваясь, — Наконец-то это закончилось, да? — издевательский смешок изломил губы, — Хотел… ну, выпить с тобой. За окончание твоих страданий.       Он вытащил из внутреннего кармана куртки наполовину полную бутылку виски — хорошего, судя по этикетке, не того пойла, что он пил раньше.       Какузу скептично посмотрел в ответ. Потом перевёл взгляд на бутылку и на бледное лицо, на котором сверкали блестки. Удивительно, но сейчас, даже с учетом блеска и сценического макияжа, оно выглядело значительно спокойнее, чем до этого.       — Ладно, — сказал он наконец, — У тебя десять минут. И ты уходишь.       — И я ухожу, — эхом отозвался Хидан, и его губы тронула слабая улыбка.       Они сели на ступеньки. Хидан протянул бутылку. Какузу покрутил ее в руках, отвинтил крышку, принюхался — пахло резко, терпко, но приятно. Он сделал глоток. Виски обжёг горло, провалился в желудок теплом.       — Неплохо, — признал он.       — Я старался, — Хидан принял эстафету, отпил из бутылки и замолчал, глядя в темноту.       Несколько минут они сидели в тишине, разбавляемой привычными звуками этих мест — где-то далеко раскричались койоты, в амбаре кряхтели спящие лошади, хлопал крыльями гусь.       Какузу сделал ещё глоток. Потом ещё. Виски расходилось по телу мягкими волнами, и он вдруг заметил, что дышится как-то легче, свободнее. Воздух казался гуще, насыщеннее, наполненным запахами, которые были ему знакомы и давно привычны, но он уже не обращал на них внимание: влажная земля, старая древесина крыльца, сено из амбара, даже слабый аромат кожи от куртки Хидана — всё это обрело объём, глубину, словно можно пощупать. Какузу моргнул, и звёзды над головой стали ярче, будто кто-то подкрутил резкость.       — Странно, — едва слышно сказал он, и его собственный голос показался ему незнакомым.       — Ага, — отозвался Хидан, и Какузу почувствовал на себе его взгляд. Тёплый, практически осязаемый, и внимательный, даже слишком.       Какузу повернул голову. Хидан сидел совсем близко — когда успел? — и смотрел на него с каким-то новым выражением. В глазах больше не было ни боли, ни вызова, но там определенно было что-то очень волнительное, от чего у Какузу вдруг перехватило дыхание.       Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Вместо этого он почувствовал, как его собственное тело становится чужим, будто более живым, более восприимчивым, но плохо контролируемым. Тепло от выпитого виски разлилось по груди, спустилось ниже, и ему вдруг остро захотелось прикоснуться к чему-то. К кому-то, кто сидел рядом и молчал, словно чего-то ждал.       — Что ты… — начал Какузу, но язык слегка заплетался.       Хидан наклонился ближе. Его лицо оказалось совсем рядом, и Какузу увидел каждую деталь: трещинку на губе, тени от ресниц, мелкие морщинки в уголках глаз и чертову прорву блесток, от которых сейчас слепило глаза.       — Ничего плохого, — прошептал Хидан, — Тебе понравится.       Какузу хотел отстраниться, встать, уйти, но тело не слушалось. Вернее, слушалось, но не его — оно слушалось чего-то другого, более древнего и простого. Он вдруг осознал, что ему не хочется никуда уходить. Почему-то хочется остаться здесь, на этом крыльце, под неестественно яркими звёздами, рядом с этим странным человеком, который смотрит на него так, словно он — единственное, что имеет значение.       — Ты что-то подмешал, — сказал Какузу, не сумев вложить в слова достаточно злости. Просто не получилось, словно не хватило сил.       — Немного, — Хидан склонил на бок голову, — Оно не опасное. Просто помогает почувствовать то, что уже есть. То, что ты прячешь.       Какузу закрыл глаза. Мир качался мягко, как лодка на волнах. Он чувствовал тепло чужого плеча рядом, слышал дыхание, и это было… приятно. Неправильно, но приятно. Он открыл глаза и встретился взглядом с Хиданом.       — С чего ты взял… — пришлось глубоко вздохнуть, чтобы собраться с мыслями, — что я что-то прячу.       — Потому что все что-то прячут.       Он медленно поднял руку и коснулся щеки Какузу. Пальцы были холодными, а кожа под ними — горячей. Какузу не отстранился. То ли сил не нашлось, то ли желания. Хотя, если прислушаться к себе как следует, одно желание все-таки было, но осознать его в полной мере Какузу не мог.       — Надо же, — сказал Хидан задумчиво, — у тебя такие шрамы… — он вдруг отвел руку и озадаченно нахмурился, — название моей группы, ты же знаешь его?       Память работала до жути лениво, но Какузу понял, о чем говорил Хидан. Лишь забавное совпадение, которому он бы не хотел придавать особого значения… но для Хидана это, судя по восторгу в глазах, было сродни божественному откровению.       — Все это неправильно, — тихо сказал Какузу, покачав головой.       — Да и плевать, — ответил Хидан и, подавшись вперёд, легко, почти невесомо коснулся его губ своими.       Вкус виски, соли и чего-то ещё — сладковатого, химического, но уже неважного. Какузу ответил на поцелуй, сам не зная зачем, и мир вокруг сузился до одного момента, в котором он, похоже, погряз с головой. Где-то далеко галдели койоты, шумел лагерь, ветер шевелил сухую траву. Рука сама дотронулась до чужого колена, ладонью провела по коже под тканью килта, пальцы скользнули выше, наткнулись на неровные полосы шрамов. Какузу замер, но Хидан не отстранился, лишь выдохнул ему в губы что-то неразборчивое, то ли шёпот, то ли стон. Ладонь сама двинулась дальше, изучая, и мир вокруг поплыл, теряя очертания.       Все перестало иметь смысл и суть, картинка рвалась, как старая киноплёнка, экспозиция то и дело смещалась, словно глаза сами собой теряли фокус. Какузу смутно понимал, что делает, в то же время ощущая все настолько ярко, что местами казалось, будто ему все это мерещится.       Тяжёлое дыхание, смешавшееся с ночной прохладой, тихое бряцанье украшений, горячие губы на шее, на ключицах, там, где расстегнулась рубашка. Собственные руки, сжимающие чужие бёдра, ощущение грубой ткани килта под пальцами и гладкой, бледной кожи выше.       Хидан оказался на коленях между его разведённых ног, хотя в этом не было ни мольбы, ни покорности — только жадность, тот самый голодный взгляд, с которым он смотрел снизу вверх, прежде чем наклониться и сделать то, от чего у Какузу перехватило горло, а пальцы сами вплелись в седые волосы.       Запахи, усилившиеся в разы, кружили голову. Виски, кожа, что-то сладковатое и чужое. Звёзды над головой — все такие же неестественно яркие, плыли и кружились, как в калейдоскопе. Скрип старых досок крыльца, тихий, сдавленный смех Хидана, когда Какузу рывком поднял его и усадил на себя. Холодный воздух на разгорячённой коже, когда куртка и рубашка полетели прочь одним взмахом руки.       Больше не было ни фермы, ни фестиваля, ни прошлого, ни будущего. Только ритм, только тепло и чужое тело, прижимающееся так близко, что Какузу на время забыл, кто он и как здесь оказался. Хидан двигался, запрокинув голову, бледная шея, словно высеченная из мрамора, приковала взгляд. Какузу прижался к ней губами, и Хидан всхлипнул — не от боли, от чего-то другого.              Смена кадра — рваная, совсем не аккуратная. Стало тихо, тишина тяжёлая, густая, как вода в глубоком омуте, душила. Какузу помнил, как его вели куда-то, помнил прохладу простыней и мягкость подушки. Помнил, как чьи-то губы коснулись его лба, и голос, тихий, без акцента, сказал что-то, чего он уже не разобрал.              Утро ворвалось в комнату резким, режущим глаза солнечным светом и громким голосом Жана, который, похоже, вступил с Генералом в конфронтацию. Какузу застонал, перевернулся на спину и тут же пожалел об этом — голову прострелило тупой, ноющей болью, знакомой каждому, кто хоть раз перебирал с выпивкой. Ну, по крайней мере, он лежал в своей постели, а это уже неплохо.       Он приподнялся на локтях, огляделся. Комната вроде бы та же, что и всегда, но что-то неуловимо изменилось. Пахло иначе, к привычным запахам примешался новый, совсем чужой. Какузу опустил взгляд на себя: на груди и плечах красноватые следы и пара царапин.       Память возвращалась урывками. Вообще-то проблем с памятью у Какузу никогда не наблюдалось, даже когда он здорово нажирался в былые времена. Осознание, что это из-за того, что Хидан что-то подмешал, пришло не сразу.       Какузу резко сел, и голова отозвалась новым приступом боли. Он хрустнул шеей, размял руки, чувствуя приятное мышечное напряжение, и, опустив взгляд, заметил что-то блестящее на полу у кровати. Пригнувшись, он потянулся и поднял подвеску на серебристой цепочке. Это точно украшение Хидана, одно из тех, что вчера висело у него на шее среди десятка других побрякушек. Металл холодный, гладкий, тонкий треугольник в круге весь испещрён мелкими царапинками — видно, что носили долго и часто. Какузу сжал вещицу в кулаке, намотал на пальцы цепочку и вздохнул.       Наконец, он поднялся, пошатываясь, подошёл к окну. На горизонте, за холмами, виднелся развевающийся на ветру гигантский флаг, который, видимо, подняли на закрытии фестиваля. Вожделенная тишина снова накрыла это место. Какузу провёл рукой по лицу, нащупал на скуле что-то липкое — засохшие блёстки. Он усмехнулся как-то невесело, но со странным, горьким облегчением.       Наконец, все закончилось.       

*

      За прошедшие два года Какузу больше ни разу не вспомнил о фестивале — во всяком случае, так он говорил себе. Подвеска с треугольником в круге давно затерялась где-то в ящике старого серванта, задвинутая подальше, за коробку с рыболовными крючками и сломанными карманными часами прадеда. Какузу не думал о прошлом, ведь жизнь вошла в привычную колею, и это было правильно. У него больше нет времени на нелепые размышления.       В начале июня приехала Каруи. Младшая сестра, которую Какузу видел редко — она жила в городе, работала в каком-то офисе в высотке из стекла и бетона, и одна тянула двух сорванцов. Муж, красивый и никчёмный мерзавец, бросил её три года назад, сбежав с какой-то девицей вдвое моложе. Какузу тогда молча выслушал её сбивчивый, злой рассказ по телефону, а потом перевёл ей денег, хотя она не просила. Просто в их семье редко расщедривались на эмоции, предпочитая дело словам. С тех пор они виделись пару раз в год, и каждый раз Каруи привозила мальчишек, чтобы «подышали нормальным воздухом и отвлеклись от своих гаджетов».       Мальчишек звали Рокки и Рю. Рокки было десять — серьёзный, молчаливый, с вечно нахмуренными бровями, копия матери. Семилетний Рю был полной его противоположностью: вертлявый, болтливый, с вечно ободранными коленками и любопытством, способным довести до белого каления даже терпеливого Жана. Какузу относился к ним с той же спокойной, немного отстранённой заботой, с какой относился к любым детёнышам на его ферме: кормил, следил, чтобы не лезли куда не надо, и не мешал исследовать мир в пределах разумного.       В первый же день Каруи, выгрузив чемоданы и перецеловав обоих сыновей, заявила, что мальчишки должны «проникнуться трудом». Какузу хмыкнул, но спорить не стал. На следующее утро Рокки и Рю уже таскали сено в сарай, путаясь в вилах и хихикая над кучками навоза. Каруи стояла на крыльце, скрестив руки, и смотрела на них с лицом суровой, но довольной матери.       К середине недели Какузу начал замечать странности. Не в детях — они-то как раз вели себя предсказуемо шумно, а в Жане. Обычно невозмутимый и медлительный, он вдруг стал проявлять несвойственную ему расторопность. Он чаще обычного появлялся на кухне, когда там была Каруи, задерживался у крыльца, чтобы выкурить сигаретку, если она сидела с книгой, и даже начал бриться каждый день, а не через раз, как раньше. Каруи, в свою очередь, тоже как-то подозрительно часто находила поводы с ним поболтать — то спросит про лошадей, то уточнит, где лучше собирать бузину. При этом бузину собирать она сроду не ходила.       Какузу наблюдал за этим с молчаливым интересом. Однажды вечером, когда Жан, смущённо кашлянув, отказался от ужина посетовав на невероятную кучу дел, Какузу не выдержал.       — Жан, — окликнул он, когда помощник уже взялся за дверную ручку.       Тот замер, обернулся. На обычно бесстрастном, бледном лице мелькнуло волнение. Какузу сжал губы, чтоб не рассмеяться.       — Если ты собираешься ухаживать за моей сестрой, — сказал он деланно серьезно, без улыбки, хотя в глазах мелькнуло что-то тёплое, — то делай это нормально. Не надо прятаться по углам, как побитый пёс.       Жан побагровел, открыл рот, закрыл, нахмурил густые брови.       — Я... я не...       — Она, конечно, взрослая женщина, — перебил Какузу, поднимаясь из-за стола, — без меня разберётся. Но если ты её обидишь, я тебя уволю. И, возможно, пристрелю. Смекаешь?       Жан кивнул и вылетел за дверь быстрее, чем Какузу когда-либо видел. Вечером того же дня Каруи, раскрасневшаяся и какая-то особенно оживлённая, долго сидела с Жаном на скамейке в тени амбара, и Какузу, проходя мимо, сделал вид, что совершенно их не заметил.       Дни шли своим чередом. Рокки и Рю осваивали верховую езду на старой, терпеливой кобыле по кличке Пушка. Рокки держался в седле напряжённо, но упрямо, сжимая поводья до побелевших костяшек. Рю визжал от восторга и постоянно норовил пустить лошадь галопом, за что получал строгие выговоры от Жана. Впрочем, опасаться было нечего, Пушка слишком стара и ленива, чтобы срываться на бег. Каруи расцвела, стала чаще смеяться, и Какузу впервые за долгое время подумал, что, возможно, тишина — это не всегда одиночество. Иногда это просто пространство, которое можно заполнить чем-то хорошим.       На исходе второй недели, ближе к вечеру, Какузу водил Каруи и мальчишек к дальнему загону — показывать гусей. Генерал, старый и всё такой же вредный, встретил их угрожающим шипением, расправив крылья. Рю испуганно спрятался за мать, а Рокки, насупившись, встал впереди, выставив перед собой палку. Какузу усмехнулся, отогнал гуся и показал, как правильно давать зерно, чтобы не остаться без пальцев.       Они как раз возвращались к дому — Каруи о чём-то тихо говорила с Жаном, мальчишки бежали впереди, пиная камешки, когда тишину разорвал такой чужеродный в этом месте рёв мотора.       Какузу поднял голову. К дому, поднимая облако пыли, мчался старый, но мощный Додж — какая-то классическая модель, тёмно-вишнёвая, с хромированными деталями, которые блестели в лучах заходящего солнца. Машина резко, с визгом тормозов, остановилась прямо у крыльца, едва не задев цветочный горшок, который Каруи поставила у входа.       Дверца распахнулась, из машины выбрался человек — бледный, с седыми волосами, в мятой футболке и джинсах, держащихся на бедрах только благодаря молитвам. Его глаза — малиновые и словно потускневшие, смотрели на Какузу пусто и равнодушно, будто ничего не видели вовсе.       Хидан пошатнулся, махнул рукой и болезненно усмехнулся.       — Привет, индеец, — голос был сиплым, сорванным, как у человека, который либо очень много кричал, либо слишком много молчал.       Каруи охнула, прижав к себе Рю. Рокки нахмурился, схватившись за рубашку Какузу. Жан удивленно хмыкнул и сделал шаг вперёд, но Какузу остановил его коротким жестом.       Он стоял и смотрел на это привидение из прошлого, чувствуя, как внутри что-то медленно, тяжело переворачивается. Два года тишины, привычного порядка, правильной жизни. Какузу не стоило особого труда забыть все, что случилось тогда — давно — и он не чувствовал по этому поводу совершенно ничего. По крайней мере, до этого момента.       Медленно выдохнув, неотрывно глядя на Хидана, Какузу подошел к машине. Обернувшись, он кивнул Жану и тот повел Каруи с детьми в дом.       — И зачем ты здесь?       Хидан проводил взглядом фигуры, скрывшиеся за дверью дома, и его губы дрогнули в кривой, невесёлой усмешке. Он присел на капот, сложил руки на груди и прикусил губы. Из-под рукава футболки выглядывала новая татуировка — кажется, это черный бык.       — Ну, поздравляю, — бросил равнодушно Хидан, кивая в сторону двери, — Симпатичная девица. И пиздюки славные. Неужели твои? — он прищурился, делая вид, что считает в уме, а потом усмехнулся, — слишком взрослые для двух лет.       В его голосе звенела язвительность, но под ней угадывалось что-то тщательно им скрываемое, от чего его пальцы, вцепившиеся в собственные локти, побелели.       Какузу стоял, не двигаясь, и смотрел на Хидана молча. Он видел этого болвана насквозь — видел, как дёргается уголок рта, как он избегает прямого взгляда, как его дыхание сбивается, хотя он пытается дышать ровно. Это было даже немного забавно, но, честно говоря, смотреть на это было тяжело. Сейчас Хидан выглядел куда хуже, чем в тот раз, вероятно, его деятельность совсем его измотала. Не хотелось его мучать.       — Это моя сестра, — вздохнув, сказал Какузу, — И ее дети.       Хидан замер. На секунду его лицо стало совершенно пустым, лишённым всякого выражения, а потом он моргнул, и язвительная усмешка вернулась, но теперь уже какая-то вымученная, словно приклеенная.       — А, ну да, сестра, — протянул он, потирая переносицу, — Конечно. Стоило сразу догадаться. У вас же, жителей прерий, семейные ценности, всё такое.       Он дёрнул плечом, будто отмахиваясь от чего-то невидимого, и отвернулся, уставившись на пыльный капот. Тишина между ними повисла совсем неуютная. Какузу сделал шаг вперёд, сокращая расстояние.       — Ты не ответил на вопрос, — напомнил он, — Зачем ты здесь?       Хидан не повернулся, явно не желая смотреть в глаза.       — Мне больше негде быть, — голос его прозвучал глухо.       — Негде быть в своей родной стране? — спросил Какузу, не сдержав нотку сарказма.       — Мне казалось, ты понимаешь…       — Понимаю что? — почему-то Какузу начинал закипать, теряя терпение, — Я понимаю только одно — тогда ты напоил меня какой-то дрянью, и это было нечестно.       — Я знаю, — сказал Хидан почти шёпотом, — Знаю! Я тогда был… я не мог иначе. Ты бы не позволил, а мне нужно было… — он осёкся, сжал кулаки, — Блядь, конечно, это не оправдание. Просто… прости. Я не должен был так делать.       — Вот именно, не должен был. Но сделал. Настолько боялся отказа? Никто не обязан делать все, что тебе хочется, Хидан, это эгоизм.       — Я понимаю, ладно? — подняв руки, Хидан повысил и голос, — Да, я боялся! И сейчас боюсь, и от твоих слов мне нихрена не легче.       — И не должно быть! Боюсь представить, сколько раз ты такое проворачивал? — Какузу сделал шаг назад, закрыл лицо руками и шумно вздохнул. Он усиленно убеждал себя, что не стоит срываться.       На бледном лице мелькнуло возмущение, Хидан открыл рот, но ничего не сказал, тут же опустив голову. Хорошо, что он промолчал, Какузу не хотел слышать ответ, каким бы он ни был. Он хотел бы вообще об этом не думать. Страшно признать, но стоило ему озвучить этот вопрос, как что-то в груди кольнуло и свернулось плотным, давящим изнутри клубком.       — Ты не можешь здесь остаться, — спустя несколько минут молчания, сказал Какузу.       Хидан вздрогнул, как от удара, но тут же взял себя в руки, растянув губы в ухмылке.       — Почему? Боишься, я опять тебя совращу? — он засмеялся, но смех вышел ломким, — В этот раз все по-честному, правда, жульничать не буду.       Какузу не ответил на провокацию, но его ответный взгляд из-под нахмуренных бровей был гораздо красноречивее и понятнее любых слов. Улыбка с лица Хидана мигом испарилась, и он скривил отчаянно брови, снова уводя взгляд в сторону.       Отойдя на пару шагов прочь, Какузу закурил. Он стоял к Хидану спиной и смотрел на дом, поля на горизонте, пасущихся коров и думал. Рушить этот порядок собственными руками совсем не хотелось, да и избавиться от незваного гостя легче легкого — если он не поймет слов, можно вызвать полицию, ведь это вторжение на частную территорию. С другой стороны, что-то в глубине души не позволяло это сделать. Возможно ли, что Какузу не так уж и равнодушен, как ему хотелось бы? Какая все-таки это глупость — он прекрасно понимал животных, но совершенно не понимал себя.       Затушив сигарету, Какузу обернулся и встретился с Хиданом взглядом. В чужих глазах он отчетливо видел немую мольбу и какое-то совершенно безнадежное отчаяние.       — Выглядишь паршиво, — сказал он первое, что пришло в голову.       — Ну спасибо, — Хидан фыркнул, проведя ладонью по пыльным джинсам, — Это были тяжелые два года.       — У тебя есть час, — Какузу кивнул на дом, — Приведи себя в порядок. Потом поговорим.       Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к дому. За спиной послышался шорох — Хидан отлепился от капота и, кажется, неуверенно двинулся следом. Какузу не обернулся, но шаг замедлил. Самую малость.       

      *

             Тёплый свет кухонной лампы заливал часть огромной столовой, за окном уже собиралась мошкара. Какузу сидел в углу в тяжёлом кресле, сжимая в руке запотевшую бутылку пива. Он смотрел в одну точку перед собой — туда, где на стене висел старый календарь с лошадьми, но будто и не видел его. Очень не хотелось думать.       За стеной шумела вода. Хидан отмывался долго, словно пытался смыть с себя не только дорожную пыль, но и что-то более въедливое. Какузу оставил для него стопку чистой одежды у двери душевой: старая футболка, про существование которой уже забыть успел, и мягкие домашние штаны на завязках. Больше у него всё равно ничего не нашлось.       Скрипнула половица, Какузу поднял глаза. В дверях кухни стояла Каруи — руки скрещены на груди, бровь изогнута, на губах медленно расползалась улыбка. Это улыбку Какузу с детства помнил: коварная, хитрая и, разумеется, обещающая неприятности.       — Нууу… — протянула она, — и кто это?       — Никто, — ответил Какузу, делая глоток пива.       — Никто, — кивнув, повторила Каруи с таким выражением, словно пробовала слово на вкус и находила его отвратительно неубедительным, — А поточнее?       Какузу молчал. Каруи сделала шаг вперёд, потом ещё, пока не оказалась прямо перед ним, загородив календарь.       — Слушай, я, конечно, не эксперт, — начала она тоном заговорщицы, — но в интернете бываю, в отличие от некоторых. Так вот, кажется ли мне, что я видела его слащавую морду на афишах и в инстаграме? Это ж тот самый, который…       — Каруи.       — …Хидан? — она наклонилась ближе, прищурившись, — Брат, как это произошло? Звезда мирового масштаба на твоей ферме в жопе мира. У этого должна быть неслабая предыстория.       Какузу поднял на неё тяжёлый взгляд, но Каруи даже не дрогнула. Она смотрела на него с тем же выражением, что и в детстве, когда ловила его на чём-то запретном и собиралась шантажировать. Как была манипуляторшей, так и осталась, но, черт возьми, Какузу совершенно не умел на нее злиться.       — Это долгая история, — сказал он наконец.       — А я никуда не спешу, — она плюхнулась на соседнее кресло, подпёрла щёку рукой и с энтузиазмом кивнула.       — Пару лет назад тут был какой-то идиотский фестиваль, — Какузу говорил монотонно, словно этот разговор навевал на него скуку, — Отвратная музыка. Голиаф, между прочим, чуть не продырявил меня рогами из-за всего этого.       — Да черт с ним с быком твоим, — фыркнула Каруи, — Дальше-то что было?       Какузу стиснул зубы. Ей-богу, он себя ощущал какой-то сплетницей и почему-то говорить о Хидане с сестрой было до безобразия неловко.       — Пару раз пересеклись…       — Как нужно пересечься, чтобы он потом к тебе лично через океан пригнал?       Проницательности Каруи было не занимать, что уж тут. Пожалуй, ее любовь к сериалам и мыльным операм только усугубила ее любопытство и синдром поиска скрытого смысла.       — Какая разница. Он не задержится здесь и скоро уедет, — сказал Какузу, раздраженно вздыхая.       — Конечно, уедет, — легко согласилась Каруи и вдруг подалась вперёд, понизив голос, — Но ты хочешь, чтобы он уехал?       Ответить Какузу не успел. Вода в душе стихла, хлопнула дверь, и через минуту в кухню вошёл Хидан. Теперь он выглядел лучше, чем до этого, но ненамного. Чистые волосы, ещё влажные, зачёсаны назад, футболка оказалась велика и висела на нём мешковато, открывая острые ключицы и бледную шею, он явно похудел. Домашние штаны пришлось подвернуть. Только россыпь татуировок на руках придавала ему какого-то бунтарства, а в остальном он выглядел настолько просто, что едва ли кто-то смог бы заподозрить в нем кумира всех подростков.       К слову, настроение у Хидана явно не улучшилось. Он скользнул взглядом по Каруи, по Какузу, по бутылке пива на столе, но ничего не сказал. Вместо этого он молча пересёк кухню, уселся на край стола, свесив ноги, и уставился на Какузу долгим, пустым взглядом.       — Вода какая-то холодная была, — сообщил он безэмоционально.       Какузу хотел было ответить что-то едкое, но в этот момент дверь кухни с грохотом распахнулась и влетел Жан с раскрасневшимся лицом, а в руках он сжимал огромный, слегка помятый букет полевых цветов — ромашки, васильки, какие-то жёлтые метёлки, собранные явно на скорую руку, но с большим старанием.       — Каруи, я… — начал он, но осёкся, увидев, что она не одна.       Повисла пауза. Хидан медленно, как кот, повернул голову и равнодушно обозрел представшую перед ним картину.       — Как мило, — процедил он, и в его голосе не было ни капли тепла. Только усталый, презрительный скепсис.       Какузу бросил на него предупреждающий взгляд. Такой, каким смотрел на Голиафа, когда тот начинал рыть копытом. Хидан встретил этот взгляд и, к его чести, осёкся, отведя глаза, но вдруг усмехнулся — вспомнил, как буквально вчера Сай, обдолбавшись кислотой, пол ночи собирал такие же полевые цветы рядом с их вагончиком.       Каруи, обладавшая даром разряжать любую обстановку, легко поднялась со стула, шагнула к Жану и настойчиво отобрала у него букет.       — Это мне? — спросила она с мягкой улыбкой, — Какая прелесть. Пойдём-ка, — она взяла его под локоть и потянула к выходу, — проводишь нас до дальнего выпаса. Мальчишки как раз хотели показать тебе, как они научились сидеть на Пушке без седла.       — Но я… — Жан растерянно оглянулся на Какузу, ища поддержки.       — Идите, — кивнул тот.       Каруи, уводя упирающегося Жана, уже на пороге обернулась и бросила на брата быстрый, многозначительный взгляд и захлопнула дверь. Кухня погрузилась в тишину.       Хидан сидел на столе, болтая босой ногой, и смотрел в пол. Какузу сидел в кресле, вертя в пальцах полупустую бутылку. Воздух словно загустел, время притормозило. Думать все еще отчаянно не хотелось, но Какузу прекрасно понимал, что никто его сегодня не оставит в покое.       — Ты не ответил, — сказал наконец Какузу, протяжно выдохнув.       — На что? — Хидан поднял глаза, и в них снова мелькнула смесь вызова и обречённости.       — Ты сказал, что тебе некуда ехать. И почему же тебя принесло именно сюда?       Хидан молчал, покусывая губу. Замешательство всегда отражалось у него на лице, трудно было не заметить. Он раздумывал над ответом, возможно, подбирал слова, но одно точно было ясно — ему очень трудно ответить честно.       — Никогда не бывал в таких местах, — он обвел кухню расфокусированным взглядом, — Думал, здесь будет скука смертная, знаешь, когда всю жизнь живешь в крупном городе… здесь я понял, что все города похожи между собой, как две селедки. И в них совсем нет жизни.       Он замолчал, опустив голову, пара мокрых прядей упала на глаза.       — Я знаю, что всё испортил тогда, — добавил он тише, — «Если нравится орех — раскуси его», так говорят в Шотландии. Народная, блядь, мудрость…       Какузу смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, нехотя просыпается. До прощения было, конечно, ой как далеко, но что-то похожее на понимание не позволяло ему оставаться беспристрастным.       — Ты всё ещё злишься? — спросил Хидан, не поднимая головы.       — Да, — быстро ответил Какузу.       Хидан хмыкнул и слез со стола. Не сразу, но он сделал шаг к креслу Какузу, потом ещё один. Остановился на расстоянии, провел по шее рукой.       — Я могу остаться? — спросил он тихо, — Хотя бы на пару дней. Я не буду мешать, клянусь. Здесь я… — он бросил взгляд на темноту за окном, — здесь будто легче дышать.       Какузу поднял на него глаза и долго молчал. Конечно, он знал, что этот вопрос прозвучит сегодня, и успел взвесить все «за» и «против». Само собой, «против» набралось больше, но, как бы ни было стыдно признавать, он не мог Хидана выгнать. То ли по-человечески жалел, то ли надеялся, что и правда сможет помочь. И, наверно, он ему все-таки нравился, потому что такие ночи, как та, что случилась два года назад, не проходят бесследно.       — Пара дней, — сказал Какузу и поднял с пола бутылку пива, поставив ее на тумбочку, — А потом посмотрим.              Хидан взял вторую бутылку, которую Какузу молча поставил перед ним, и сделал долгий, жадный глоток. Откинувшись в мягком в кресле, он вытянул босые ноги к старому, давно не топленому камину, и прикрыл глаза. В тишине слышался гул холодильника, снаружи доносились звуки дикой природы — то ли волки, то ли койоты. Вдруг раздалось фырканье лошади неподалеку, наверно Жан и Каруи с мальчишками вернулись. Мотыльки за окном бились о стекло, влекомые светом.       — Тут всегда так тихо? — спросил Хидан, не открывая глаз.       — Обычно да, — ответил Какузу, отпивая из своей бутылки.       — Не бывает скучно?       — Некогда.       Вздохнув, Хидан покрутил бутылку в пальцах, разглядывая этикетку, словно та могла ему что-то подсказать. Он не привык молчать так долго, но, пожалуй, впервые, был готов с этим смириться.       — Не представляешь, как я извелся, когда Конан сказала, что мы будем играть здесь. Кому играть-то, коровам? Реально, я был уверен, что здесь даже интернета нет, — усмехнувшись, Хидан замолчал, подбирая слова, — А потом я вышел ночью из вагончика. Было часа три, все спали, даже генераторы не работали, наверно, бензин кончился. И я стоял и слушал... И не услышал нихрена. Вообще. Только ветер. Не знаю даже, слышал ли я когда-нибудь такую тишину.       Какузу ничего не ответил, но слушал внимательно. Ему было знакомо это чувство, но для него тишина была нормой, частью его самого. Он в ней вырос, он ею дышал. Смотреть, как человек, проживший годы в шуме, вдруг обнаруживает, что мир может звучать иначе, было, пожалуй, любопытно.       — А когда мы встряли на тачке… ты приехал на своей лошади, — продолжил Хидан, и уголок его губ дёрнулся в слабой улыбке, — Я думал, я с ума сошел и попал в какое-то старое кино. Ты был такой злой, такой… настоящий. Я таких людей до этого не встречал.       — Ты был пьян, — напомнил Какузу.       — Я был в восторге, — поправил Хидан.       Он допил бутылку и поставил её на пол. Какузу, поколебавшись, протянул ему еще одну. Они снова замолчали и на этот раз тишина продлилась еще дольше. На втором этаже скрипнули половицы — Каруи укладывала детей спать.       — Наверно, мне не суждено быть знаменитостью. Это выматывает, я чувствую себя цирковым животным, которое не способно решать за себя. Знаешь, у меня несколько коттеджей в разных городах, но я не знаю, какой из них я мог бы назвать домом. Наверно, ни один. В некоторых из них я даже не бывал ни разу... какая тупость...       Такое Какузу не мог представить. Он знал, где его дом, чувствовал это всей душой — здесь выросло несколько поколений и связь с ними он всегда ощущал в каждой детали.       — Ты до жути молчаливый, — вдруг слегка обиженно сказал Хидан.       Не открывая глаз, Какузу кивнул. На самом деле, еще немного и он бы благополучно уснул здесь, пригревшись в кресле — пиво неплохо расслабило.       — Меня вполне устраивает быть твоим слушателем.       Поджав губы, Хидан отвел взгляд. К лицу прилило тепло.       — Тогда расскажу тебе историю. Пару лет назад, у нас был тур Южной Америке. Мы играли в Сантьяго, и всё шло через жопу с самого начала. Дейдара — это блондин, ты его видел — решил, что местная кухня недостаточно острая. Он вообще помешан на остроте. В общем, он заказал в местной забегаловке что-то из острого, а официант на ломаном английском пытался его отговорить, но Дейдара же упёртый. Короче, приносят ему тарелку. Он ест. На третьей ложке у него слёзы из глаз, лицо красное, но он продолжает. Потому что, цитирую, «мужики не сдаются». Через пять минут он уже лежал на полу и молил о смерти. Кисаме ржал так, что чуть не подавился пивом. Мы вызвали скорую. Врачи сказали, что это был экстракт какого-то местного перца, который в чистом виде используют для производства перцовых баллончиков. Дейдара потом неделю не мог нормально говорить, только сипел, и в сортире чуть не сдох. Конан была в ярости. Сказала, что, если он помрет в туре, она его уволит.       Какузу в полудреме фыркнул, не сдержавшись.       — А в прошлом году, в Берлине, Сай отличился. Ты ж видел Сая? Тот, что лошадей боится. Так вот, он почти не пьет, но мы отмечали какую-то очередную малозначительную хуйню и напоили его. Мы были в каком-то клубе после концерта, и он вдруг исчез. Мы искали его часа два. Нашли на рассвете в общественном туалете у Бранденбургских ворот — он спал в обнимку с унитазом, а вокруг стояли полицейские и не знали, что с ним делать. У него в кармане были пять разных зажигалок, хотя он не курит и он так и не смог объяснить, зачем они ему.       Замолчав, Хидан уставился в окно. Он рассказал веселые истории, но на него они нагнали тоску.       — Они такие придурки… но они единственные, по кому я буду скучать.       Какузу не отозвался, только вздохнул. Удивительно, но сейчас его совсем ничего не раздражало. Ну, может только мелкий камушек в сапоге, но пока он сидит на месте, его и камушек особо не беспокоит. Отпив пива, он, наконец, открыл глаза. За окном совсем черно. Сколько сейчас времени? Почему-то это совершенно не интересовало.       — Куда делся твой акцент? — Какузу перевел на Хидана взгляд и поднял вопросительно брови.       — Да он, типа, для имиджа… люди любят необычное, любят, когда есть чему подражать. Так-то я давно избавился от него, когда начали по миру гонять. Конан решила, что акцент экзотичный, будет привлекать внимание.       — Ужасный акцент. Будто киселя в рот набрал.       — Точно, — Хидан тихо рассмеялся, — Ты, наверно, принял нас за полных дебилов в тот раз, в магазине.       — Мягко сказано, — допив пиво, Какузу опустил взгляд на пустую бутылку, — Иди спать. Зеленая дверь справа.              Хидан ушёл не сразу. Он ещё с минуту посидел в кресле, допивая остатки пива и глядя на Какузу с каким-то странным, нечитаемым выражением — возможно, он был совсем не против просидеть тут за разговорами хоть до утра, но по строгому лицу Какузу было понятно, что это не вариант.       Шаги стихли в глубине коридора. Какузу остался один в полумраке кухни, с пустой бутылкой в руке и целой тонной сомнений в голове. Он не спешил вставать. Какое-то время он просто сидел и смотрел в тёмное окно, за которым не было видно ничего, кроме собственного отражения — смутного, размытого, будто старая фотография.       Сроду Какузу не думал так много, но сейчас этот процесс остановить не получалось. Пожалуй, два года — достаточный срок, чтобы забыть, и ведь он почти забыл. Почти. Хватило одной встречи, чтобы всё вспомнить. Не детали приходили на ум, а ощущение. То странное, тёплое и колючее одновременно чувство, которое поселилось у него под рёбрами два года назад и тогда так и не получило названия. И вот, теперь оно снова вернулось, словно дремало все это время, и названия у него по-прежнему не было. Досадно. Какузу был уверен, что его мозг не поведется на такую ерунду, впрочем, ему не с чем было сравнивать.       Вообще он не был склонен к самоанализу. Он прожил почти сорок лет, полагаясь на привычные, надёжные ориентиры: работа, долг, порядок. Эмоции он воспринимал как погоду — что-то, что приходит и уходит, не требуя пристального внимания, к тому же довольно бессмысленно идти у них на поводу. Как ни странно, в этот раз этот крохотный огонек никуда не уходил и то и дело подергивал нервы, как струны.       Какузу не знал, чем это все грозит. Не знал, правильно ли поступает, позволяя Хидану остаться. И, честно говоря, не был уверен, что хочет знать. Иногда не стоит пытаться что-то предсказать, ведь даже прогнозы погоды нередко ошибаются.       Единственное, в чём он был уверен — спать хочется невыносимо. Всё остальное подождёт до утра.       Он поднялся, отнёс пустые бутылки в ящик под мойкой и, прихрамывая, направился в коридор. По пути он остановился у старого серванта из тёмного дерева, заполненного пыльными фарфоровыми безделушками, которые ещё прабабка собирала. Какузу наклонился, выдвинул нижний ящик и, пошарив рукой за коробкой с рыболовными крючками, нащупал то, что искал — тонкая цепочка и треугольник, вписанный в круг. Подвеска холодная, гладкая, с мелкими царапинами, которые он помнил на ощупь. Он покрутил её в пальцах, разглядывая в тусклом свете коридорной лампы, потом сжал в кулаке и, не зная зачем, понёс с собой.       В комнате темно и прохладно. Раздевшись, Какузу положил подвеску на тумбочку у кровати, лёг и накрылся одеялом. Мышцы постепенно расслаблялись, мысли приятно замедлялись, становились все тише. Он уже почти уснул, когда натренированный тишиной слух что-то уловил.       Тихий, осторожный, но безошибочно различимый в ночной тишине скрип деревянных досок. Какузу не пошевелился, но глаза открыл. Конечно, в его голове моментально родилась мысль, и, честно говоря, сомнений в том, что по коридору шляется именно Хидан, не было. Вот еще пара шагов. Момент тишины и щелкает ручка двери. Какузу трет руками лицо, шумно вздыхая.       — Спишь? — прошептал Хидан, приоткрыв дверь. Тусклый свет из коридора чертит на полу полосу.       — Уже нет, — ответил Какузу, в очередной раз поражаясь абсурдности этого дурацкого вопроса.       Дверь закрылась с тихим щелчком, и в комнате снова стало темно. Какузу услышал, как босые ноги ступают по половицам, как шуршит ткань. Хидан опустился на корточки у кровати, совсем близко, и опустил голову.       — Это неправильно, — сказал Какузу, глядя в потолок.       — Знаю, — Хидан помолчал, — Просто… не могу уснуть.       — И поэтому ты здесь.       — Точно.       Какузу снова тяжело вздохнул. Он хотел разозлиться, правда хотел, недовольство уже вовсю сквозило в его голосе. Злость была бы сейчас очень кстати — она помогла бы выставить Хидана за дверь и уснуть наконец, но, словно нарочно, злость не приходила. Предательница. Вместо неё была только какая-то философская усталость и странное, необъяснимое спокойствие от того, что кто-то сидит рядом.       — Понимаю, кровати в отелях, наверно, гораздо удобнее, — иронично сказал он.       — Да не, кровать нормальная, — Хидан тихо фыркнул, — Дело не в ней.       Он помолчал, а потом вдруг, без спроса забрался на кровать. Не под одеяло — навалился сверху прямо на Какузу, пристроил голову у него на груди, сложил руки под подбородком и затих. К счастью, весил он примерно, как двухмесячный теленок, так что не критично.       — Ты охренел? — Какузу даже повысил голос для убедительности.       — Немного, — согласился Хидан. И даже не попытался придумать что-то в свое оправдание.       Какузу лежал неподвижно, чувствуя на себе чужое тепло, и думал, что все это как-то неуместно, что он должен сбросить наглеца, сказать что-то резкое, восстановить границы, но в итоге он просто лежал и, к своему удивлению, просто не мог испытать привычного возмущения.       — О, ты нашёл его, — вдруг тихо сказал Хидан.       — Что?       — Амулет мой.       Какузу скосил глаза. В тусклом свете из-под занавески на тумбочке тускло поблёскивала цепочка.       — Ты его хранил, — продолжил Хидан, и в его голосе чувствовалась ироничная улыбка и почти благоговейное удивление.       — Он валялся в ящике, — сказал Какузу, — Не придавай значения.       — Ага, — прошептал Хидан, — конечно.       Он устроился удобнее, уткнувшись носом куда-то в ключицу Какузу, и протяжно вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз.       Какузу смотрел в потолок и чувствовал, как последние остатки сопротивления медленно растворяются в небытие. Он не был готов к этому, но, очевидно, его спросить забыли. От собственной мягкости на миг стало стыдно — с чего вдруг он вообще позволяет всему этому происходить, но мысль не встретила поддержки даже в собственной голове. Интересно, у всех людей так? Не похоже, что Каруи и Жана одолевали какие-то сомнения и моральные дилеммы.       — Ладно, — сказал Какузу с обреченным вздохом, и положил руку на спину Хидана, ощутив под тонкой тканью футболки тепло и острые лопатки.              Хидан никак не мог заснуть, а может и не хотел. Какузу чувствовал это по его дыханию — слишком неровному, слишком поверхностному для сна. Он и сам-то почему-то все никак не мог отключиться. Хоть он и не ощущал волнения, оно, судя по всему, все-таки было. Такое положение дел Какузу не мог считать привычным, что-то внутри него протестовало и не давало спать. Впрочем, не только оно — Хидан водил пальцем Какузу по ключице, а потом вдруг приподнял голову и, будто виновато, взглянул в глаза.       — Можно? — прошептал он.       Странно, но Какузу сразу понял, о чем речь. Хотелось съязвить в очередной раз, припомнить обиду, ведь это было глупо — спрашивать сейчас, после всего, но почему-то именно это «можно» всё и решило. Какузу не ответил, он просто переложил руку Хидану на затылок притянул его ближе.       Поцелуй вышел долгим, медленным, без былой жадности и кипящего нутра, но это оказалось даже лучше. Получилось совсем иначе, будто впервые — не так, как было в тот раз, хотя оба помнили, каково это. Хидан тихо выдохнул в чужие губы и чуть сместился, устраиваясь удобнее. Его колени оказались по бокам от бёдер Какузу, а ладони легли на плечи — не надавливая, просто касаясь.       Какузу позволил этому случиться снова, но на этот раз в трезвом уме и частично твердой памяти. Он сам не заметил, как его руки скользнули под свободную футболку Хидана, ощутили тепло кожи, провели пальцами по рёбрам, поймали мелкую дрожь вдоль позвоночника. Хидан отозвался на это прикосновение тихим, сдавленным звуком — не то стоном, не то вздохом облегчения, и чуть прогнулся в спине, прижимаясь ближе.       То и дело внутренний голос твердил, повторяясь, что все это неправильно, но думать об этом сейчас не было сил — да и желания тоже.       Губы Хидана скользнули по шее Какузу, по ключице, ниже. Какузу прикрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Кончики пальцев невесомо касаются старых шрамов, чужое дыхание становится чаще, сбивчивее. Горячая ладонь ложится ему на живот и замирает, будто снова спрашивая разрешения.       Слова не имели значения, а время будто перестало существовать, осталось только медленное, почти мучительное в своей осторожности движение, поймавшее ритм такой ленивый и плавный, что, казалось, воздух загустел, плотно придавив их друг к другу. Теряя последнюю мысль, Какузу успел подумать о том, что в тот раз неизвестный наркотик не так уж сильно приукрасил ощущения — все, что он чувствовал сейчас было и тогда. И тот факт, что он сейчас не смог бы остановить это, даже если бы захотел, заставил его признать — и в ту ночь он просто не захотел говорить «нет».              Когда дыхание успокоилось и снова устаканилась тишина, а мозг опять начал генерировать противоречивые мысли, Какузу уже совершенно не желал их обдумывать. Хидан лежал рядом на спине, сжав пальцы на чужом запястье поверх татуировки. Его дыхание тоже постепенно выравнивалось, но он, кажется, вырубился практически сразу. Наверно, он давно как следует не спал.       Какузу смотрел в потолок и чувствовал странную, тихую опустошённость. Из нее не сделать выводов, не разобрать на причины и следствия, да и ни к чему это уже. Единственное полезное, что пришло вместе с ней — смирение. Почему-то оно делало все проще.       Неизвестно, что будет завтра. Какузу не знал, сколько Хидан здесь пробудет, не знал, что из этого получится и получится ли вообще, но впервые за долгое, очень долгое время он не пытался что-то контролировать. Иногда, наверное, стоит просто позволить себе действовать без оглядки на собственные сомнения и принципы. Он не был в этом силён, но, возможно, стоило попробовать.       За окном занимался рассвет, окрашивая небо в серый и розовый. Где-то в амбаре закричал Генерал, возвещая о начале нового дня, лошади зафыркали ему в ответ. Если подумать, в жизни Какузу мало что изменилось — его ждет работа, животные и целая гора обязанностей, которые никуда не делись. Нужно готовиться к осени, начать собирать запасы сена, заменить ограду на севере и запросить у Службы охраны природы отчет по перемещениям волчих стай.       Впрочем, забот все-таки прибавится — Какузу не позволит Хидану прохлаждаться и целыми днями валяться на диване. Нужно будет научить его пасти коров, держаться в седле и обращаться с кузницей.       Но, пожалуй, начнет он со знакомства с Генералом.