Das ist tot.

Порой Хлоя не принимала тот факт, что перед ней стоит Макс Колфилд — вот просто не приходило в голову это понимание, что та маленькая нескладная девочка, с которой они вместе просуществовали долгие годы, всё ещё была ею спустя всю эту драму. Поразительно. Поразительно, как для кого-то драма заканчивается там, где начинается чужая. Хлое хотелось бы, чтобы всё это было ужаснейшей, глупой неправдой и невыносимой фантазией, бьющей под дых и заставляющей задыхаться от чудовищности сформировавшихся в её изодранном в клочья воображении образов, но это была невыносимая, тягучая реальность, которой управляла её несуществовавшая доселе подруга, и она хотела уничтожить эту иллюзию лишь чтобы та несгибаемая хрупкая девчонка продолжала жить с верой в сердце, питаемом горячей, насыщенной живым кислородом кровью — ведь мёртвым и задыхаться нечем, а погубившее себя само умирать не обязано. Начиная с гибели отца и переживаний молодости и до этих судьбоносных моментов вместе, Хлоя Прайс не верила в чудо её обожаемой реальности — быть абсолютно субъективной. Как? Ей не трудно показать. Она наблюдала за противоречиями двух существ, которые предопределяли её судьбу с самого начала: катализатор и спусковой механизм, гильотина и невероятно мягкая пуховая подушка; старые раны открывались то тут, то там, но Хлое незачем было плакать — ей лишь отчаянно хотелось вспоминать. Может, момент их нанесения — но, скорее всего, миг их чудотворного исцеления. Каждое воспоминание имеет свою привязку, будь то обжигающее чувство предательства или невыносимое, зудящее ощущение одиночества, но некоторые из эмоций всё же были тем, ради чего она могла вытерпеть всё это ещё раз. Вспоминать о раскинувшемся тёплым золотом заката дне прощания — он всегда отливает невыносимо слепящей бронзой вспышки фотоаппарата и режет подкорку погибшего мозга блестящей уверенностью в том, что она больше не вечна, и в жизни так мало времени, чтобы успеть стать чем-то... Стать кем-то. Но иллюзия уходящего сквозь пальцы времени всегда так мимолетна, что кажется несущественной, бессмысленной, но она заливает душу тягучей патокой, заставляя чувствовать себя так, будто прожил ещё один день впустую — но и не даёт забыть, что таких дней ещё очень, очень мало. Перед ней вновь стоит Макс, и в её блестящих глазах — боль всей вселенной, сконцентрированная в одном лишь взгляде на проклятую фотографию. Как ни странно, именно этот образ отпечатался в самом её, Хлои, существе настолько плотно, что она уже редко когда может вспомнить, когда Макс по-настоящему улыбалась — вся неделя была одной сплошной вымученной улыбкой, вроде как храбрость поможет побороть мир, а если встречать смерть бравадой, то она внезапно отступит. И осознание того, что она не помнит, гложет хуже всего. Нихуя не выйдет у нас, Макс. Забей. Конечно, она никогда не скажет ей подобного — потому что Макс будет жить дальше. А Хлоя погибнет без остатка. Она не говорит этого, лишь тихо улыбается, глядя в родные глаза: и так много хочется ответить, так много слов сказать, но ни одно из них не срывается с языка, пока выпестованный мирозданием обещанный вихрь не пронзит её никчемную суть и разверзнет её пополам. Прайс может поклясться, что выглядит сейчас донельзя глупо. — Ты знала! — кричит Макс в бессмысленном, разъедающем своей обессиливающей злобой чувстве вины, но в этом крике ещё одна отчаянная нота — полная невозможность контроля, и это вымывает из неё самообладание быстрее всего. Потому что она уже поняла, что ей потребуется сделать. Макс больно бьёт носком промокшего насквозь кеда, выпачканного ещё чьей-то свежей кровью, по земле, и пинает ни в чём не повинный камень с обрыва вниз — и тот летит, подчиняясь законам, совершенно один, брошенный на произвол, но Хлоя знает, она-то знает — на дне ещё много таких камней. — Ты молчала! я-я... Я думала, мы можем... — вдруг осекается, задыхаясь от ярости и озлобленного бессилия Макс, смотря на абсолютно спокойную Хлою, разглядывающую шторм — его переплетения, такие далёкие, но настолько неуловимо стремительные в своих хаотичных движениях, неподвластных обычному человеку, кажутся сейчас лишь игрой её воображения — но это не её субъективная реальность, вот уж точно нет. И связь с этим великолепным явлением — тоже. — Макс, — тихо начинает Хлоя, оглядывая тонкую фигурку напротив неё — в ней заключена сила воссоздавать миры из пепла, обращать его обитателей из пыли в живых, органичных обитателей этих вселенных, но они должны умереть, и никак иначе. Такова суть, — извини. Правда. Я не хотела тебе говорить, потому что... — Это же не первый раз, да? — неверяще отвечает та, настолько тихо, что её почти не слышно в этих ревущих водопадом гибнущих отпечатков волнах, бросаемых стихией на погибающий городок, и слова смазываются, донельзя внятные. Хлоя Прайс давно знает, что этот город никогда не умрёт — и, как бы ни хотела она покинуть его когда-то, он навсегда стал её наречëнной могилой, и этого ей было достаточно. Она могла помнить, а это был величайший из даров Великолепной путешественницы во времени, а о ином Хлоя и просить не могла. Согбенная фигура напротив неё останавливается в немом укоре, и Хлоя вновь замечает, как её мокрые насквозь каштановые волосы донельзя не похожи на её собственные, но развеваются прекраснее, чем когда-либо — и статичная картинка лишённого всякой надежды побледневшего от безумного страха лица немного подëргивается рябью. — Какой это раз!? — Тебе не надо знать этого! — отчаянно выкрикивает синеволосая, хватаясь за шею, удушье на которой становится всё яснее и настырнее. Хлоя быстро сокращает расстояние, веря, что у неё совсем нет времени. — Поверь. Макс Колфилд срывается с места, и Хлоя Прайс вновь на момент думает, что это не Макс, но Макс, конечно, такая, какая есть — и это точно та девушка, которой она готова была отдать свою судьбу на уничтожение. В конце концов, судьбы у неё никогда не было. Подруга обхватывает её лицо руками, пытается заглянуть в голубые, широко открытые глаза, но не находит там ничего, кроме решительного спокойствия. Там действительно было ещё что-то кроме, но она никак не могла бы разобрать. Макс ощупывает контуры её челюсти так, будто там спрятан ключ от маяка, но натыкается лишь на встречную хватку двух окостенелых от холодного пронизывающего ветра ладоней, покрытых кровью — она не замечает, что это её собственная, из носа. Хлоя смотрит беззаботно, будто ещё готова увидеть Макс сто раз за свою уничтоженную жизнь, и её это не на шутку пугает — её пугает осознание, что Прайс очень тяжело вести себя натурально. Ведь это лишь одно из тысяч прощаний. — Я помню все наши прощания, — заверяет её Хлоя, и Макс с неверием смотрит на лицо напротив, и, вопреки силе воли, на уголки её глаз накатывают слёзы, чьи градинки абсолютно не смотрятся выдающимися на фоне бушующей водной стихии, но для Прайс они дороже золотого заката. — И эти. И те... Поверь, у меня никогда не было воспоминаний приятнее... Хлоя заканчивает на осечке, вспоминая, что она здесь не одна — точнее, это Макс здесь одна. Следовало бы подумать и о ней. Но она думает о них раньше. Десятки кротких, по-дружески лёгких поцелуев обрушиваются на влажную кожу её лица, более бледного, чем обе Луны вместе взятые — и Хлое не удаётся не задержать дыхание, не притянуться к Макс, вжимаясь своим лбом в её, горячий, заволоченный мягким туманом густых мокрых волос. Сцена как обычно скатывается в дешёвую порочную трагедию: весь клочок времени, когда-то такого конечного, длится всего-то пару десятков секунд, но в них — вечность. Макс отстраняется первой, и Хлоя на мгновение удерживает тонкие пальцы её покрытых ссадинами рук — и девочка с фотоаппаратом вновь в неверии качает головой: всё встаёт на свои места, и то, каким образом Хлоя проложила им путь сквозь это приключение, полное горечи и невыразимой, отупляющей надежды, которая сейчас так неизбежно дробится на мелкие-мелкие осколки времени, называемые воспоминаниями, и странная, подрагивающая улыбка девушки на вопрос о том, зачем они пришли на этот пирс, странно выпирающий из покрытого блеклым желтоватым песком пляжа, на котором до сих пор лежали вздувавшиеся мёртвые киты, эти плотяные гиганты. Вот зачем. Чтобы не забывать. И пространство вокруг них подëргивается, рябит, словно стесняется разрывать их новую связь, но Хлоя презрительно усмехается. Давай, время. Покажи, какое ты крутое. Разорви нас. И, как бы ни успокаивала себя Хлоя, это была всего лишь третья их встреча.