Леопардовое сердце

            «— Что ж, решай сам, — сказал Эфиоп. — Мне бы не хотелось охотиться без тебя, но если тебе непременно надо бросаться в глаза, как подсолнух на фоне потемневшего забора, придется с тобой распрощаться.             — Хорошо, я выбираю пятна, — сдался Леопард. — Только пусть они не будут очень большими. На Жирафа я тоже не хочу быть похожим.             — Я нарисую тебе пятнышки кончиками пальцев, — пообещал Эфиоп. — На моей коже осталось еще много черной краски. Сейчас увидишь!             И Эфиоп сложил пальцы в щепоть (на его новой коже и вправду осталось еще много черной краски) и начал прикасаться к Леопарду. И везде, где пять пальцев дотрагивались до шкуры, оставалось пять маленьких, тесно расположенных черных отметин. Такие отметины ты можешь увидеть на шкуре любого леопарда, Мое Солнышко. Иногда пальцы соскальзывали, и отпечатки получались слегка смазанными; но если сейчас внимательно присмотреться к леопарду, станет ясно, что отметины на его шкуре состоят из пяти пятнышек, оставленных пятью толстыми черными кончиками пальцев.             — Вот теперь ты писаный красавец! — сказал Эфиоп. — Ты можешь лежать на голой земле и выглядеть как куча гальки. Ты можешь лежать на голых камнях и выглядеть как пестрый валун. Ты можешь лежать на ветке и выглядеть как солнечный свет, пробившийся сквозь листву, а можешь разлечься прямо посередине дорожки, и никто тебя не увидит. Думай об этом и радостно мурлыкай!             — Но если я такой потрясающий, почему ты тоже не стал пятнистым? — спросил Леопард.             — О, эфиопу больше всего к лицу просто черный, — сказал Эфиоп. — А теперь пошли посмотрим, сможем ли мы поквитаться с мистером Раз-Два-Три-И-Где-Ваш-Завтрак!             И они отправились охотиться и жили долго и счастливо, Мое Солнышко.             Вот и конец этой сказки.             Время от времени ты будешь слышать от взрослых: «Разве может эфиоп сменить кожу, а леопард — пятна?» Но даже взрослые вряд ли все время повторяли бы такие глупости, если бы Леопард и Эфиоп уже не сделали такое однажды. Но больше они никогда не будут меняться, Мое Солнышко. Они и так вполне довольны собой».             Редьярд Джозеф Киплинг для своей дочери Эффи             книга «Сказки и легенды»       Раннее-раннее сеульское утро. Ещё темно, солнце только всходит, а Чонгук уже торчит на кухне.       Он уже, конечно, готов. Чемодан собран, стоит и ждёт его на входе. Такой чёрный, что на фоне чёрного пола и чёрных стен в чёрном-чёрном доме он совсем и не заметен.       Зная о раннем выезде, чонгукова внутренняя зодиакальная дева укомплектовала всё заранее, причём не только своё. Второй чемодан, ни разу не чёрный, стоял рядом вполоборота и наполовину застёгнутый, в ожидании, когда хозяин проснётся и проведёт финальную проверку — уезжать им в этот раз надолго.       Чонгук варит кофе. Мелет зёрна, втягивает сладковатый банановый привкус (да, почти тридцатилетние мужики имеют право не пить чёрный-чёрный кофе, а могут побаловать себя хорошими зёрнами, но с лёгким банановым ароматом). Сверху кофе оставляет тоненькую полоску, чтобы капнуть молока для цвета и сладости вкуса.       Рядом с чёрной-чёрной кружкой на деревянную столешницу ставит вторую. Бежевую в чёрные пятна. Леопард… Тэхёна на этом «леопарде» просто снесло. Чехлы для телефонов, брюки, рубашки, куртки, платки и даже…       Сонное лохматое нечто шлёпает по кухне босыми ногами, не открывая глаз, и кладёт подбородок на твёрдое плечо Чонгука. Они практически одного роста, поэтому тело тянется не вверх, а расслабляется вокруг второго человека.       — Пахнет кофе. Этим твоим ужасным химозным кофе.       — Я уже делаю тебе чай, подожди пару минут.       Одна рука Тэхёна ложится на плечо, вторая ползёт вокруг впалого упругого живота, не то почёсывая, не то поглаживая, и резво опускается вниз, в попытке занырнуть внутрь домашних спортивных штанов, но готовый к этому Чонгук ловит юркие пальцы на лету.       — Нееет, Тэхён, ты прекрасно знаешь, что нам выходить через полчаса, а ты ещё даже в чемодан не всё сложил.       — Ну, Чонгуууук — канючит тот, теперь обеими руками обнимая за талию и носом втираясь куда-то в область шеи. Пахнет там свежестью кожи, чуть-чуть чем-то травянистым и мужчиной. Его мужчиной.       Хочется не то укусить и застыть в таком положении, не то цапнуть и отпустить, наблюдая, как на коже формируется след, но сегодня им вылетать в тур, и их обоих просто прибьют за видимые следы на теле. Ещё перед первым концертом они прослушали подробный инструктаж от менеджеров — что можно и что нельзя. Так вот, оставлять следы на видимом месте — нельзя категорически.       Чонгук разворачивается, прислонившись спиной к столешнице, и окольцовывает руками сладко пахнущее тело. Оно горячее со сна, чуть липкое, нерасторопное и невероятно нежное. Это тело хочется взять на руки и вернуть в кровать, завернуть в одеяло, выключить свет и накрыть сверху собой, никуда не отпуская часов двадцать, пока оно само не начнёт громко и шумно дышать, упираться ногами и проситься на свободу. Но у них всего полчаса, ведь Чонгук и так пожалел Тэ и не стал поднимать его по своему будильнику.       — Давай, пей свой чай, иди в душ и поменяй уже свои пятнистые трусы на что-то другое!       — Мяу! — Тэхён выворачивается из тёплых рук. Глаза сонные, еле раскрытые, в уголках спрятались белые следы, видимо, тот ещё совсем глаз не продрал и сразу пришёл обниматься на кухню. Волосы встревожены в естественном беспорядке, на лице ни грамма тонального крема.       Он отходит на пару шагов, садится на стул, подворачивая под себя одну ногу, голову тут же пристраивая на колене. Правая рука с парочкой золотистых браслетов ложится на деревянную столешницу, пальцы раздвигаются, образуя лапу, и Тэхён тянет их на себя с нажимом, чтобы чёткий скрежет проехал по их ушам. — Кошки, особенно пятнистые, опасные животные и вообще хищники! Не то, что вы… чёрное в чёрном и на чёрном.       Чонгук смеётся и ставит кружку рядом с ним, а сам с удовольствием сёрпает из своей. Сливочно-банановый вкус растекается по рецепторам и греет горло, кофеин чуть ли не сразу бьёт по мозгам, придавая бодрости.       — Мне казалось, что мода на леопарда уже прошла. А чёрное — незыблемо вечное! Чёрное — это классика. Как чёрный фрак или «чёрное маленькое платье от Коко Шанель», тебе ли не знать? — он поднимает палец в попытке утвердиться, но за этот же палец его и кусают. Опасно, но нежно.       Они столько лет вместе, что давно знают грани и болевые точки каждого. Кому больно, а кому нет. Кому что можно, а кому нет.       — Чтоб ты понимал в моде, — шепчет Тэхён, отпивая чай и поглаживая ладонями пятнышки на кружке. Ёмкость горячая, и это задевает, отвлекая ото сна. — Леопард — это цикличность. Он то на грани пошлости, то на витке первобытной анималистики, то отменён, то снова на пике для тех, кто не боится выделяться. А чёрный… Ну он чёрный. Ходишь в своих… — он осекается, успевая заметить, как Чонгук склонил голову, а глаза его сузились в ожидании продолжения.       — В своих?       — Модных чёрных одеждах, — заканчивает Тэхён невинно. — Хотя, я тебе такой бомбер нашёл. Тебе очень пойдёт.       — Если он в леопарда, то нет, — бескомпромиссно. Мужчина-скала.       — А если…       — В синего леопарда тоже нет.       — Чонгук, — канючит, но в голосе слышатся нотки веселья. — Ты что, отвергаешь моё леопардовое сердце?       — Повтори?       Кофе идёт носом, хотя за столько лет можно было и привыкнуть. Ведь это Тэхён может завязать куртку на голове во время лайва. Это Тэхён может выложить видео с салфеткой, останавливающей кровь, из самолёта, где он сидит у Чонгука на коленях. Это Тэхён может сверкать пятками из номера французского отеля, это Тэхён может искать самую лучшую палку во французском парке при толпе репортёров. И это Тэхён может во время записи важного интервью засунуть в нос салфетку… Давно пора бы привыкнуть и не удивляться, но он всё ещё поражает.       — Ну смотри, — тем временем продолжает тот. — Ты весь такой в чёрном, я весь такой модный и светлый. Леопардовое сердце — оно какое? Светлый фон и на нём черные пятна. Это ты влюбил меня в себя и оставил следы на моем бедном светлом сердечке. Теперь у меня пятна! Теперь у меня леопард в душе, понимаешь?       Невероятно проникновенный спич. Почти слеза, и не важно, что глаза сухие и искрят смешинками. Экспрессия! Ким Тэхён!       Чонгук смотрел на этого дурика, который уже явно проснулся, почти допил чай, уже что-то придумал, а сам всё так и сидел в трусах в пятнышки. Леопардовые, что б его…       — Мне очень жаль, Тэхён, что тебе так не повезло с мужем, который не ценит твою стильную и творческую натуру. Зато он дал тебе поспать лишних полчаса, сделал чай и сейчас пойдёт проверять твой чемодан, пока ты идёшь в душ.       Взгляд Тэхёна меняется: из провокационно-жалостливого он становится глубоким нежным.       — Ты мне идеально подходишь. Вот именно такой — терпеливый и ужасно красивый. Даже когда пахнешь химозным своим бананом. — Он тянется через весь стол и целует уже ожидавшие его, влажные от кофе губы. Неважно, что зубы он ещё не чистил. После стольких лет все эти мелкие детали отходят на второй план, остаётся только желание прикасаться, трогать, впиваться, хочется вплавиться в своего человека и застыть в тесном симбиозе, чтобы никто не мог их разлучить.       Чтобы они стали тем самым сердцем с пятнами — леопардовым — идеальным сочетанием светлого и тёмного. И никаким образом эти пятна с этого сердца уже не стереть.       Поцелуев мало. Тэхён сползает со стула и, быстро огибая его, устраивается у Чонгука на коленях. Пальцы вжимаются в жёсткую спину, язык теряется в чужом рту, словно пару часов назад они не валяли друг друга по кровати, а потом, разморённые быстрым сексом, уснули, чтобы ранним утром отправиться в тур.       Хочется большего. Хочется или взять, или дать. Или дать, или взять. А может — и то, и другое.       Хочется дышать Чонгуком, входить в него, сжимая тонкую талию и понимать, как сводит с ума — видеть его таким расслабленным под собой. Или же задыхаться, когда Чонгук внутри, когда одна его рука соединена с рукой Тэхёна в замок, а вторая лежит на сердце, иногда задевая чуть шершавыми пальцами напряженный и ранее зацелованный сосок.       Тэхён понимает, что ему хочется всего с Чонгуком. Каждый раз он готов брать и отдаваться.       Но Чонгук, эта мелкая противная любимая дева, отстраняется его от себя, практически отрывает губы от его рта и смотрит.       Глаза чернее ночи, и в них такие демоны, которых Тэхёну нравится выпускать.       Но не сейчас, Чонгук прав. Времени слишком мало, а они так много сделали для этого тура, чтобы позволить себе опоздать на самолёт.       Тэхён с сожалением встаёт, чуть отряхивается, отчего трусы в пятнышко, ранее втиснутые между ягодиц чьими-то наглыми руками, выпрямляются и перестают обтягивать. Между прочим, любимые трусы Тэхёна! Раз так, то он возьмёт их в Америку, и Чонгук ещё пожалеет, что поднял эту тему.       Но это всё после душа, на который осталось уже всего пятнадцать минут, а ведь так хочется спать.       Зевая, Тэхён уходит в ванную. Чонгук проверяет чемоданы и в положенное время уже стоит у лифта для спуска на парковку.       В аэропорту Чонгук, взбодрившийся кофе, даже попытается поддержать мелких «CORTIS», изобразив пару элементов из их хореографии.       Тэхён же не улыбнётся, проскочит мимо камер, сонно кивая и ожидая момента, когда сможет положить голову на родное плечо.

***

      — Тэхён-а, скажи ррррр, — Чонгук пытается не улыбаться ртом, но лучики, что рождаются у самых уголков раскосых глаз, не скрывают весёлого настроя.       Тэхён, который сидит в почти космическом сидении супер-мега-крутого бизнес-класса, как-то слишком по-кошачьи щурится.       — Тебе «ррррр», от которого у тебя мурашки побегут и ты начнёшь меня уговаривать вместе пойти в туалетную кабинку или «рррр», после которого ты растечёшься в умилении и назовёшь меня своим тигрёнком?       — Тигрёнком тебя зовут Арми, а я помню, какой принт у твоих трусов под этими штанами, — Чонгук говорит это так, как будто знание цвета нижнего белья Ким Тэхёна — его личное достижение.       Хотя, это действительно так.       — Ну ладно, Гу. Ррррррр, — длинно и низко вибрирует тэхёнов голос, и на загривке Чонгука рождается табун неконтролируемых маленьких мурашек, что стремятся вниз и заставляют пальцы в массивных чёрных кроссовках поджиматься.       — Ух, — резюмирует Чонгук, — настоящий леопард. У меня для тебя подарок.       Он лезет в рюкзак и долго копается в его недрах, немного психует, потому что не может сразу выудить искомое. А когда обнаруживает, начинает улыбаться той самой кроличьей улыбкой, в которой утонул Тэхён в две тысячи двенадцатом и так по сей день и не может выплыть.       Swim, swim       I just wanna dive, I just wanna dive и вотэтовотвсё, да…       Он вынимает из бездонного рюкзака (Гермиона в «Дарах смерти» со своей сумкой и чарами невидимого расширения нервно курит в сторонке) небольшой мешочек. С видом полнейшего удовольствия и предвкушения передаёт его своему мужу.       — Что это? — Тэхён берёт мешочек и развязывает белую хлопковую ленту, которой тот перевязан.       — Открывай! — улыбкой Чон Чонгука можно осветить небольшой район Сеула. Или большой. Можно запитать Lotte World Tower!       Тэхён открывает тканевую упаковку и вытаскивает из неё пару носков. Но это не простые носки. Это носки в виде леопардовых лап! Конечно, пятнистые, рыже-коричневые, но и имитирующие кошачьи пальцы с коготками, а на стопе — розовые подушечки. Детализированные и очень качественно реализованные. Милота нереальная. Детский сад, да… Но Тэхёну так это нравится!       Чонгук видит, как уголки губ тянутся в стороны, разъезжаются шире и образуют тот самый необыкновенный, самый любимый прямоугольник, в котором он утонул в две тысячи двенадцатом и так по сей день и не может выплыть.       Swim, swim       I could spend a lifetime watching you, да.       — Спасибо, Гу! — Тэхён, миллиардер, плейбой, филантроп и просто самый красивый мужчина на планете, сияет неразбавленным восторгом. От носков с принтом леопардовых лапок.       Чонгук ничего не отвечает. У него почти грудь колесом от того, что его мужчина доволен подарком. Да, можно подарить шмотку от Dior, можно купить ювелирку за много миллионов вон, можно даже сделать какой-то эксклюзив на заказ. А вот попробовать удивить того, кто может купить себе всё, дурацкими носками — поди попробуй!       По-детски? Да, наверное. Но разве это плохо, когда в почти тридцать лет Чонгук умеет улыбаться так, как делал это в две тысячи двенадцатом, обнажая чуть крупноватые передние зубы и сверкая чёрными бусинами, в которых плещется любовь и искренний восторг?       Тэхён скидывает нелюбимую обувь (для него обувь в целом — самый нелюбимый элемент одежды), белые носки Celine, и надевает те, что ему вручил муж, смешно натягивая пятна на свои изящные стопы. И думает о том, что не хочет, чтобы этот парень когда-нибудь менялся. Ни за что, неа! Пусть всегда сохранит в себе этого внутреннего ребёнка, в котором он утонул четырнадцать лет назад.       Swim, swim       This is how it all begins.       А через пятнадцать минут Тэхён подумает о том, какой идеальный у него муж, ведь на него можно закинуть ноги, чтобы массаж расслабляющий сделали; сесть на колени, притеревшись к похудевшей, но абсолютно твёрдой груди, и сказать, что соскучился, а потому они будут смотреть выбранный им сериал, а не то, что Чонгук хотел посмотреть раньше.