Спорынья

Вся эта странная клочковатая пыль временами напоминала истлевшую набивку детских игрушек — что-то тёплое в ней оставалось, но вместе с тем печальное, уходящее… И знания только множили скорбь. То, что было снаружи, истлело, оказалось выжжено пламенем урагана, обнажив обуглившуюся сущность, что без защиты обращалась в прах. И лучше бы так оно и было, но эта странная пыль… Она взывала к жизни, она хотела жить, особенно за счёт других. Бельфегор оставлял за собой не только след крови, но и споры, когда крался на кухню за молоком. — А вы знаете, что любовь змей к молоку — миф? — будто бы невинно спрашивает Фран, материализуясь аккурат у холодильника. — Конечно. А вот отсутствие страха перед котами у мышей, заражённых Toxoplasma gondii, — научно доказанный факт. Однако, ведутся исследования и о природе влияния на людей, — и Бельфегор улыбается, как сытый кот, облизывая испачканные молоком губы. Почти наверняка он собирался выпить молоко с мёдом на сон грядущий, но непомерная жажда или, может, ещё более необъятная лень, вынудили его сразу приступить к поглощению напитка. Фран едва заметно хмурится. Есть в этих словах про изменение воли что-то… Нехорошее, заставляющее напрячься. Не потому, что ему вдруг становится жалко мышей, и уж тем более не потому, что Бельфегор в моменте напоминает избалованного домашнего кота. Нет, Фран не чувствует себя лабораторной мышью. Скорее кроликом, которого готовится поглотить удав. Наблюдение за миром — важная составляющая жизни любого иллюзиониста. Наблюдение же за незримым миром доступно существенно меньшему их числу. Человеческое воображение, в творчестве воспеваемое как безграничное, всё равно не может представить себе ни тайное устройство пересечения вселенных, ни исчезающие цвета воспоминаний, ни даже червей, живущих под кожей мира. Фран читает ту самую книгу Джулианы Завистовски, якобы надиктованную насекомыми. Когда он был младше, история казалась страшной и мерзкой, но сейчас, спустя годы и прожитый опыт, она становилась ещё и реалистичной. — Есть основания полагать, что это не только описание тех самых Червей, — Бельфегор делает многозначительную паузу, ожидая проявления всепоглощающего внимания к своей совершенно нескромной персоне. — Что же заставляет вас буквально рыспыляться своими познаниями, Коронованная Плесень? — насмешки в голосе Франа куда меньше, чем любопытства, но больше, чем реального яда. Лягушки в принципе не могут похвастаться умением плевать отравляющими веществами, а облизывать своего оппонента лучше добрым словом, чем липким делом. — Иначе превратишь всё в болото своих глупости и невежества, — шипит принц и порывается уйти, но желание блеснуть уж слишком специфической эрудицией пригвождает его к месту не хуже лени. — У людей достаточно заболеваний, вызываемых паразитами, в том числе подкожными. И возбудители варьируются от почти незримых и по сути внешних Demodex folliculorum до чуть более заметных Schistosoma, сокрытых внутри Ascaris lumbricoides или Opisthorchis felineus, и до более любопытных Calliphoridae или же Ancylostoma, заметных непосредственно под кожей носителя при определённом пути заражения. В любом случае, во времена написания книги любое извлечение скопления подобных паразитов могло закончиться печально, а способы защиты лишь усугубляли и без того плачевное положение. — То есть вы полагаете, что это на самом деле учебник паразитологии, из которого выморены не оккультные тайны, а занудная классификация? — Фран не звучит убеждённым в этой откровенной лжи, но что-то в словах Бельфегора его настораживает. Может их подозрительная разумность — в конце концов далеко не все оккультные книги были именно оккультными, иной раз объясняя через призму непостижимого вполне заурядные вещи. — Почему оно не может быть и тем и другим? В конце концов у всего есть изнанка, особенно у людей, — веер стилетов раскрывается и закрывается, на мгновение отвлекая внимание. Этого достаточно, чтобы скрыться от неудобных расспросов. В конце концов принц любит вкинуть что-нибудь эдакое, но не любит доводить дело до конца и ленится списать это даже на лень. Но Фран надолго остаётся в глубокой задумчивости. Ведь если у всего есть изнанка, то есть и способы явить её наружу? И что станет изнанкой после, когда это всё же произойдёт? Бельфегор никому не говорит, принцем какой страны себя считает, никому не показывает явно нечеловеческие глаза, но всё же обнажает слишком острые зубы с выделяющимися клыками. И нет, он совсем не похож на тех, кто мог населять Шато Равелин. Фран продолжает свои наблюдения за неуёмной жаждой, касающейся молока и крови, за острием грани и тускнеющим сиянием диадемы, за проблесками знаний в полном хаосе безумия, и ловит извилистые полоски кофты, что вьются змеями по пыльным дорогам. Пыль везде, и правильнее называть её именно спорами, но Фран начинает путаться в собственных показаниях. Помимо нездоровой тяги совать королевский нос куда не следует у Бельфегора есть и определённые разумность и рассудительность, приходящие не только с опытом, но и с многолетним изучением оккультных трудов. Или же со смирением от того, что некоторые вещи несмотря на все старания познанию просто не поддаются, потому что человеческий мозг это никакой не франжиклав. Выяснить природу так и не открывшихся тайн не получается — по подсчётам Франа на изучение библиотеки Бельфегора уйдёт порядка десятка лет жизни. А на понимание может и вечности не хватить. У Джулианы Завистовски есть не только книга о змеях, что суть не змеи, но и запись… Некоего интервью. Фран находит неиронично забавным то, как эти разговоры похожи на общение с Бельфегором. Вот только Фран не может сказать, кто же из них интервьюер на самом деле, ведь, с одной стороны, это Бельфегор издаёт шипящий смех уходя от вопросов, а с другой стороны… Когда дело касается интерпретации чего-либо, Фран может только глотать пыль с невнятными звуками. Но он слушает запись снова и снова, вчитываясь в её перевод, как и обычно написанный фиолетовыми чернилами. Та сущность подразумевает одно, но Завистовски понимает в конце совершенно иное… Минк, подобно Китлинг Райп, устремляется за добычей. Бельфегор никуда не спешит — при всей импульсивности это ему совершенно не свойственно вне боевого куража. Он ступает почти вальяжно, будто бы знает каждый шаг противника. Тоже своего рода сильная иллюзия — демонстрировать столь явную самоуверенность, что за стадией нежелания её принять приходит смирение. И Франа оно обжигает куда больнее пламени урагана, что кажется тёплым и ласковым огоньком. Мир вокруг пылает, чтобы обновиться. Огонь не только уничтожает, но и преображает. — Ты знаешь, что есть грибы-пирофиты? — неожиданно спрашивает Бельфегор. — Вы проголодались и хотите нажарить грибов? — Фран едва заметно фыркает — дым щекочет нос. — Первыми проснутся Morchella и долгое время будут господствовать, — будто не замечая говорит принц. — Все мы знаем, какие грибы вырастают первыми там, где вы поработали, — отмахивается Фран и уходит вперёд. Там зарево огня, там будущее ведьмино кольцо крапчатых грибов, а не сморчков. — Это будет чрез пару лет, и ещё позже здесь появятся Betula pendula как основа леса, ведь даже на Этне растут Betula aetniensis, — продолжает Бельфегор, и вместе с тем подводит к концу. Фран думает, что, может, на этом месте действительно вырастут сморчки, но сам он их уже никогда не увидит, и тем более он не встретит никаких берёз, и жар этот не от вулкана Этна. В конце концов он сам лишь мотылёк, летящий в губительный для него огонь. Фран заглядывает в свою изнанку, но и там эта клочковатая пыль. Он набит ею, как детская игрушка, и сейчас она просыпается наружу. Неметафорично он её стряхивает, прежде чем пуститься в танец. За закрытыми глазами мелькает огонь, но жар его сменяется теплом истлевшей растительности, и вскоре сквозь черноту проступает лес. Сначала светлый и робкий, но вскоре погружающий мир во мрак. Под пологом хранится множество тайн, и некоторые из них выжжены. Но в этом лесу не растут никакие крапчатые грибы, и Фран не уверен, понимает ли Мшанка на самом деле, что такое сморчок. Есть ли глаза у этих деревьев потому, что они жаждали видеть, или потому, что они берёзы. И, может, настоящим берёзам когда-то выкололи глаза за то, что они стали свидетелями тайн Часов, о которых знать никому не следует. Ещё, может, корни леса — те же змеи, что ищут себе хозяев, и любят не молоко, а кровь. Погружаясь всё глубже в мысли, Фран сбивается с ритма, спотыкается. Его падение — взмах пегих крыльев над могилой. Неизбежность сглаживается лишь тем, как ужасающе прекрасен миг, отделяющий от столкновения с реальностью. Осваивая новые па, меняя облики и углубляясь туда, куда не следует, Фран чувствует, как душа просится в пляс, но тело знает, что плясать ему предстоит над могилой. Мотылёк, не наколотый на булавку, но бросающийся к открытому огню. Изнанка изнанки, теряющая суть с каждым мигом. Клочковатая пыль, отдалённо напоминающая тёплые объятья сырой земли. Раз за разом прокручивая воспоминания и запись интервью, Фран открывает всё новые книги. Часть из них и правда вовсе не о том, о чём хотят думать пытливые умы в поисках тайного мира — они написаны с той самой изнанки, где как раз зримое — нечто, что не может представить безграничное в творческих описаниях воображение. Вместе с этим осознанием приходит некое смирение. Пожалуй, не вещи непознаваемы, а для познания их всего лишь недостаточно времени. Знание, увы, не сморчок, явивший себя на пепелище, и даже не личинка мухи, зародившаяся под кожей. И сам Фран — не внутренняя пустота с чужеродным содержимым, что рвётся наружу. — Снова пляска святого Вита? — шипяще смеётся Бельфегор, проскальзывая в собственную комнату, грациозно маневрируя меж разбросанных вещей от одежды до оружия. И Фран вдруг замирает, широко раскрывая глаза. Осекается в следующем шаге, и его крылья опускаются как крышка гроба. Он балансирует над могилой в воображении, но над разбросанными вещами — в его изнанке, почему-то названной реальностью. Бельфегор не спешит со своими ремарками и просто смотрит. За чёлкой не видно, но, может, его взгляд даже слегка виноватый. Диадема почти не блестит, и споры заменяют ему плащ — тёплые и обволакивающие объятия смерти, что жаждет жизни. — Спорынья? — выдавливает из себя Фран с трудом, будто его лёгкие и трахея тоже забиты пылью. Он так и балансирует на одной ноге — одна твёрдо стоит на полу, а другая совсем лишена опоры. Или же одна нога здесь, а другая — там, в могиле. — Claviceps purpurea может вызывать эрготизм, согласно историческим описаниям иногда называемый пляской Вита. Интересно и то, что сама по себе пляска святого Вита — поклонение во имя выздоровления, но со временем понятия переплелись и почти слились воедино. Танцевальная чума, тарантеллизм — всё это своего рода предсмертная агония былого времени. В то же время именно пляска святого Вита — нет. Эта неожиданно развёрнутая информация вынуждает Франа поставить и вторую ногу на пол. Полоски с кофты вьются змеями в молоке, пока он обдумывает услышанное. Стал ли он танцевать и менять покровы уже после? И хочет ли он таким образом снять с себя то, чем пропитан весь особняк и самые глубины души? Танцует ли он в агонии чужого влияния, или же чтобы жить? Спорам не нужно много времени. Даже смотреть на таких людей смертельно опасно. Фран знает, что он обречён. Но, повинуясь инстинкту, он вновь расправляет крылья. Вся комната становится могилой, лишь постель на этот раз остаётся прежней, и смотрится она несуразным надгробием, укутанным в фиолетовый шёлк. Внутри неё всё та же клочковатая пыль. Она внутри всего, и совсем скоро будет снаружи. Но до этого момента Фран будет танцевать так, как будто от этого зависит его жизнь, мотыльком устремившаяся в огонь, как он устремляется в объятья. Они оба там будут.