представить Сизифа счастливым

      Я планировал умереть во вторник.       Почему именно во вторник? Потому что это самый идиотский день на неделе. В понедельник все суетятся и плачут по прошедшим выходным, среда — уже середина рабочих будней, четверг пахнет надеждой, лёгкой, почти незаметной, а в пятницу с самого утра мечтаешь лишь о том, чтобы день поскорее закончился и начался яркий вечер, перетекающий в ещё более непредсказуемую, но однозначно весёлую ночь.       Вторник же всегда казался мне провальным. Именно по этой причине я и подумал, что скрасить его чем-то неожиданным, как самоубийство, будет круче, чем проваляться в угаре все выходные. Самое главное, что это вполне оригинально. Ну вот разве любой конченный наркоман будет планировать свою смерть? Нет. Конченный наркоман умирает случайно: где-то в подъезде, на чьей-то съёмной хате, в грязном туалете какого-то притона, да где угодно, но только не по плану.       Вообще, я очень люблю планировать. Это, наверное, последнее, что осталось во мне от человека, которым я был до всего этого — неадекватная дотошность и стремление к порядку даже в полном хаосе. Звучит странно, да? Но если уж умирать, то умирать красиво и со смыслом. Этот вопрос я изучил досконально, потому что привык подходить к важным вещам ответственно. Даже к собственной смерти.       Золотой шприц. Звучит почти романтично, если не знать, о чём речь. А речь идёт о смертельной дозе. Ту, которую твой организм не вывезет, потому что опиоиды в большом количестве угнетают дыхательный центр головного мозга. Ты просто засыпаешь. Перестаёшь дышать. По словам моих знакомых торчков, не будет никакой боли и никакой агонии, а только приятное тепло от последнего прихода.       Такую дозу я купил у одного старого товарища, попросил самый чистый продукт, объявив, что хочу устроить большой праздник. Он тогда на меня очень странно посмотрел. Наверное, понял. На самом деле, наркоманы многое понимают без лишних слов и объяснений, потому что симптоматика у нас плюс-минус одинаковая. Товарищ ничего не сказал, просто взял деньги и отдал заветный пакетик с героином.       С героином у меня давние отношения. Можно даже сказать, любовь, но вот только, если доверять всяким бульварным романам, это явление предполагает какую-то хотя бы мало-мальскую взаимность, а героин мне ничего не должен. Тогда, получается, у нас что-то типа симбиоза: я даю ему свою вену, а он мне — покой, который не вышло найти где-то в другом месте. Те, кто не пробовал, не понимают и никогда не поймут. Они думают, что наркоманы гонятся за кайфом, но, честно говоря, кайф бывает только в первый раз, а потом ты ширяешься, чтобы унять дрожь в руках, чтобы подняться с постели, чтобы найти в себе силы двигаться и существовать.       Но до героина были и другие отношения. Первой была травка. Мне тогда только стукнуло шестнадцать. Курить за школой с приятелями, чьих имён я сейчас уже даже не вспомню, казалось очень взрослым занятием. Ничего особенного: было до одури смешно, голова набивалась ватой, тело становилось легче, а ещё каждый раз вштыривало по-разному. В один день я до слёз ржал с того, что одноклассник подавился клубничным молоком, обрызгав пиджак, в другой рыдал на газоне за баскетбольной площадкой, потому что типа заблудился и понятия не имел, где нахожусь, пока меня под ручку не увели домой более старшие ребята.       Травка ведь не убивает, да? Это же просто растение. Я свято верил в это, хотя, по факту, я много чему верил в шестнадцать лет.       Чуть позже появились дорожки порошка, рассыпанные по зеркалу с мелкими трещинками по бокам. Я нюхал на тусовках в чужих квартирах, забив на учёбу. Амфетамин, кокаин, всё, что давали. Здесь приход был другим: мир вокруг становился резким, слишком чётким и острым. Я мог танцевать до самого утра, не жалея ног, говорить без пауз, заплёвывая лица своих собеседников, чувствовал себя чёртовым гением. Но отходняки мне тут не нравились совсем. Заложенный нос, который вечно чешется, как во время цветения сакуры, выжженный химический привкус во рту, и одна единственная мысль, пронзающая виски: нужно повторить. Нюхать я стал всё чаще, перестав искать определённый повод.       С героином я встретился случайно. Мне только-только исполнилось девятнадцать. Компания, в которую я попал в то время, была чуть старше и опытнее. Парни не уговаривали, просто однажды предложили за разговором. Конечно, я прекрасно знал, что героин — это самое дно, но я был дураком, потому что, ну, я же нюхаю, а не колюсь. В тот вечер я просто втянул дорожку носом и через несколько минут почувствовал то, чего не давал ни один наркотик до этого — такое приятное тепло, глубокое и мягкое, словно шерстяной плед. Внутренний голос заткнулся, исчезла фоновая тревога. Исчезло всё, что казалось лишним. Наступила тишина.       Так начались мои отношения с героином. Какое-то время я продолжал нюхать, но в один день добрался до иглы. Было страшно, но обещанный эффект заявлялся куда круче и сильнее. И ведь не соврали. Свой первый укол помню до их пор: как волна жара растеклась по всему телу, обжигая позвоночник, останавливаясь на кончиках пальцев. Мне казалось, будто внутри взошло солнце — мышцы расслабились, и впервые за долгое время я почувствовал себя очень хорошо. Я смотрел на свою руку, на бледную кожу, на сетку вен, которые просвечивались в сгибе локтя. Правильно рассчитать дозу тогда было сложно, поэтому от введённого остатка меня накрыло так, что стошнило. Кто-то из парней ржал, показывая на меня пальцем, пока я лежал на полу, прижимаясь щекой к ковру, и улыбался. Это было больно и унизительно, но по телу расползалось такое приятное чувство, что я был готов расплакаться.       С того дня я больше никогда не нюхал. Игла буквально стала продолжением моей руки. Ширяться оказалось гораздо прикольнее, и не так уж важно чем. Чистый продукт или чем-то сбодяженный? Какая, собственно, разница, если человеческая функция скатывается лишь в бесконечный поиск новой дозы?       Немного слетел с темы. Тот героин, купленный у товарища, я спрятал между страниц книги Альбера Камю. У меня было подарочное издание в твёрдой обложке, которое я стащил из книжного магазина просто потому что захотел.       «Миф о Сизифе». Зип-пакетик уютно устроился на развороте, где последней фразой было легендарное: «Надо представить Сизифа счастливым». Забавный каламбур. Закладка для книги о смысле жизни. Ирония. Чёрный юмор я очень ценю и люблю.       Считаю важным упомянуть то, что с Камю у меня тоже особые отношения. Сам-то я не философ, какой из меня философ? Просто книжка очень удачно попалась под руку. В тот день во мне плескалась полторашка пива, за ухом скрывался косяк, скрученный на скорую руку. Так уж вышло, что я забрёл в книжный без какой-либо цели и неожиданно нашёл нечто большее. Значит, даже в абсурде можно найти оправдание.       Если кто-то не в курсе, то специально для вас поведаю. Сизиф катит камень в гору, камень срывается вниз, Сизиф спускается к подножию и снова катит его наверх. И так целую вечность, по кругу. В этом нет ни капли смысла. Вообще ничего нет, кроме самого действия, но при этом Камю пишет, что Сизиф счастлив. Почему? Потому что этот идиот принял бессмысленность своего труда и продолжал его. Так и в жизни: мы повторяем свои ошибки снова и снова. Мой камень — это героин. Моя гора — это зависимость. Я качу свой камень каждый день, и каждый день он срывается обратно. Абсурд же. Но, следуя логике Камю, я всё равно должен представить себя счастливым.       Вот только есть одна проблема: я несчастлив. Я устал. Устал катить этот камень. Устал просыпаться каждое утро и смотреть на себя в зеркало, видя бледную тень человека, которым когда-то был. Я устал от того, что моя жизнь — это бесконечный цикл, из которого нет выхода. И в одну бессонную ночь я вдруг подумал: а что, если выход всё-таки есть? Что, если Сизиф может просто... остановиться и перестать катить камень?       Но Камю я всё равно люблю. Спасибо мёртвому мужику за то, что дал моей деградации какую-то клёвую концепцию. Если смотреть на свою жизнь как на философский трактат, то она становится чуть менее невыносимой. Мне очень нравится эта параллель. Настолько, что я специально оставил пакетик в книге. Как уже говорил, я реально хочу умереть красиво: выпью матчу, выключу весь свет дома, сделаю последний укол, лягу на кровать, приобняв книгу, и улыбнусь, прежде чем усну навсегда.       Вторник всё ещё казался мне отличным днём для того, чтобы поставить точку.       Однако в понедельник всё пошло не по плану.

***

      В понедельник меня привезли в больницу в карете скорой помощи. Этого я точно не планировал — вышло случайно. И так случается часто. Ты думаешь, что держишь всё под контролем, потому что на опыте, свою дозу знаешь до миллиграмма. Принимая, ты учишься читать любой порошок по цвету и запаху, разбираться в том, что лучше использовать в качестве жгута, и помнишь, сколько кубиков отделяет тебя от нужного кайфа и сколько от смерти. Между этими циферками всегда есть тонкая грань, которую просто перейти.       Я тоже перешёл. Не по незнанию. Просто не фортануло.       В тот день меня угостил дружок одного моего знакомого, а ломало меня так, что я был готов на всё, лишь бы ширнуться. Тот чел сразу показался мне скользким типом. И ведь не зря. Как позже выяснилось, он разбавляет героин фентанилом, а сам даже не употребляет. Тогда разбираться было некогда: я развёл порошок, набрал свою порцию счастья в шприц, нашёл вену на сгибе и вмазался.       Поначалу всё было, как и обычно. Никаких странных ощущений. Я даже успел добраться до своего подъезда, попрощавшись с компанией, потому что собирался проваляться в постели до самого утра, но уже на лестничном пролёте понял, что уплываю. Не в том смысле, в котором хотел изначально. Перед глазами замигали пятна, дышать стало сложнее. Попытался вдохнуть, но не смог, лёгкие будто замерли. Сердце я слышал отчётливо, но его биение замедлялось, стуча с перебоями.       В тот момент мне стало пиздецки страшно. Где-то на периферии угасающего сознания мелькнула мысль о том, что вот и всё. Это мой конец. Но я не хотел так. Я планировал умереть красиво, во вторник, от отложенной вкусняшки, в комфорте и в тепле, но, походу, помру прямо в подъезде. Как же глупо. Как же тупо.       Последнее, что помню — жёлтый свет полуживой лампочки. Всё дальше — уже с чужих слов. Нашла меня Ынче, моя соседка по лестничной клетке. Когда-то она тоже употребляла, но как-то умудрилась слезть. Сейчас Ынче ходила на реабилитацию, восстановилась в универе и пыталась жить. Иногда по старой дружбе забегала проверить, не сдох ли я. Именно она и наткнулась на чудесную картину, возвращаясь домой после подработки: я валялся на бетонном полу с посиневшими губами и бледным лицом, скрюченный в позу эмбриона. Ынче, мой Ангел-хранитель, незамедлительно вызвала скорую. Неплохо, точнее, даже мастерски ориентируясь в сложившейся ситуации, делала мне искусственное дыхание. Рот в рот, прямо как в кино.       Скорая приехала через двенадцать минут. Между жизнью и смертью — не так уж много, если подумать.       Откачивали меня налоксоном. Дважды. Первый раз — прямо в подъезде. Молодой парень вколол мне его внутривенно. Через такое я уже как-то проходил, поэтому не в новинку. Когда налоксон наконец начинает действовать, кажется, будто ты выныриваешь из холодной темноты, как утопленник, которого резко выдёргивают на поверхность. После вдоха лёгкие расправляются, сердце ударяет по рёбрам, выбивая хрипы, и первое, что ты чувствуешь, — адскую боль во всём теле. Налоксон бросает тебя обратно в состояние ломки, швыряет в ледяную воду. Это что-то типа синдрома отмены.       Ещё я пытался драться с фельдшером. Вцепился в его куртку и орал что-то в стиле «дайте, блять, сдохнуть спокойно, уёбки!». Для этих ребят такое — дело привычное, так что меня ловко скрутили, привязали к носилкам, поставили капельницу и повезли. В карете я то проваливался в полузабытьё, то возвращался обратно. Налоксон действует примерно от тридцати минут до часа, эффект от героина держится дольше, и если доза большая, может понадобиться повторное введение. Мне как раз и понадобилось.       Второй раз кололи уже в приёмном покое. Помню смутно, обрывками: белый потолок, запах автоклава, флуоресцентная лампа, чьи-то руки, прижимающие меня к каталке. Потом меня прикатили в реанимацию. Снова капельницы, катетер в мочевой пузырь, потому что иначе никак, холодящие спину простыни и писк монитора, отсчитывающего сердцебиение.       Меня откачали. Я всё-таки выжил.       Когда я, к сожалению, открыл глаза, уже лёжа в палате в более-менее вменяемом состоянии и сознании, то увидел его.

***

      Сначала не понял, кто это такой. Как узнал минутой позже, стажёр, интерн, или как они там правильно называются? Это я разглядел по нашивке на кармане его халата. Звали его Пак Сонхун. Он выглядел слишком молодо для врача. Я лежал на своей койке и смотрел на него из-под полуопущенных век. Говорить не хотелось. Двигаться — тем более. После приёма налоксона и ломки тело превратилось в перемолотую массу, по которой несколько раз проехались катком, но мозг, несмотря ни на что, уже работал против воли и желания, анализируя всё вокруг.       Медсёстры, захаживающие в течение дня, смотрели на меня с брезгливостью. Все в курсе, что наркоманы — просто расходный материал. Кому вообще интересно возиться с тем, кто сам выбрал себе смерть? Лечащий врач смотрел устало, потому что видел сотни таких, как я, но этот странный парень смотрел иначе. Я долго думал, как же именно. Точно не с жалостью, не с отвращением, к которым я уже привык. Даже не с профессиональным интересом. Нет, он смотрел на меня так, будто сканировал.       Когда он подошёл ближе, разглядывая меня без стеснения, мне казалось, словно я под микроскопом.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он ровным голосом. В нём не было ни капли фальшивой заботы, никакого холода. Вообще ничего, и это было ещё страннее.       — Как кусок дерьма, — честно ответил я.       Врать во время ломки невозможно — организм слишком занят выживанием, чтобы ещё и вежливость изображать.       Сонхун просто кивнул, сделал пометку в планшете и ушёл. На следующий день он пришёл снова. И через день. И через два. Я думал, что он задаст все дежурные вопросы, заполнит графы своей таблички и исчезнет до следующего обхода, но он почему-то не уходил. Обычно во время дневной смены Сонхун был занят. У него была активная практика, постоянные встречи с пациентами, какие-то задания от куратора, но во время пересменки он заглядывал в палату, чтобы уточнить моё состояние.       В один день мы разговорились. Не знаю, как так вышло. Обычно я не особо общительный, особенно в ломку, но Сонхун, на удивление, не устраивал допрос и тактично молчал, когда я не хотел отвечать, и даже не читал нотации о вреде наркотиков. Как-то он сидел на соседней кровати, записывая что-то в большую тетрадку, пока меня выворачивало над тазиком. Даже в такой ситуации он ничего не сказал.       Сначала меня это жутко бесило. Я не просил компанию, я вообще ничего не просил, а просто хотел, чтобы меня оставили одного и дали дожить до того момента, когда я всё-таки смогу добраться до своего плана и осуществить его. Но Сонхун не спрашивал разрешения, а тусовался в моей палате сверх того, что обязан делать по методичке. Меня это напрягало.              — Почему героин?       Обычно спрашивают о том, почему начали употреблять — это стандартная врачебная формулировка, за которой не стоит ровно ничего, кроме пометки в выписном эпикризе, но Сонхун всегда задавал мне подобные вопросы, будто хотел понять по-настоящему, а не просто собрать данные для анализа.       — А почему ты выбрал медицину? — огрызнулся я.       — Потому что люди — это единственная загадка, которую я не могу разгадать, — ответил Сонхун, ни секунды не подумав.       Не знаю почему, но мне захотелось развить диалог. Возможно, потому что за окном уже стемнело, потому что меня крутило так, что было сложно терпеть. Говорить легче, чем просто молча терпеть очередной прилив боли.       — Потому что героин затыкает этот голос. Внутри, типа, живёт кто-то, кто меня ненавидит. Он постоянно говорит, что я ничтожество, что я всё просрал, что я никогда не выберусь. Героин его вырубает.       — Это называется «внутренний критик», — кивнул Сонхун, отложив учебник по клинической психологии, — у вас он усилен депрессивным расстройством и, вероятно, обсессивно-компульсивными паттернами. Вы знаете, что это лечится?       — Мне не нужна терапия.       — А что вам нужно?       Я помолчал какое-то время, прикидывая, как ответить, пока изо рта не вылетело непроизвольное, но вполне искреннее:       — Покой.       — Вы осознаёте, что застряли в цикле, но не разрываете его. Почему?       Я посмотрел на Сонхуна в замешательстве. В его голосе не было осуждения или попытки как-то унизить через собственное превосходство и состоятельность. Это почему-то подкупало. Неужели мне нужно так ничтожно мало, чтобы начать откровенничать?       — Потому что я уже не знаю, кто я без героина. Не помню, каким был до него. Может, я и был никем. Пустым и скучным никем.       — У пустоты тоже есть одно преимущество, — отложив книгу, заключил Сонхун, и посмотрел на меня. От его взгляда я почему-то даже немного смутился. — Её можно заполнить чем-то другим.       — Например?       — Не знаю. Пока не нашёл ответ.       После этого разговора я стал ждать его. Себе, конечно, признаваться не спешил, но ждал. Каждый раз, когда ломка настигала особенно сильно, когда мышцы выкручивало, а из глаз неконтролируемо текли слёзы, я с надеждой смотрел на дверь. Рано или поздно она открывалась, и Сонхун входил в мою палату.       Чем больше я узнавал его, тем меньше понимал. Это как собирать пазл, в котором половина деталей просто отсутствует, а те, что есть, никак не стыкуются друг с другом. Я точно знал, что ему двадцать пять, что он заканчивает престижный медицинский университет. Круглый отличник, умничка и будущий психиатр. Сначала я думал, что Сонхун выбрал специальность из благородных побуждений, но нет. Судя по всему, он хотел понять, как работает человеческое сознание.       В его жизни есть только учёба, книги и теперь я по какой-то непонятной мне причине. И это, пожалуй, всё, что мне известно о фактической стороне его существования. Всё остальное — лишь мои догадки.       Ещё Сонхун был очень симпатичным. Тёмные волосы, всегда аккуратно уложенные, высокие скулы, бледная кожа, пухлые губы, которые он всегда поджимал, когда думал, а думал о чём-то он постоянно. Красивые руки, это я заметил почти сразу, длинные пальцы, ухоженные ногти. Когда он щупал мой пульс в нашу первую встречу, его пальцы были очень холодными. Наверное, нарушенное кровообращение, ну, или он просто живой мертвец. Склоняюсь ко второму. Но самое привлекательное и страшное — его глаза. Карие, глубокие и абсолютно пустые. В них не было тепла и жизни. Говорил Сонхун не так много, но по делу, никаких слов-паразитов. Меня это раздражало и восхищало одновременно.       Но почему он возился со мной? Поначалу я думал, просто научный интерес. Перед ним буквально выживший экземпляр наркомана с суицидальными наклонностями, но пока сохранившимся интеллектом — это же редкость. Обычно те, кто доходят до ручки, уже мало что соображают, а я всё ещё мог поддержать беседу, процитировать каких-нибудь философов и даже пошутить про собственную смерть. Всё-таки я был вполне ценным экспонатом.       Потом я заметил кое-что ещё. Сонхун не общался ни с кем. Ни с однокурсниками, что тоже были тут на стажировке, их он успешно игнорировал. Ни с врачами, поручения которых он выполнял без вопросов. С другими пациентами говорил только по делу. Мне это показалось занятным, поэтому однажды я спросил прямо в лоб.       — Я просто не вижу смысла общаться ради общения, — ответил Сонхун, — люди довольно предсказуемы.       — А я? Я предсказуемый?       — Нет. Ты хочешь умереть, но всё равно продолжаешь дышать. Ненавидишь героин, но готов уколоться в любой момент, потому что иначе не можешь. Цитируешь Камю, но в Сизифа не веришь. Ты — какое-то ходячее противоречие.       Прозвучало слишком честно даже для кого-то вроде Сонхуна.       — И это тебя привлекает?       — Это меня интересует.

***

      Меня выписали через полторы недели. Детоксикация — это не полноценное лечение, а просто чистка организма. Она выводит токсины, снимает физическую ломку, стабилизирует давление, но голову, увы, не лечит.       В день выписки Сонхун пришёл попрощаться. Я уже собрал свои немногочисленные вещи, — джинсы, футболка, телефон с разбитым экраном, полупустая пачка сигарет, — когда его бледная фигура, облачённая в накрахмаленный халат, появилась в дверях палаты.       — Всё ещё планируешь умереть?       Я многозначительно помолчал. Врать не хотелось, он бы понял, поэтому я просто пожал плечами, не отвечая как-то определённо. Сонхун кивнул, не став давить и расспрашивать, просто принял к сведению, как и всегда. А когда я уже собирался уходить, он протянул мне сложенный в конверт лист бумаги.       — Если вдруг захочешь поговорить.              Я взял бумажку, развернул её и увидел номер телефона, написанный идеально каллиграфичным почерком. Не похоже, что это горячая линия для наркоманов или контакт какого-нибудь рехаба, в который я точно не планировал оформляться.       Сонхун. Оставил. Мне. Свой номер. Офигеть.       — Ты же понимаешь, что я позвоню, только если снова захочу сдохнуть?       — Понимаю, — кивнул он, легонько коснувшись моего плеча, по коже от этого касания пробежали мурашки, — тогда тем более звони.

***

      Я позвонил Сонхуну через три дня. Не потому, что хотел сдохнуть. Просто было... скучно и немного одиноко. За то время, что мы проводили вместе в больничке, я как-то привык к его молчаливому присутствию в своём ограниченном пространстве. Всё же героин и правда заглушал надоедливый голос, но в перерывах между дозами тишина становилась слишком громкой. Сидя на кровати в своей однушке, я смотрел в стену и думал: а что, если позвонить? Что я теряю?       Сонхун ответил после второго гудка.       — Алло.       — Привет. Это Рики. Ну, твой пациент.       Почему-то захотелось сделать акцент на этом слове.       — Помню. Как самочувствие?       — Жить буду, — от тупой шутки даже не хотелось хихикать, — но я снова начал.       На том конце трубки возникла пауза. Что ж, я ждал разочарованный вдох или фразу в духе «Как жаль, я думал, что ты сильнее», но Сонхун просто спросил:       — Проверенный дилер?       — Да вроде нормальный.       — Хорошо, — он сказал это так так, будто я сообщил ему, что перешёл на полезные органические продукты, а не на другой сорт героина, — соблюдаешь питьевой режим?       Я засмеялся.       — Ты серьёзно спрашиваешь меня об этом?       — Да. Ты знаешь, что обезвоживание усиливает симптомы абстиненции? Тебе нужно есть. Что ты ел сегодня?       Так и начался наш первый телефонный разговор, который длился целых сорок минут. За это время Сонхун успел выяснить, что я ничего не ел, что у меня трещит голова, что сегодня я выкурил полпачки сигарет и что идею о самоубийстве я никуда не задвинул. Об этом я случайно проболтался ему в больничке. До сих пор жалею. Тогда я сильно разговорился обо всём подряд, каким-то образом спизданул про Камю и про то, что планирую умереть с помощью небезызвестного золотого шприца. И сейчас снова напомнил об этом, но зачем не знаю. Может, хотел проверить его реакцию.       Чтобы знатно приахуеть.       — Пообещай, что позвонишь мне прежде, чем решишь попробовать.       Пиздец. Он реально говорит такие вещи???       — Зачем тебе это? — откашлявшись, я попытался звучать более безэмоционально, но выходило не очень правдоподобно. — Ты даже не мой лечащий врач.       — Просто, — Сонхун, к моему удивлению, запнулся. Впервые за всё время. — Ты мне интересен. Как человек.       Что ответить на это, я так и не придумал, поэтому просто подытожил кратким «ладно» и сбросил. А через день позвонил ему снова.

***

      Через две недели Сонхун впервые пришёл ко мне в гости. Без какой-либо договорённости и предупреждения. Он просто набрал мне вечером и сказал, что был по делам неподалёку от района, где я живу, и попросил скинуть мой адрес. Я скинул, почему нет? Минут через двадцать в дверь постучали. Я открыл и увидел его на пороге с пакетом из круглосуточного магазина за углом.       — Ты ведь точно не ел ничего, — пояснил Сонхун, по-хозяйски проходя внутрь и оглядываясь. — У тебя тут... уютно.       — У меня тут свалка, — поправил я, забирая пакет из его рук, и заглянул туда, обнаружив судочки с отварным рисом, три упаковки рамёна и что-то похожее на куриные ножки. Пахло обалденно. — Можешь не врать, не обижусь.       Раньше я особо не пускал кого-то к себе. Ну, разве что Ынче, ту самую соседку, которая спасла меня от тупейшей смерти. И я, честно говоря, до сих пор в шоке от этих странных отношений с Сонхуном. Подобного у меня никогда не было. Даже не знаю, как это назвать... дружба? Партнёрство? В моём лексиконе подходящего слова нет.       Все мои связи с людьми подчинялись одной логике: я даю — мне дают, такой вот взаимообмен. Это как рыночные отношения, условный бартер: компания в обмен на дозу, секс в обмен на несколько граммов, притворная нежность и ласка за деньги, которые позже спущу на героин. Я никогда не осуждал тех, кто пользовался моим положением и состоянием. Они просто брали то, что я предлагал, а я брал то, что предлагали они. Всё было честно.       Вот, например, Ынче. В весёлые времена мы даже сожительствовали, делили дозы, ломки, одну кровать и иногда трахались, чтобы сбросить напряжение. Это было удобно, потому что она не просила любви, а я не просил верности. Когда Ынче слезла с иглы, я даже не удивился. Знал, что она сильнее меня.       Ещё была Мока. Мы немного встречались, ещё до того, как я бросил универ. Она была миленькой и очень доброй. Верила, что может меня спасти, готовила мне еду, напоминала про то, что нужно поехать на пары, и всегда плакала, когда я заваливался к ней под утро угашенный в ноль. Наши отношения длились полгода. Когда Мока бросила меня, я наконец почувствовал облегчение, потому что она хотела слишком многого — она хотела, чтобы я стал нормальным. Но я не мог.       После Моки был Джеюн. Мы познакомились в клубе на Хондэ и переспали в ту же ночь. Встречались, — точнее, трахались без обязательств, — мы несколько месяцев, и всё это время будто соревновались, кто кого переиграет. Джеюн изменял мне, я изменял ему. Мы оба это знали и делали вид, что всё нормально. Секс у нас был ахуенный, жёсткий, насыщенный, но когда мы расстались, я больше ни разу о Джеюне не вспоминал.       На самом деле, секс никогда не был для меня просто удовольствием. Скорее, он был способом доказать самому себе, что я существую, что я живой, что кому-то нужно хотя бы моё тело, потому что до души и того, что ещё там есть внутри, никому дела нет.       С ориентацией я разобрался ещё в старшей школе, когда впервые засосался со своим одноклассником. К двадцати годам я уже твёрдо понимал, что пол значения не имеет. Имеет значение только то, насколько сильно ты хочешь человека. А я хотел многих и хотел часто.       Либидо у меня тогда было — мама не горюй. Вставало от чего угодно: от простого взгляда, от случайного касания, даже от горячей фантазии. Я мог трахаться часами и хотел ещё. Тогда это была наиболее важная потребность после еды и сна. Девушки, парни, сверху, снизу, раком, в миссионерской, на боку, на кровати, на полу, у стенки в туалете ночного клуба... я коллекционировал всё это, весь опыт, как марки.       С Сонхуном всё было вообще иначе, и меня это интриговало, а ещё пугало, но несмотря на непонятную кучу эмоций, я реально кайфовал. У нас даже появилась одна очень забавная традиция, совершенно случайно родившаяся в моменте, когда мы смотрели какой-то рандомный ужастик на моём еле живом ноутбуке. Его я стащил у одного знакомого, пока он накуренный обжимался с огромным плюшевым медведем, которого так и не подарил своей тогдашней подружке. Пропажу он, кстати, так и не заметил.       Мы валялись на моей кровати, поставив ноут ровно посередине, и смотрели фильм. Классика жанра: стрёмный маньяк с топором гонялся за полуголой блондинкой по тёмному лесу. Я такое смотреть любил, чтобы и поржать, и забить голову чем-то глупым, но Сонхуну, кажется, внатуре было интересно. Отвлёкшись от банки со шпротами, он задумчиво уставился в экран.       — Нарциссическое расстройство личности с садистическими наклонностями.       — Чего? — спросил я, захлёбывая суп из тарелки с лапшой.       — У маньяка. Видишь, как он наслаждается процессом? — Сонхун указал пальцем на ноутбук. — Ему нужно, чтобы жертва боялась и восхищалась им одновременно. По закону жанра, у него есть какая-то непроработанная детская травма.       Я перевёл взгляд с экрана на Сонхуна, потом обратно. Визжащая блондинка на экране споткнулась о корень и упала на землю.       — Ты сейчас серьёзно ставишь ему диагноз? — я аж отложил рисовый судочек в сторону, садясь поудобнее.       — Жажда убийства не исключает диагноза, — пожал плечами Сонхун, — а, скорее, его подтверждает.       Я заржал в голос. Маньяка нарцисса-садиста как раз убили, потому что орущая блондинка оказалась не промах и треснула его по башке удачно подвернувшимся под руку кирпичом.       Смотреть фильмы под клиническую диагностику от Пак Сонхуна было в разы смешнее, чем просто так. С того вечера это стало нашей маленькой традицией. Мы смотрели что-нибудь, а Сонхун комментировал, разбирая персонажей по полочкам.       Однажды я ткнул пальцем в какой-то первый попавшийся ромком. Главная героиня, очень пустая и плохо прописанная девушка, проверяла свой телефон каждые пять минут, потому что ждала звонок или сообщение от какого-то парня, который люто её динамил.       — Это сильная эмоциональная зависимость с элементами навязчивых состояний, — выдал Сонхун, жуя солёный арахис. — Она проверяет телефон раз в три минуты — это уже компульсивное поведение. Ей нужна терапия, а не отношения. Тем более, с кем-то вроде этого неприятного типа.       В другой вечер мы смотрели боевик, где антагонистом был обычный клишированный харизматичный злодей, который расстреливал всех подряд, особо не вникая.       — Психопатия на лицо, — кивнул Сонхун, даже не дожидаясь вопроса. Знал, что мне интересно. — Полное отсутствие эмпатии и чувство собственной значимости.       Но смешнее всего было, когда нам попался один старый мультик. Я хотел переключить на что-то более дельное, но Сонхун не позволил, откинув мою руку от тачпада.       — Подожди-ка. Это интересно.       Через десять минут просмотра он на полном серьёзе втирал мне, что у ослика есть явные признаки затяжной депрессии, что тигр — стопроцентный СДВГшник, поросёнок — тревожник, а кролик страдает ОКР.       — А у медведя что?       — Исходя от его фиксации на определённом объекте, потери контроля и желанию пробовать ещё и ещё, могу сделать вывод, что Винни-Пух — классический наркоман.       Я заржал так, что выплюнул газировку изо рта, едва не залив ноутбук. Сонхун, отодвинув его в сторону, посмотрел на меня с лёгким недоумением. Походу, не понимал, что сказал что-то смешное. От этого я захохотал ещё сильнее, до слёз, пока не закололо в боку.       В такие вечера, которые мы проводили вот так, вместе, занимаясь всякой ерундой или просто разговаривая, ломка отступала. Она не проходила совсем, гасилась где-то подальше, но становилась тише. Сонхун заглушал её лучше героина. Его голос, его присутствие, его красивое лицо, его запах — это был мой личный наркотик, и я подсаживался всё сильнее.

***

      На ноуте шло какое-то артхаусное кино, в которое я особо не вникал. Сонхуну просто хотелось посмотреть «что-то с более сложной психологической архитектурой персонажей». Пришёл он около восьми. К тому моменту я был чист уже больше суток. Двадцать восемь часов, если считать точно. Считал я, потому что организм сам по себе вёл таймер отсчёта до начала ломки независимо от моего желания. Мышцы уже начинали ныть, майка промокла от пота, хотя в квартире было прохладно. Я держался, но не из героизма, а просто ждал Сонхуна. С ним ломки переносились легче.       Пришедший в гости Сонхун выгрузил покупки (с пустыми руками никогда не приходил) на столик у дивана: бутылка газированной минералки, орешки, четыре бургера из Макдака и две стеклянные бутылки. Одну он протянул мне — тёмное нефильтрованное пиво, которое я обычно пил, вторую открыл для себя. Я глянул на этикетку и засмеялся.       — Безалкогольное? Ты будешь это пить?       — Я не пью алкоголь. Он снижает когнитивные способности.       — Сонхун-а, — я покачал головой, громко отхлёбывая свой напиток, — ты же знаешь, что безалкогольное пиво — это первый шаг к резиновой женщине?       После этих слов Сонхун замер. Его бутылка остановилась на полпути к губам. Я видел, как он усиленно обрабатывает эту фразу, анализируя её абсурдность и пытаясь найти логическую связь между двумя переменными. На его лице не отражалось ни одной эмоции, но я уже научился считывать малейшие изменения. Сонхун точно понял шутку. Просто не знал, как на неё отреагировать.       — Не переживай, резина меня не интересует, — ответил он наконец.       Я сделал ещё глоток, склонил голову. Вдруг во мне разгорелся нездоровый интерес.       — А женщины?       Пауза. Я думал, что Сонхун как-то по-умному отшутится или вообще переведёт тему, но он посмотрел на меня прямо и сказал, не дрогнув:       — Женщины меня тоже не интересуют.       И прежде чем я успел придумать какой-нибудь достойный ответ, Сонхун поставил свою бутылку на пол и забрался на мои колени, словно всегда тут сидел. Я замер. Рука с бутылкой зависла в воздухе.       Сонхун был лёгким. Конечно, он худой, одна кожа да кости, но его вес ощущался приятно. Я чувствовал тепло его тела через ткань водолазки, чувствовал, как приятно от него пахло дезодорантом и парфюмом.       — Ты чего? — не своим голосом спросил я.       Вместо ответа Сонхун наклонился и поцеловал меня.       А х у е т ь. Пиздец ёб твою мать!       Губы у Сонхуна были мягкими и немного суховатыми. Целовался он медленно, осторожно, будто изучал меня. Сначала — верхняя губа, потом — нижняя, потом его язык скользит в мой рот, и я забываю, как дышать. Его пальцы зарываются в короткие волосы на моём затылке, притягивая ближе. Я наконец отвечаю. Моя рука ложится на его талию, поднимается чуть выше, проходясь по рёбрам. Я притягиваю Сонхуна ближе, и он поддаётся.       Господи бля, как же он целуется... Кто его этому научил? У него же никого не было. Неужели читал какую-нибудь научную методичку «Практическое руководство первого поцелуя для мало эмоциональных чайников» или типа того? Впрочем, не так важно. Похуй.       Я чувствовал себя обдолбанным. Абсолютно обдолбанным, но я был чист уже больше суток, напомню. Ломка, которая ещё минуту назад выкручивала мне все суставы, отступила куда-то на задний план. Сейчас я полностью сконцентрировался на Сонхуне: на его губах, языке и пальцах.              Сонхун перебивал ломку. Заменял её собой.       Я чувствую, как он прижимается ближе, как его бёдра трутся о мои, ощущаю его стояк, его член, что уже окреп от нескольких поцелуев, но... у меня ничего не работает. Уже давно. Не помню насколько. Не хотя отрываюсь от его губ с влажным звуком.       — Слушай, — прочистив горло, говорю я, — ты это... ты же понимаешь, что у меня не стоит?       Сонхун в упор смотрит на меня, но в его взгляде нет ни удивления, ни разочарования, ни желания подколоть. Это странно.       — Я знаю.       — Знаешь?       — Конечно. Я читал твою медкарту, — кивает Сонхун, — у тебя опиат-индуцированный гипогонадизм. Длительное употребление любых опиатов подавляет выработку гонадотропин-рилизинг гормона гипоталамусом. Это ведёт к снижению лютеинизирующего гормона и, как следствие, тестостерона. Твой организм сейчас функционирует на уровне мужчины старше... сорока лет. И это ещё довольно оптимистичная оценка.       Я глупо моргнул, пытаясь осмыслить то, что он только что сказал.       — Учитываем и психогенный фактор, — продолжал свою лекцию Сонхун, — депрессия, тревожность, суицидальные тенденции — всё это подавляет либидо само по себе, никакие опиаты даже не нужны. Вероятность спонтанной эрекции в ответ на сексуальный стимул при таком раскладе обычно практически нулевая.       — И ты, — очнувшись, я ткнул пальцем ему в грудь, — ты, зная всё это, всё равно сел на мои колени и полез целоваться?       — Да.       Так просто и уверенно.       — Почему?       Сонхун замолчал, но я знал, что он просто подбирает правильную формулировку для своих мыслей. Он никогда не замолкает, уж точно не в такой ситуации.       — Мне не нужна твоя эрекция, — что? — Мне нужен ты.       Я заржал в голос, потому что это было самое глупейшее и самое прекрасное, что мне когда-либо говорили. Всю сознательную жизнь, ещё с подросткового возраста, секс был для меня валютой, а моё тело — инструментом. Если инструмент не работает, его обычно выбрасывают и заменяют на пригодный. Кому нужны сломанные вещи?       Походу, Сонхуну. Вот это заявочка.       А х у е т ь!!!       — Ты ебанутый, — заключил я, всё ещё смеясь.       — Возможно. Ты тоже.       Я улыбался как придурок, но был абсолютно трезв. Пару глотков пива не считаются. И Сонхун тоже не пил алкоголь. Тогда почему мне так... хорошо?       — Иди сюда, — прошептал я, притянув его обратно.       Сонхун снова поцеловал меня. На этот раз без такой резкости. Его влажные губы скользнули по моим, и я тут же ответил, наощупь поставив бутылку куда-то в сторону, теперь нормально обнимая его за талию.       Это было что-то новое, у меня такого никогда ещё не было. Я плыл без всякого героина и прочей дряни, пока его пальцы ласкали мою шею и плечи, забираясь под футболку, просто касаясь и не требуя ничего большего.       Это сложно. Героин — это просто. Укололся и нет проблем. Смерть — ещё проще, но жить для кого-то, кто смотрит на тебя и ничего не просит взамен, — ещё сложнее, чем слезть с иглы. Сложнее, чем поверить в себя.       Надо ли оно мне? Стоит ли пара минут этого невозможного блаженства долгим месяцам саморефлексии? Не привык думать настолько наперёд — наркоманы так не делают, потому что будущего для нас не существует. Но когда Сонхун так отчаянно прижимается своими губами к моим, я не хочу отстраняться. Сейчас я чувствую что-то такое, чего не испытывал с тех пор, как впервые взял в руки шприц.       Кажется, чувствую себя нужным. Не в сексуальном смысле, а в самом прямом. Может быть, стоит попытаться допустить мысль о том, что... возможно, стоит отложить вторник. Через несколько часов наступит среда. У меня ещё есть время подумать.       Пусть Сизиф продолжает катить свой дурацкий камень в гору и улыбаться новому дню.       Всё-таки абсурд становится терпимее, когда ты не один.       Целуя Сонхуна, я слабо улыбаюсь, прижавшись к нему ближе.       Наверное, вторник всё-таки подождёт.