Der Abgrund ruft zum Abgrund

      Густав Ашенбах ведёт Тадзио к алтарю. Медленно и степенно, позволяя себе насладиться каждым мгновением в этом зачумлённом городе, а юному Тадеушу — прочувствовать ускользающие от него последние мгновения свободы.       Кроме них и священника, в церкви больше никого нет, только где-то под крышей воет ветер, заменяющий им традиционный мендельсоновский марш. Ашенбаху хочется смеяться в голос: ничего традиционного здесь нет и в помине. Он, молодящийся старик, ведёт под венец мальчишку, заключённого его силами в тугое белое платье. Лицо Тадзио покрыто кружевной фатой, и выражения его глаз не видно никому, даже, Ашенбах уверен, самому господу богу.       Спина у прекрасного Тадзио прямая, как стрела, но сам он — воплощение гибкости Кипариса, возлюбленного Дионисом. Точёная стать, недопустимая до этого мгновения, выученная не им, но его сёстрами под строгим материнским взором; искусно подделанная женственность; шёлковые и кружевные чулки там, где ещё совсем недавно были голые мальчишеские коленки и шорты плавательного костюма.       Семьи Тадзио нет. Ни в церкви, ни даже в самой Венеции: Ашенбах дал им денег, чтобы те успели выбраться из заражённого города. Дал денег, но взамен потребовал то единственное, что ещё имело смысл в этом отравленном смертью мире — прекрасного Тадеуша. Навсегда. Насовсем. Себе.       Строгая мать плакала и падала на колени, умоляя изменить своё решение и взять хотя бы одну из её дочерей, оставив ей её последнюю радость — юного сына и наследника, но Ашенбах был непреклонен. И она сдалась. Забрала протянутые купюры, собрала вещи и уехала с дочерьми прочь.       Тадзио не пошёл их провожать — остался у моря, в гордом одиночестве наблюдая за волнами. Никого из его товарищей уже не осталось, все сбежали, как крысы с корабля.       Ашебах, наблюдающий за ним со своего балкона, чувствовал скорую победу. И трясущиеся от возбуждения и радости руки — скоро Тадеуш, его Тадзио, воплощение красоты и юности, окажется в его руках. На веки вечные.       Ашенбах ведёт свою прекрасную невесту к алтарю, чувствуя, как тонкие пальцы в шёлковых перчатках крепко сжимают его локоть. Они оба чеканят шаг так, словно идут на плаху, хотя, по факту, так и есть. У Густава Ашенбаха вот-вот погибнет его старая, бессмысленная жизнь. У Тадзио скоро умрёт жизнь ещё не начавшаяся.       Священник перед ними бубнит себе под нос молитву, не обращая внимания ни на них, ни на то, как всё это выглядит. Храм всё больше напоминает собой не божий дом, а нотариальную контору для заключения сделки с дьяволом, и Ашенбах больше не может держать на лице строгую, почтительную маску. Одержимость, настигнувшая его в дьяволоподобной окрыляющей Венеции, проступает масляными пятнами на напудренных щеках, и Густав Ашенбах чувствует, как с него парафином стекают годы. Ещё немного, и он обратится тем юношей, кем был тридцать лет назад, таким же юным и таким же прекрасным, как Тадзио, и они составят по-настоящему прекрасную пару.       Плевать, что скажет общество. Он, великий и непревзойдённый писатель Густав Ашенбах, сможет скрыть от мира тот факт, что его обожаемый Тадзио на самом деле юноша, обряженный его руками в прекрасную деву. Ашенбаха выжигает изнутри осознание, что он творит, приведя прекрасного юного бога в храм бога старого и требуя у того его с юным Гиацинтом повязать лентами брака.       Ашенбах улыбается всё безумнее, но священник на него не смотрит, а Тадзио спрятан под фатой. Никто не узнает, что творится на душе у старого сумасшедшего Густава Ашенбаха.       О, как бы ему хотелось сорвать все покровы прямо сейчас, обнажая прекрасное лицо Тадзио перед священником, мол, смотрите все, смотри, господь бог, что творится в доме твоём. Сам соблазнитель в лице языческого бога явился под своды твои, стоит пред алтарём и преклоняет голову, чтобы дать связать себя священнейшим из ритуалов — браком, подтверждённом на небесах.       Священник заканчивает бормотать молитву и поднимает на них волоокие глаза. Он такой же больной, как и Ашенбах, только болен по-другому. Он пьяница и бедняк. Он вот-вот заразится и умрёт, но ещё пытается трепыхаться. Он пойдёт на любую мерзость, чтобы отсрочить собственную кончину.       Священник не задаёт лишних вопросов и, позабыв, не спрашивает у них в последний раз о добровольности этого брака. Только провозглашает свой наисладчайший из приговоров, обеспечивающий всем им особое место в аду.       Ашенбах чувствует, что весь мир принадлежит ему.       Когда они возвращаются в номер, Тадзио так и не снимает с себя покров, продолжая смотреть себе под ноги и слепо полагаться на того, кого перед богом теперь называется его мужем. Позволяет усадить себя на постель. Снять фату. И приникнуть губами к высокому бледному лбу в самом чистейшем из поцелуев.       Так целуют детей. Так целуют покойников. И тех, кто не доживёт до утра.       Густав Ашенбах, его новоявленный властитель и господин, лента за лентой, снимает с него, теперь уже перед всеми небесами представшего, Тадеуша, новоявленной госпоже Ашенбах, белое кружевное платье. Целует едва-едва тонкие, освобождённые от шёлка, длинные руки. Каждый палец и, особенно, тонкое обручальное кольцо.       Целует обнажающиеся от верхнего слоя платья плечи, ключицы, границу между корсетом и нижним платьем. Скрытые тканью острые колени и заключенные ещё в шёлк и кружева изящные ступни. Снимает слой за слоем, касаясь так, словно прислуживает божеству. Словно Тадеуш для него действительно что-то значит. Что он не игрушка для богатого старого аристократа.       Тадзио чувствует себя на вершине мира, с которой его через мгновение низвергнут. В обожании чужих глаз — воспалённая безумием тоска по ушедшему и страх скорой смерти. Его новоявленный муж прислуживает ему, юному ещё существу просто потому, что уверен — они оба не доживут до того момента, когда успеют в друг друге разочароваться.       У Густава Ашенбаха слабое сердце. У Тадеуша — обещанные врачом несколько лет. Они оба, на самом деле, уже давно мертвы.       Тадзио закрывает глаза и отдаётся чужой одержимости. Перестаёт контролировать то, что и так ему не принадлежит. Позволяет стащить с себя и нижнее платье, и шёлковые чулки и безобразно-прекрасные подвязки.       Позволяет себе предстать перед собственным мужем совсем обнажённым. Прочувствовать прокатившуюся от головы до кончиков стоп волну жара: от безусловного поклонения в чужих зрачках его ведёт больше, чем от утащенного с кухни вина. Вот кто он для Ашенбаха — собственный бог, воплощение всего недоступного, но такого желаемого.       Тадеуш думает, что это не самый плохой исход. Тадзио кончиком ступни поддевает чужой подбородок и приказывает: одень меня.       Ашенбах целует его белые пальцы и поднимается с колен.       Вот бы его сейчас увидела мать, так разрывающаяся в первую после предложения Ашенбаха, ночь. Как она ломалась, трескалась и раскалывалась между единоличным желанием сохранить сына и надежду на спасение рода, желанием уехать прочь от переполненного смертью города и осознанием того, что её обожаемый Тадзио через несколько лет умрёт в любом случае, и распрощаться с ним сейчас — меньшее из зол. О, как она плакала. Как гладила по голове и обещала вернуться.       Видела бы она его сейчас. Обнажённого, расхристанного, опороченного нечестивым союзом, но чистого и телом, и душой — вынуждающего подчиняться себе одним мановением руки. Что бы сказала ты, мама, увидев, кому ты меня отдала?       Солнце, смущённое царящим грехом, прячется среди туч. В опустевшем лимбо отеля, кроме них двоих, почти никого нет. Никто ничего не узнает.       Бездна взывает к бездне. Требует её. Навсегда. Насовсем. Себе. Бездна покоряется.