пещерный

на кухне распаковывают новый блок спичек.

... а у ацуши порез. съеживается и саднит. стягивает. багряная граница на руке-ватмане. в коробочке над плечами кашица из мозгов и мыслей. нужно вытряхнуть в раковину. главное, не забить, а то надзирательница оттаскает за волосы. светильник кашляет желтушным. очень болен. но тянет лямку до последнего. выходит, хочет быть. картофельный крахмал впитывается в подушечки пальцев, а грязь забивается под ногти. только наточенный нож сноровисто скользит на поверхности плода. железное ведро наполняется гусеницами кожуры. алюминиевый таз копит золотые шарики. он склоняется над мешком, нашаривая картошку потвёрже – вялую труднее чистить. – накаджима, чего возишься? работай, работай. блик от чайника рикошетит в глаз. ацуши щурится, вытягивая добычу потяжелее. надеется, что она пригвоздит его к полу и не даст испариться. резво квитается с ней, впрочем, и берет следующую. таз в считанные десятки минут набивается до краев. – молодцы, детишки. повариха схватывает посудину и ловко высыпает всё добро, добытое ручным трудом, в раковину. возвращает алюминий на паркет. – еще один такой же и хватит. эдгар пресно кивает, даже не поднимая головы. лезет в мешок. прячется за челкой. от однообразности действий ацуши клонит в сон. не с кем даже словом переброситься. в уши забивается лишь звон кастрюль и крики тучных женщин в колпаках. руминация подминает под себя. вновь всплывает надоедливое. прогнать не получается. накаджима внутренне скулит, устало ведя головой. успокаивает себя лишь тем, что у всех тут есть фобии, к которым приходится возвращаться. обыкновенно вразрез воле. – нажимайте, дохляки, а то ничего не успеем! спальня на тридцать коек, из которой хочется поскорее убраться, стертые в мозоли руки, лед, сыплющийся капельками из душа, вонючие тряпки, едкий порошок, холодная каша, отсыревшая побелка, дыра в заборе, через которую пролезают бродячие собаки, их голодные укусы на ногах, чужая одежда: рваные платья и протертые капри, вырванные клоками волосы, волдыри на животе, ненавистный камин директора, зомби лазарета. можно уцепиться за любое и развивать до масштабов вселенной. какая-то из этих проблем точно заботит случайного беспризорника. но существует точка пересечения всех и вся. столкновение прямых. червоточина страхов. общая частность, преследующая перманентно. «неужели я один в целом мире?». вслух боязно. поэтому пихаешь глубже. обгрызаешь руки тем, кто заглядывает в глаза.  и как бы надежно ни прятал, оно всё равно просачивается наружу. растворяет радужку, кислотой стекает по щекам. не можешь ни убежать, ни умереть. из этого вырастают все брошенные. кто они и кем обращаются. сама форма существования. вопрос «где мои родители?» если и волновал, то значительно реже. стирался понемногу. в один из множества дней сознаешь, что их просто нет, что они не возвращаются, не приходят, чтобы забрать, уберечь от холода или раскаленных надзирателей, от их железных игрушек. а что вообще случилось, что случилось с тобой, почему заточен тут, забившись, словно плесень, под плинтус; ты, обретший безмолвие. этого не узнать. зачем пытаться? в конце концов, все вопросы исчезали. «…я один…» оставалось. глупая тоска сквозила между рёбер, ноюще стягивая, сковывая. приютские сбивались в шайки. обыденное явление. любой щенок ищет угол, чтобы притереться. тяжесть беззащитности толкает на поиск более властных. иногда сила – в одной стальной руке, иногда – в множестве тоненьких, мелких. ацуши не познал, чем она пахнет. семь переселений из спальни в спальню наблюдал за сколачиванием свор, обновлением банд, уходом старших, рождением новичков. шесть рождественских ёлок обвешивал перила парадной поеденной мишурой. и пять полевых сезонов кормил на грядках комаров. ни разу не приложил свою ладонь к «общему». никто не предупреждал, как это больно – уснуть одному. никто не показал пример, никто не научил справляться. свою горечь он выливал помойным ведром свиньям в кормушку. прожаренная на солнце пыль безграничной общей комнаты оседала на простынях. причиняла чихание. дыхание вразнобой вело к аллергии. прислушиваться к шорохам не хотелось, но у него было очень чуткое ухо. за три койки от окна постоянно хрипел пацан. накаджима отлежал все плечи, дотянул до часу и не выдержал. да, страдать от тоски для него оказалось привычно. но делать это хотелось хотя бы в тишине. что толку, когда постоянно отвлекаешься? – эй, дурак, заткнись. сопение одеяла сбилось – от окна повеяло убийственным: – молча уткнулся в подушку, молокосос. ну это уже ни в какие ворота. – замолчи. – ты тупой? сам заткнись. потом они с акутагавой подрались. достаточно стремительно и не очень громко, заталкивая в глотку друг другу концы одеяла. раздражение раздражением, а будить окружающих опасно. ночь – время примирения для всех враждующих и отчаянно агрессирующих. но их ничто не остановило: щипали бока до синяков, грызли пальцы, давились хлопком в горошек, роняли слёзы на мятую простынь, тянули за волосы, грозились переломать шеи. – ты меня запарил, малой. – пошёл ты. какого чёрта не спишь, а? акутагава сводит брови. комично отвлекается от скручивания тоненьких пальцев. – горло что-то першит. – из-за цветов, что ли? – не знаю. – задумчиво прикидывает, – может, из-за холодного молока сегодня на полдник. около двери шелестит плед. оба навостряют уши, уничтожая голосовые связки до шёпота: – прям сильно болит? – нет, бестолочь, отвязни. в окно скребётся яблоня. из глубины комнаты тянет замогильным: – ебаные су-у-ки, кто-о пиздит?.. я вас в асфальт заката-а-ю… ацуши передергивает плечами, пригибаясь. луна неприветливо высветляет его фигуру. остается стратегически притихнуть. – вали. – тих ты! удача не балует: в затылок со всей силы прилетает подушка с хвастливым желто-зеленым орнаментом. валится сбоку. в голове пляшут изумрудные мошки и ползают малиновые букашки. ощутимо приложило. – еще слово от тебя, шкет, и я встану. накаджима обиженно поджимает губы. акутагава молча скидывает его с себя, переворачиваясь на бок. даже радости от чужой невезучести не выказывает: тихонько глотает слюну, сморщиваясь от рези в горле. младший секунды три пялит на светящееся фарфором лицо, а потом стекает с кровати, планируя пробираться к себе. не делает и шага, как кто-то новопроснувшийся пинает. – не шурши, блять. блять. как теперь пролезть обратно, мимо этого злыдня? а первый чем лучше? лежит себе под стенкой, а все равно имеет наглость лезть в дела совершенно противоположного угла. ацуши раздувает ноздри. снова раздражается. акутагава неслышно тянет за край ночнушки: – ложись тут. на лице поселяется шок. – с тобой?.. кивает. – когда он захрапит, свалишь. время тратится сначала на то, чтобы переварить. потом на то, чтобы решиться. деревяшка в корпусе поскрипывает, когда он возвращается. кровать тесновата, если лечь на спину. – повернись. – сам. довольно самоуверенно огрызаться с хозяином ложа, будучи на волосок от гнева восьмилеток. накаджиму не парит: он всегда был легковоспламеняющимся. спичку поднеси – вспыхнет всё: здание, чердак, деревья и даже вода в колодце. рваная смоляная челка, которую норовил отодрать с корнем, вообще первее всего. – не вошкайся. ацуши надувается. тонет головой в перьевой мягкости, сливаясь волосами с сероватой тканью, выстиранной до безобразия. кажется, бельё в мелкий горошек. а у него – с бабусячьими цветочками. лунный луч бьёт почти в глаза. и как акутагава спит? гадая, накаджима забывает, что планировал пнуть. минуты сопения с спину нагоняют сонливость. интересно, а ему осенью тут не дует? или он укладывается ногами к изголовью, чтобы не простыть? ацуши разгоняется, фантазируя не на шутку. сам не замечает, как глаза слипаются, в один момент просто закрываясь. не снятся ни директор в ремне с бляшкой-гасилой, ни лай собак, ни чулан в амбарах. ацуши шевелит плечами. сквозь ночную очень-очень хорошо ощущается тепло худого тельца. он теснее жмётся лопатками. на следующее утро акутагава сонно барахлит: – ты что натворил, чудовище? такой же закисший ацуши защитно потирает глаза: – что я уже сделал? – я не понимаю. горло почему-то не болит. о, этот пришёл в неисправность, капут. накаджима тоже ничего не понимает, но быстрее оправляется. наверное, обожает ставить людей в неловкое положение. хитро смеется: – акутагава, ты жуткий тип. – отцепись, дурак. начало странностей пахло летней ночью. … ацуши-мелочь остаётся за пыльным стеклом спальни. ацуши-здесь затуманенно тянет уголок губ, сквозь окрик в кухонную сумятицу выныривает: – не застывай, шалопай, вам еще воды натаскать! секунды «для очнуться» вываливаются из неловких пальцев, катятся вниз, в широкий таз. всё-таки задумался. воспоминания заели. подушечки непроизвольно сжимаются на картошке, чтобы не упустить. выскребая из нее глазки, ацуши старательно заставляет себя не утекать из реальности. начинает цепляться за окружение, чтобы не сдохнуть от монотонности работы. – эй, назаки, у тебя сейчас масло закипит. – уже кидаю рыбу! они с по хмыкают: ничего не «уже». эту назаки можно за смертью послать и так и не дождаться. весь приют про нерасторопность поваров знает. не понаслышке: каждый нет-нет, побывал на кухне. – да чё ты там кидаешь! эдгар смешливо сверкает карамельковыми радужками, выглядывая из-за чёлки. ацуши вытирает пот со лба и беззвучно хохочет. склоняется над мешком, вынимая плод. по тихо зовёт его. – может, промоешь порез?.. – а? та потом. – вдруг грязь попадёт? – она и так рано или поздно попадёт. эдгар грустно кивает, снова замыкаясь. немного жаль, что настолько застенчив. наверно, с ним было бы приятно дружить: хоть и не поймёшь это с первого раза, но он очень заметливый. были случаи, когда ацуши становился свидетелем тонкой чуткости. и сейчас тоже. вроде глупость – что такое порез для беспризорника? но так иррационально радостно осознавать, что твоим здоровьем интересуются. даже если это вежливость. немного мягкости в месте, в котором тебе от тебя самого оставят загнанный взгляд и дикий концентрат отчаяния. безумие. нож споро вычищает гниль из сердцевины, пока глаз скользит за потолочные балки, искупанные в пригари сковородки, пухлые руки, в муке, изрезанные-исцарапанные доски. цепляется за синий коробок. останавливается. узорчатые ветви-листья, тёмные-тёмные, ультрамариновые на фоне блеклого картона. и зачем такую красоту рисуют на каких-то спичках? разве это разумно: покупать в приютскую кухню чудные картинки, сдобренные фосфором? кто-то зажигает залитые жиром газовые плиты этими белыми палочками с цветными колпачками. а затем сминает опустевшую упаковку и избавляется от нее с помощью помойного ведра… ацуши прикусывает губу, с жалостью предсказывая судьбу бумажной шкатулочки. стреляет глазами на поварих, занятых приготовлением булок на полдник. даже не боится быть отхлестанным: стаскивает с изгвазданной столешницы прямоугольный коробок. прямиком в карман. глубоко в складки запихивает. пусть хоть один спасётся. по делает вид, что не заметил.

*

шесть вечера часы пробивают с опозданием на две минуты: в этом месте соблюдение расписания никогда не было краеугольным камнем. не считая перекрытия света по ночам, конечно. ужин подают и того позже, в половину седьмого. по длинной стойке паровозом тянутся подносы, стучат вилки, сталкиваются половники. ацуши забирает вправо, лихо маневрируя среди препятствий. оседает за столом около стены. пробегается вокруг, просто по привычке подмечая мелких людей. их ожидание, громкий шёпот, острые гляделки. на ужине акутагава садится к тачихаре. ладно. сегодня ацуши поест один. палочки размазывают рыбу по тарелке. часы отсчитывают его срок. почти безжалостно. пялить в пустой стул напротив скуч-но. акутагава свободнее бездомного кота. ацуши не успел переварить, как из загнанного босяка тот превратился в хитреца, способного сыграть в свою выгоду. а когда сам ацуши перестал скрежетать зубами, вертеться зверем, отгрызать лапы, бить хвостом?.. «взрослость» на пороге или еще какой тревожный звоночек?.. годы у них лихие были, конечно. одно воспоминание о наказаниях взаперти в чулане за ночные похождения чего только стоит. или порка на третьем этаже за драки. или обваренные кипятком пальцы за несоблюдение режима… сейчас то ли жизнь спокойнее, то ли у блюстителей порядка глаз замылен. то ли выпуск через полтора годика, совсем уж на носу. в груди тоскливо чешется. после еды приходится задержаться. нужно закончить на кухне. башня тарелок выглядит прямо-таки непристойно. меж пальцев течет не вода, а иней. ладони отнимаются где-то на трети проделанной работы. слева слышится скрежет зубов. эдгар выглядит зловеще, проклиная равнодушную к их участи верхушку ядовитыми и оскольчатыми. управляются к темноте. ацуши лишь на секунду вспыхивает огоньком в своей комнате, схватывая комок пижамы, и скрывается на втором этаже. еще на лестнице насчитывает макушек шесть и недовольно цокает, закатывая глаза. остается только медитировать и зевать, облокотившись на шаткие перила, раненные младшими и их забавой выбивать резные деревянные столбики. усталость течет по предплечьям. завтра будет тянуть мышцы. глаза слипаются. правда, как только приходит его черед занимать кабинку, тугие струи мелкой дробью живо выбивают дыхание, обжигая холодом и торопя поскорее замотаться в полотенце. когда-то квадратная плитка с отбитыми углами походит на ряд оранжевых солнц, выстроенных так в угоду чьей-то мании перфекционизма. накаджима высыпает из тесной каморки, тенью скользит по коридору, забывая скрипеть половицами: все слабые места высечены на подкорке. сбегая по лестнице, выруливает влево. добредает до двери, толкает ее. пальцы находят выключатель. свет вышибает зрачки. друг за другом окрашиваются в древесный оттенок пол, шкаф, подоконник, акутагава. – ты долго. – очередь в душ. – прогрыз бы ход в стене. с губ срывается побитый вздох. – смешная шутка. узловатые пальцы перебирают картонных дам-валетов, выстраивая стройные змейки. меняют масти, подравнивают колоду. по-птичьи, выеденная голодом ладонь на секунду зависает над бумажным королевством. ласточки на постельном завороженно следят, как ловко акутагава заполняет третью базу, почти расквитавшись с раундом. – о, накаджима, пока стоишь, закинь носки, а. – опять мерзнешь, рампо? – да. не отвлекай меня, я занят. зашвырнув рассадник катышек куда-то в груду одеял и услышав сварливое «они разные, ты слепой что ли», ацуши с улыбкой скандалиста разворачивается. плюхается не к себе – акутагава не пустит – а на пол. беззвучно наблюдает за разрешением карточной головоломки. немного отвлекается. сверкает перламутром молочная бусина. пляшет на черноте нитей. эти мазутные полоски на прямых запястьях скользят довольно занятно. интереснее комедии, которую смотрит весь приют в вечер субботы. накаджима под гипнозом. убрав бубнового короля на верх стопки, акутагава довольно улыбается. – закончил? – почти. он слитым движением сдвигает карты в охапку и плюхает их на тумбу, прямо на швейный набор с разбросанными иглами. и обрывками фантиков, разложенных по всему пространству в сумасбродном безумии рампо. – эй, там же острое. – это проблемы тех, кто слезет с кровати. – ладно. разворачивается, падая на спину. матрас скрипит. ацуши переползает к нему, усаживаясь на край. – как день? – кусает глазами все-все мимолетные заломы бровей и искривления губ внимательно, цепко, так, как ацуши привык. почти осязаемо. – утомительный. ненавижу эти смены на кухне. – да, хуже только поле. – ты прав. не могу думать про весну или осень, начинает тянуть в пояснице. – вас долго сегодня держали. – да нет, наверно, тебе так кажется, потому что мы не успели пересечься в течение дня. задумавшись, парень невольно поджимает губы. если бы это лицо было погодой, ацуши бы обозвал его летней грозой. – не сиди. ложись. плечи безвольно ломаются, будто только этого и ждали. рюноске тут же подставляет руку, разворачиваясь на бок и освобождая место для второго человека на односпалке. вытягиваясь, младший довольно хрустит позвоночником. – господи, это сон об отдыхе. – нет, а-цу-ши, это явь о том, как через десять минут вернётся тэтте и разложит своих вонючих головастиков на подоконник. – не-ет, мы должны ему помешать. акутагава псевдосерьезно и до мурашек преданно предлагает: – убить его? возня со стороны противоположной стены опаясывается грохочущим «я вас слышал! я сдам вас властям, будущие уголовники! чинители беззакония!». немедленно реагируя на необоснованно обостренное чувство справедливости, рюноске подливает масла в огонь, в красках пересказывая, что и как сделает с тэтте, а потом и с эдогавой, дабы избавиться от свидетелей. доходит до вселенского маразма: жестокого надругательства над телами погибших; рампо прозаично не выдерживает, вываливается с койки и стрелой вылетает в коридор, не выдержав разбойничьего давления. ацуши душит хохот в обтянутом синей пижамой плече. потом промаргивается, обращая взгляд вверх. у акутагавы в глазах заключена наверно самая черная в мире материя. съедающая свет, забывающая оставить ломаные лучи детям из царства тьмы. в его радужках даже инвалидизированная лампочка не отражается. накаджима поправляет упавшую на ресницы челку. – что с рукой? пальцы сталкиваются, почти звеня: настолько холодными кажутся. фаланги примерзают друг к другу, несмотря на сердцевину июля за окном. тут всегда холодно. синие вены. потрёпанное мулине. узлы костяшек. ацуши отнимает взгляд от их сплетенных ладоней и ненадолго замолкает, захлебнувшись. смешавшаяся со зрачком радужка похожа на нефтепродукты. они безостановочно разливаются в морях и душат до смерти живое. – царапина. – я вижу, какая тут царапина. края разошлись на разные континенты. фу, кошмар. почему даже пластырь не налепил? – времени не было. – вставай, дурак. – не могу-у. нисколько не жалея, старший спихивает на постель распухшую от бесконечного дня голову и слетает с мягкого края. почти порхает у своего шкафа, вынимая флакон с перекисью и марлю. – сука, закончились. – пластыри? – угу. – ушли на дохляков из сычей и ящериц. – походу. аптечные средства – это привилегия. дороже шоколада, между прочим. антисептик, бинт, противорвотное, хлоргексидин, йод, ибупрофен, антигистаминное, противозачаточное. посредственное дерьмо, но держать их у себя – все равно что иметь монополию. невольно становишься вне стычек и кровавых бань, наблюдая за страданиями имбецилов, не рискующих соваться в лазарет. на тебя рассчитывают. тебя ищут. с тобой считаются. и даже в отрыве от свернутых носов, существует масса поводов обратиться сюда за помощью. – давай лапу, калека. – обзываешься. – я да. – ай-яй-щ, щиплет. – терпи. – жесть-жесть-жесть, не люблю, не люблю это- на него шипят. – а-цу-ши, секунду, не вырывай руку. бинты стягивают края пореза, закрывая его от воздуха. появляется аккуратный бантик. акутагава практически летает между кроватью и шкафом, когда завершает ритуал жертвоприношения. засыпающий мозг накаджимы выдаёт ложный код о том, что рюноске сам по себе выглядит как кучерявый ворон. волосы пушатся и вьются, как перья, взгляд намертво поражает, стоит лишь с ним столкнуться. – болит? – как ты думаешь, после такого-то?.. я уже и забыл про эту хрень, а тут ты. – а, вот так значит. ну хорошо, в следующий раз подыхай от сепсиса, неженка. у ацуши уже нет сил грызться и лаяться. он просто хлопает рядом с собой и прижимается лопатками к стене, приглашая прилечь. до кошмара-тэтте не больше семи минут осталось, а им еще целый день обсудить. – как твой разговор с тачихарой? сделал все, что хотел? – да. он рассказал мне о парочке мест, где могут нанять таких, как мы. дал контакты. хочу иметь в виду, куда податься после вот этого всего, – пространно обводит воздух рукой, – взамен он попросил об одолжении. – о каком? – подстраховать его. – намечается что-то? – он дал это понять. да. – ищет твоей протекции? – не думаю, что это можно так назвать. скорее, боится, что некому будет прикрыть его зад. – а он не такой ветреный, каким кажется на первый взгляд. вербует тебя. умный ход. укладываясь виском на локоть, старший удивляется: – ха? а ты считал его легкомысленным? накаджима поднимает бровь. – ну, по крайней мере та подстреленная куртка и липучка на носу выглядят не совсем солидно. пиздецки непрезентабельно, другими словами. стукнув мелкого по лбу за надменный взгляд, акутагава прыскает. господи, какой сучёныш. какой родной сучёныш. комната загорается. ацуши кажется, что битум в черной радужке плавится каждый раз, когда они соприкасаются бедрами или звенят коленями. обманчивое ощущение с неприветливыми последствиями, если он даст себе волю. – ты такой презрительный критик, ни одна сплетница не сравнится с тобой в язвительности. – …мог бы сказать ты, если бы я собственными глазами не видел, как кое-кто сегодня пялился на его нос в столовке. – вот стервоза, ты меня разоблачил. ресницы трепещут трусливым мотыльком, дыхание вымирает. они прилипли слишком близко друг к другу, когда позвоночник скручивало от смеха. от досады в этом – ни крошки. в детстве ацуши жевал гудрон. дырявил клыками, забивал за щеки. плакал от вязкости, но все равно не останавливался. странное воспоминание, немного сбивает с толку. он дергает уголком губ. глаза акутагавы выглядят съедобно. во всей сумятице эта истина горит ярче всех. голос падает до шепота. – я рад, что у тебя вышло то, о чем ты долго думал. акутагава поддерживает на полутонах: – спасибо. манера разговора контуженая. возможно, у нее рак. почему-то все диалоги между ними такие. вина ли в этом приюта, или с головой неполадки, или у них один недуг на двоих… ацуши не знает. – скоро вернется тэтте. – если сделаем вид, что спим… – то есть вероятность, что он не начнет свои грязные делишки. – да. – что ж. громыхнув резким выдохом, акутагава осторожно вылезает из кровати, а накаджиму накрывает внезапное опустошение. часть тела отобрали. щёлкает выключатель. лампочка в последний раз дерзко разгорается и гаснет. он бросает расстроенное: – темно. хриплое «боишься?» прилетает. он не боится, нет. не когда рюноске чутко бдит со своей высокой ветки, бросаясь на чудовищ из темноты кровожадным филином. не когда сопит и закашливается знакомо во сне. не когда скидывает на ацуши книжки с требованием «читай, что я обвёл». не когда его приходится будить с утра. не когда приносит от старших контрабандные плеер с наушниками и не когда подсовывает их с приказом «слушай, что я скачал». не когда яростно отстаивает свое право на сон после обеда и не когда дарит ацуши швейный набор. не когда он носит браслеты из мулине, сплетенные младшим, и не когда просит завязать их так крепко, чтобы не снимать. не когда раскладывает на нижней кровати косынку и не подпускает на нее ни одну живую душу, пока не соберет все базы. не когда, проскрипев лестницей, желает «лунных снов», и уж точно не когда перед самым уходом щипает за икру, давая понять: «я с тобой».

*

– пни его хорошенько! – не жалей наглеца! пластиковые палочки валятся на пол. стол отлетает в сторону. железные ножки со звоном скребут кафель. в живот прилетает с колена. импульс простреливает до ступней, подламывая мениски. голову сворачивает водоворот. сверху прилетает зубасто-рассерженное: – чего вылупился? а ацуши не вылупился – он пытается снова научиться дышать. в груди температура белого каления. расширяющийся пузырь жара. пожиратель легких. – забирайте его поднос и пошли, – говорит кто-то сбоку. взгляд растекается, мешая рассмотреть. по голосу похож на сэна, главаря шайки молокососов, которые вечно нападают на одиночек, не прибившихся ни к одной из свор. как же ацуши его ненавидит. трое мальчишек торопливо складывают плошки с едой и скрываются за столом около мойки. тишина столовой покрывается мурашками от лающего смеха. как назло, ни одного воспитателя даже нет. подгадали момент. сердито выругавшись, накаджима прислушивается к себе. в животе тянет. от удара, от голода. он волком оборачивается к стойке раздачи. никто не даст вторую порцию – против правил тут не идут. через силу согнувшись и отряхнув дырявые шорты, мальчик сдвигает стол на место, поднимает поваленный стул. присаживается в ожидании звонка, оповещающего об окончании обеда. прикрывает глаза, пробуя замять боль, потерпеть. хотя бы до ужина. поест, станет лучше. потом ночь – сон все излечит. так-то лучше. не всегда же протирать задницей пыльные подоконники с книгой под мышкой. жизнь из несовершенств. из череды передряг и затиший. из калейдоскопа обожженных на кухне пальцев и повторяющегося цикла пластырей на коленях. из чего-то возвышенно-красивого, как блестящие кусочки-звездочки атласа, нашитые на тусклое одеяло. одеяло, пережившее четыре поколения приютских дикарей. ацуши девять, и он уже мыслитель. гораздо больше будда, чем сам будда. расшибается на атомы об одном сто тысяч раз, клепая постулаты себе будущему. собирает принципы, по порядку нарушая нечетные, оставшиеся кипятит в алюминиевой пятилитровой. пусть испарятся. потому что нет смысла следовать правилам, если они в «ущербного» превращают тебя. хоть ацуши и одинок, ему совсем не хочется сносить чужую злобу. эта жестокость отравляет кости, отпечатываясь на рентгеновском снимке каменными трещинами. в прошлом году пришлось ходить с косынкой на руке – ему не понравилось. нельзя терять конечности, душа манёвренность. ужасное бессилие. а еще кожа от гипса чешется. – да уж… хоть бы завтра меня забрали помогать на поле. чуда не случается – в этом сезоне старших хватает с лихвой. их сгребают в охапку и раскидывают по запашкам на ярко-зеленом фургоне. молокососы заброшенно пинают камни на разбитом дворе. никто и не вспоминает про них. с самого же утра «будда» влипает в неприятность. палийский канон пополняется сутрой. – ты что, попутал, кретин? – нога мико вдаливает мелкую ступню в асфальт, расплющивая пальцы. накаджима поднимает ладони. – я не знал, что это ваше. извините. – естественно, ты не знал, ты же тупорылый! мико крепко прикладывает его кулаком в живот, чтоб неповадно было. четверо мальчишек в выпачканных шортах пинают ацуши по коленям, повалив, и оставляют синяки на спине. плечи бессильно трясутся. руками он старается охватить голову, затылок, скручивается, как моллюск. в лицо обычно не целятся – опасаются за «заметное» попасть на третий этаж. насилие карается еще большим насилием. – пацаны, этот всё, – мико брезгливо отбрасывает накаджиму, втаптывая в песок. футбольный мяч откатывается к поросшему мхом фундаменту. близко-близко к земле подлетает ласточка, свившая гнездо под крышей, прямо над крыльцом. красивый раздвоенный хвост. красная коса. ацуши старается-старается о своей расклеившейся печени не думать. так больно, как будто она повисла на петлях кишечника и пачкает там все, мешая-мешая-мешая. он промаргивается. еще годик так, и трескаться начнет, если ничего не придумать. прислушавшись, как компания удаляется, ацуши начинает медленно карабкаться вверх, опираясь на валун. левую ногу ведёт. тело обваливается на камни. начинать сначала. солнце ветхое, тускнеет быстро. – сильно помотали? накаджиму накрывает тень. голова тяжелая. шея еле гнётся, но он старается. встречается с двумя нефтяными скважинами. от безбрежности глаз серой плёнкой затягивается небо. на два тона темнеет мир. еще на два становится кислее. язык щиплет. – не лезь ко мне, – огрызается. – ха-а? – акутагава присаживается, поднимая редкие брови, – помощь не предлагаю, можешь не расшаркиваться. – и отлично. тебе же лучше. – мне? да мне как-то все равно. – не боишься, что сейчас тебя тоже? – ацуши бросает взгляд на площадку с вратарём, – отойди от меня, дурак. акутагава даже не оборачивается. – мне все равно. «с отклонением что ли?» – накаджима округляет глаза. – но вот один вопрос к тебе, кривая челка. ты вроде не бестолочь. тогда почему до сих пор не присоединился ни к кому? тебя бы приняли, даже если через время. сам же знаешь, что руки в банде лишними не бывают. накаджима непонимающе хмурится: – а зачем? возможно, впервые акутагава ломается в тот момент. пихает руки в карманы по локоть и выводит шифр на всё лицо: «сбой программы». для ацуши же «почему» звучит надоедливо. банально, тошно. хоть и одинок, ему совсем не хочется присоединяться к сэну, или мико, или к кому бы то ни было еще. уподобиться врагу, значит, изменить себе. а это – единственность, которая стоит вне сутр и предписаний. у ацуши ко всем приютским перебродившая неприязнь. сироты грызут мясо друг друга на сырую. надзиратели втыкают в глаза соломинки и ни одного дефекта воспитательного процесса не замечают, ревниво блюдя репутацию. мальчишка с вороньим гнездом на голове прокашливается. – занятно ты мяукаешь. и что, так и будешь вечно собираться по кусочкам? как конструктор? так и будешь терпеть? – нет. – то-то же. – деловито перекатывается с пятки на носок, – или планируешь в лазарет загреметь и не отсвечивать? зрачки ацуши сжимаются в две миллиметровые занозы. укалывают глаза. – ни за что! туда больше ни ногой. – да ладно, давно я тебя загипсованным не видел… такая потешная картина. сколько, год прошёл?.. – а ты что, дневник ведешь? – сдался ты мне, мяучело. – кто, блять? наверно, он бы хорошенько оттаскал акутагаву за патлы, если бы только смог подняться без помощи. но не выходит. ладони от пота соскальзывают с булыжника. – ладно. странный а-цу-ши. бывай. – не называй меня по имени! пацан исчезает на крыльце. а он остается один. как и хотел. «так и будешь терпеть?». тц. чёрта с два. и сам понимает, что так продолжаться не может. наверно, слова лохматого наглеца срабатывают спусковым крючком. он больше не сомневается. конфликт зреет в следующий полдень. – эй, седой, делись-ка новой футболкой, – среди разноцветных столбов спортивной площадки сварливым грифоном маячит сэн. – еще чего, – рычит ацуши. не позволяет долговязому среагировать – с размаху вбивает кулак в солнышко, за секунду лишая дыхания. обёрнутые в протёртые шорты ноги подкашиваются, и пацан валится на колени, хватая воздух урывками. – ты чё творишь?! стайка хулиганов набрасывается на накаджиму, раздирая похлеще стервятников. тянут за кожу, лупят ногами, но он не кричит и не плачет – подгадывает секунду, и, схватив с земли большой камень, с силой прикладывает им, целясь в грудь и в живот. попадет не всегда и не каждому, но отбивается точно. остервенело вкушает крохотную победу. не в смысле одержанной верх схватки. а в том, что наконец не преминул дать отпор. заканчивается, правда, тем, что случайно выглянувшая из кабинета воспитательница разнимает ворох тел и наказывает каждого двадцатью ударами хворостиной. «где ж ты была, когда эти паршивцы выдирали девочкам волосы и отбирали у других еду?». но ему в целом все равно – адреналин травит кровь и ожидает последствий. толкает на еще один дебош. через пять подобных стычек его почитают дикарём. кто-то даже нарекает «пещерным человеком». через восемь – обходят по дуге. через десять начинают замолкать и тупить взгляд. не от того, что в ацуши божественная сила или крепкий разум – совсем мимо. из передряг он выбирается едва ли живым, и чудо, что не переломанным. отхватывает, возможно, даже больше оппонентов, непременно набрасывающихся скопом, желающих перекрыть числом. но у него на кончиках клыков оседает собственная кровь-отрава, а на пальцах – электрический разряд, не утихающий, пока кого-нибудь хорошенько не причешет. одержимость вызывает привыкание. у него врожденное рвение использовать любой подвернувшийся под руку предмет в качестве презента обидчику. карандаш-гарпун, дверь-тиски, камень-гиря, линейка-тесак. ему кристально похуй, чем кончится бойня. его прёт от одной только мысли, что она случится. – бля, это накаджима, свали с подоконника, живо! – шепчутся в коридоре, пока он мирно бредет с книгой к своему месту. да, у него нет мускулов или хитрости. но у него есть отчаянное «ни за что не сдамся». и откуда-то – акутагава. смешно, как они сходятся, на самом деле. примерно через неделю после стычки с сэном. затаившая обиду банда караулит ацуши около душа. разбивают нос. – сука. и как на зло, опять никого поблизости не оказывается. им так легко удается выловить момент, черт бы побрал. он склоняется над краном, считая гранатовые кляксы на раковине-развалине. умывает лицо ледяной, стараясь снизить болевые ощущения в перегородке. хрящи ноют нещадно. их будто сдавили скобой. – не матерись, а то на третий отправят. директор тебя выпорет. парень резко вздрагивает, ошпаренно оглядываясь. – «приличие превыше всего». от знакомого скрипучего волосы на загривке дыбом. первый вопрос: «нахер ты мне табличку из прихожей цитируешь?». второй: – а ты чё тут забыл, дурак? – ха-а?.. акутагава втягивает щёки, уподобляясь скелету из фильма про дракулу. криповый хоррор на ночь глядя, если учитывать обстановку приютской душевой. – так ты встречаешь своего ангела? – какой ты мне ангел? – тц, так и знал, не стоит какой-то там дрыщ моих трудов, – старший складывает руки на груди, и только сейчас удается заметить, что что-то в них держит. накаджиме трудно всмотреться – поток багряного рискует залить подол ночнушки, а так дело не пойдёт – если его увидят, то самого страшного уже не избежать. – господи, как ты все тут замарал… ни к чему не ведущая беседа приедается. на керамическом бортике появляется флакон и старая тряпица. – откуда у тебя перекись? акутагава усмехается: – фея-волшебница принесла. его буравят взглядом. проедают плешь. – ладно, украл. потемневший ацуши безапелляционно припечатывает: – тебя накажут. – ха-а? не гони тут. меня накажут только если отыщут. беспечность акутагавы раздражает. желчным потоком захлёстывает. дара говорить лишает. – голову назад не наклоняй, а то захлебнёшься. он даже ничего не бросает – только загнанно взирает из-под выгоревших ресниц. с каждым словом нос превращается в очаг боли, разъедающей сердцевину лица. голова-гнилое яблоко. – и кровь не глотай. блеванёшь, – деловитое вдогонку. так и тянет оттаскать его за патлы. – как же ты меня запарил… наверно, частью берет верх усталость, другой – невыносимое ощущение. секунда, когда акутагава прикасается к коже, теряется где-то под обшарпанной плиткой душевой. ацуши дёргается. угловатые руки тоже замирают. – больно? в зрачках скользит лиловый всполох. – нет. где обжигают пальцы акутагавы, кожу покалывает. смехотворно, как простое касание способно лишить приютского повесу самообладания. соль в том, что единственный физический контакт, вероятный до сотни – кулачное побоище, оканчивающееся россыпью свинцовых вмятин под футболкой. случайно столкнуться костяшками? плохо. взять кого-то за руку? увольте. обнять? пеняйте: вмажут неслабо. раздражение обращается трепетом, шелушащимся внутри живота. тошнотворная сцена. ацуши очень неуютно. – закончил? – почти. тряпицу выдерживают под ледяной водой и прикладывают к очищенному от пятен носу. минут за шесть голова ржавеет и поток крови прекращается. лампочка психованно перемигивается, потухая. свет рубанули. акутагава ловко упрятывает бутылёк за резинку шорт, и, оглядев чужое лицо, облитое звездным киселём из окна, прошмыгивает в коридор. – пойдём. темнота комкается под ботинками скрипучим месивом. – мы не в спальню? – нет, в лазарет. ацуши пробирает дрожь. – зачем? – вернуть чужое. от волнения в груди покалывает. да, точно. этот флакон некуда спрятать – ни тумбочки, ни шкафа. в комнате, в которой они сейчас спят, не существует понятия «личного пространства». у акутагавы будут большие проблемы, если его поймают на воровстве… из двух зол уж лучше быть обнаруженными в разгар променада по третьему этажу. – комендантский час?.. – мы его уже нарушили. – ха-а… лестница скалит перила-зубцы. – ладно, не ссы в компот, ща я быстро. – один пойдёшь? – ага, покарауль. и бесшумно взлетает наверх. ступни вмерзают в паркет. лунный свет как назло бьёт прямо на пролёт, высветляя по-звериному напряжённую фигурку. опоясывает обручем, заключает нимбом. превращает в легкую добычу. где-то скрипит половица. по коридору, зигзагом отталкиваясь от заляпанных зеркал, бежит фонарный луч. смутно раздаются шаги. берёт дрожь. адреналин укалывает двойной порцией. «хоть бы не сюда, хоть бы не сюда…». на втором этаже показывается подол сарафана. «блять…». просочившись сквозь десять ступеней, ацуши шмыгает к дверям. зовёт тихонько на пробу: – акутагава… – акутагава, возвращайся, дурак… тишина. фонарь проедает ход сквозь арки перил. надзирательница сворачивает наверх. к нему. – акут- – заткнись, – по-лягушачьи стылая ладонь возникает из темноты, накрывая рот. сердце сбоит, не пропуская пару импульсов, замерев. напугал до усрачки. старший бросает взгляд на облако света, приближающееся с пролёта. и резче, чем за мгновение, сгребает ацуши за шкирку, затаскивая в лазарет. – куда?.. – молчать. молниеносно распахивает шкаф для верхней одежды и втискивает туда ацуши, прикрывая снаружи. шипит, приказывая не дышать. накаджима зажимает рот ладошкой. судорожно сглатывает комок тревоги. как он здесь оказался?.. скрипит дверь. свет просачивается сквозь в щели шкафу, облучая мелкие косточки рентгеном. «не дыши». а куда спрятался акутагава?.. ацуши навскидку воскрешает в голове обстановку приёмной лазарета, но кроме застекленного серванта и кушетки больше ничего не припоминает. забился в угол? залез за дверь? нет, она открывается не сюда, а на лестничную клетку… неужели?.. надзирательница глухо перечисляет проклятия себе под нос, пробираясь вперед по коридору. неужели акутагаву сейчас схватят? нервозность достигает критической точки. внезапно всё стихает. не слышно ни звука. тук-тук, тук-тук… «замолчи своё никчемное сердце, пройдоха». так бы старший сказал. ти ши на. тук-тук. тук-ту- – вставай!! -к. миокард разрывается. по ощущениям, акутагава тянет за собой по всем ступеням и предбанникам хладный труп. расстояние тает. незаметно подбираются к холлу. – накаджима? – алло. накаджима? перед глазами щелкают пальцы, силясь вытянуть из прострации. не работает. в ход идет тяжелое оружие. – а-цу-ши. по имени. естественно потрёпыш оттаивает. хочет передразнить взамен, но осекается. в ступоре вываливает глаза из орбит. – э, полегче, чё так вылупился?.. «хочет передразнить»… а он и не знает, как зовут акутагаву. – пошли. кликать по имени… в приюте не принято. это считается слишком личным. пожалуй, единственное, что действительно и безраздельно принадлежит сироте – собственное имя. и если уж повелось, будто беспризорник игнорирует твою фамилию, то варианта два: либо ты доверяешь этому человеку безоговорочно, либо он грубо вмешивает тебя в грязь. смешно, но по стечению обстоятельств накаджима хранит в голове-коробочке имена почти всех детдомовских, складывая по полкам, как библиотечные карточки. не с целью издёвки. само собой запоминается. случайно. особенность памяти. … напротив «агутагавы» в воображаемой табличке прочерк. так дело не пойдёт. но как узнать?.. да и зачем ему узнавать?.. – акутагава, а куда ты спрятался?.. ну, там, наверху?.. – ха-а?.. за горшок с лимонным деревом. – точняк… забыл про него. замолкают. проходят тонюсенький коридор-кишку, прежде чем ацуши вновь обретает голос. не понимая, отчего робеет, он вертит на кончике языка вопрос. – чё случилось, чучело-мяучело? – эм, акутагава… – чего тебе? – какое твое настоящее имя? шаг на секунду сбивается. если сейчас он не ответит, значит, не желает подпускать к себе. покрывшись бронёй фамилии, охранит частичку себя самого… и тем хрустальнее от стен отражается голос: – рюноске. моё имя – рю-нос-ке. губы трогает улыбка. без рези и колючек. ацуши протягивает ладонь: – будем знакомы, рю-нос-ке.

*

когда тебе четырнадцать, мир начинает расцветать. обретенный авторитет не даёт зубастым бесам с лицами приютских выкормышей скалить на тебя пасть. в библиотеке пускают во «взрослый». воспитатели не гонят спать в полдевятого. прежние безродные обноски сменяются стопками одежды из пожертвований, в которых ты можешь порыться и даже выбрать. безусловно, если прогрыз к ним путь. остальным оборванцам тоже хочется урвать свитер поплотнее и джинсы без клякс. ацуши кстати достаёт себе гловелетты  (рю на них пялится) и наконец-то рубашку. беленькую. а акутагаве – черную. тот аж присвистывает от восторга. но это не главное. … когда тебе четырнадцать, ты можешь наконец осесть в одной из «хороших» комнат. их плюс не в волшебных удобствах или новых обоях – такого богатства даже у директора не сыщешь. не в матрасах и даже не в окнах, которые можно открывать и закрывать по своей прихоти (согласовав, конечно, с другими тремя бездельниками-сожителями, но хотя бы не с тридцатью тремя). и нет, дело не в этом. за ними охотятся из-за тумбочек. наконец-то собственных. в них никто не станет копошиться, забирать вещи, класть свои. когда ацуши исполняется четырнадцать и комнатка оказывается в его распоряжении, он стирает с подоконника пыль, упаковывает мелкую стопку одежды в шкаф, раскладывает постель, ставит под кровать пакет учебников с выцветшими надписями и потерянно замирает: ему нечего класть в свою тумбочку. дилемма не даёт покоя день и бесконечный вечер. за ужином акутагава дикой гарпией стаскивает с тарелки кусок рыбы, а ацуши и ухом не ведет. тут старший смекает, что дело нечисто. – эй, пещерный. – м-м? – накаджима опускает голову на стол. – чего зависаешь сутки напролёт? с губ срывается обреченный стон: – та тумбочка эта дурацкая… обглодав кости, рюноске навостряет уши: – а что с ней? голова ацуши описывает точную траекторию движения земли, прокатываясь полукругом: – класть нечего. – ха-а? старший хмурит светлые брови. выпускает хриплый смешок. – не потешайся надо мной. – и в мыслях не было. не ссы, чё-нить придумаем. придумывает быстро. акутагава. решает проблему в два счета. следующим же вечером материализуется у постели ацуши и пихает тому в грудь пластиковый коробок. – что это? – поднимает растерянный взгляд. – необычайная полезность. многофункциональная важность. то, за что меня будут благодарить твои дырявые боксеры. – бля-я?! накаджима резко присаживается, начиная возиться с крышкой. застежка поддается. – тиш-тиш, не рассыпь. – да ладно, это ж!.. – а-цу-ши, не тряси её так, все просыплешь… младший с затаенным дыханием перебирает цветные катушки ниток и разнокалиберные иглы, булавки, пуговицы. попадается круглая жемчужная бусина. молочный отлив. сущая красота. – рюноске… – не распускай мне тут слюни. – ох, какой же ты стервозный, а, – отчитывает, а в глазах искринки, – это даже не твоя спальня! – не вижу преград. с соседней койки доносится жалобное: – пещерный, только пообещай, что не будешь на нас делать кукол вуду, а? мы же твои сосе-е-ди. – пх! ну ты загнул, крепыш. – пожалуйста, я боюсь черной магии. и от страха могу накостылять… – тиш-тиш, не надо на ночь глядя угрозами раскидываться. кенджи заматывается в одеяло с головой, наблюдая за новоявленным соседом и его другом-пришельцем. с верхней полки близнецы твен закидывают акутагаву критикой. – и зачем ему эта дрянь? – мог бы чего и вкусненького принести, полуночник. заслышав кличку, ацуши прыскает. полуночник. еще бы ночным мародером или лунным визитером окрестили. сколько прекрасных, романтичных слов клубилось вокруг этого человека с осанкой аристократа, и как прозаично сам ацуши мог бы обозвать его карманником, наглым воришкой за те вылазки под покровом темноты, благодаря которым старший обрёл такую известность. – не суйте нос, недоноски. комната взбучивается-вспенивается от галдежа, никто и не думает смолкать. ацуши с затаенным трепетом складывает свою коробочку в пустой ящик тумбы. легким ветром взгляд миядзавы скользит по персиковым щекам человека напротив. «интересно, надолго ли пещерный тут останется?». хотя эта комната должна прослужить им берлогой до самого восемнадцатилетия, у кенджи укреплялось смутное предчувствие, что накаджима утечет, оставив их. в октябре акутагава занемог. спустя месяцы слаженного быта без придирок и оскорблений накаджима внезапно превратился в фурию, доводящую соседей до ручки. – кто разбросал носки у входа? – ругается звонко. – я… – тянет тихо марк. – я заставлю тебя их сожрать, если к моему приходу ты не возьмешь ноги в руки и этот срач не рассеится, понял, придурок?! – д-да, извини, пещерный… ацуши не расшаркивается на ответ – дверью гремит. в воздух поднимается текстильная пыль и недоумение. – и чё ему неймётся? всегда ж носки так лежали… – с ума сошел, что ль? все мозги в драках вышибло? – вот уж может… близнецы причитают, тем не менее раскладывая «срач» по кучкам. кенджи пихает в щеку язык, задумчиво оглядываясь на тучи за окном. небо хмарится.

*

небо хмарится. в увешанной сушенными жуками – достояние тэтте – комнате тощие плечи сотрясаются от кашля. спичечные пальцы комкают одеяло, мертвецки бледнея. взлохмаченная голова мечется по подушке. неприглядное зрелище. в сердцах сожителей поселяется волнение. – эй, полуночник, по-моему, стоит хотя бы у старшаков спросить?.. может, кто-то сможет помочь?.. акутагава раздраженно хрипит: – с какого перепуга они, и помогать?.. – ну… – суэхиро неуверенно трет затылок. – может, у тебя есть доброжелатель?.. горло взрывается наждачным смехом. – ага, четыре раза… десять доброжелателей! не выдержав напряжения, сэн подает голос: – может, ну… показать тебя медсестре? зрачки рюноске сужаются до чёрточек. – как ты себе это представляешь? уперев взгляд в пол, хулиган заламывает пальцы. – ну… пойти на третий этаж? поперхнувшись, тэтте неверяще уставляется на это наглое лицо с мелкими круглыми глазками. огороженный четырьмя стенами, заполненный вздохами, неустойчивый, островок жизни накрывается гробовым молчанием. рампо угрюмо взирает на веролома из-под чёлки. – это грязно с твоей стороны, крот. тебя-то никто не выгнал, когда ты захворал. а полуночника – так сразу в лазарет?.. пригрели змею называется. ощетинившись, сэн защищается: – но ты взгляни на него! акутагава снова закашливается. – я не был таким заразным, ради справедливости. – ради чего?.. – тэтте с открытым ртом пялится на иуду, – ты знаешь значение слова «справедливость»? сэн надувается. – как будто ты знаешь. в приюте не бывает справедливости. – рот закрой. рычит в проёме. животное. в животе леденеет. изо рта вываливается сиплый вздох. четыре испуганных взгляда в унисон прилипают к пришельцу. бесшумно отворившаяся дверь со стуком приветствует стену. – пещерный? по загривку ползет червь беспокойства. – угадал, рампо. сколько очков тебе за это начислить? – ацуши режет взглядом примерно до костей. черные ботинки шуршат по зеленоватому ворсу, останавливаясь напротив потрепанных кроссовок сэна. – а ты… пшёл отсюда. и без того тусклые глаза теряют всякий намек на человеческий облик. хулиган сглатывает, отступая с дороги, мышью шмыгает вон. накаджима даже не хмыкает привычно – только бровь вверх тянет. приседает перед акутагавой, лежащим на нижней полке. – самочувствие? – пойдет. – вижу… – младший с досадой прикусывает губу. – на, выпей, пожалуйста. рюноске дёргает носом, мол, что это. – не спрашивай. просто пей. приподнявшись на локтях, акутагава впечатывается спиной в изголовье. принимает стакан. чуть-чуть подув на горячую жидкость, промачивает губы. тянет довольную улыбку. благодарно сверкнув на ацуши глазами, частыми глотками осушает стакан. заинтригованный эдогава свешивается со второго этажа: – пещерный, откуда у тебя молоко? – договорился. –м? – назаки режет кур. ленится обрабатывать тушки. буду общипывать всю неделю. с меня руки, а с нее стакан молока в день. – я-я-сно. – что делать-то с тобой? – шепотом обращается уже к рюноске. два уголька настороженно светятся, мол, «не надо со мной ничего делать, чудовище». хохотнув, ацуши прикладывает ладонь к сгорающему лбу. случайно плавятся папиллярные линии. – жесть… да, акутагава и сам исходится на яд: «жесть». простуда забивает нос, обвешивает покорёженными цепями горло. слабость окутывает тело, что ни колено согнуть, ни поссать не встать. бессилие – одно из кошмарнейших состояний. еще и шум этот вечный… от сэна – больше всего. начинает действовать на нервы. ацуши захаживает с каждым разом все чаще, пропадая лишь под вечер, когда его оккупируют на кухне. вздыхает над ухом. иногда согревает ладони. если никого нет – ложится рядом, прижимаясь грудью со спины. раздосадованно-зло сопит в затылок. вне комнаты… шатается смертником меж беспризорников. искрит самовозгорающейся жидкостью, залитой в черепушку. того и гляди рванёт. вызывайте пиротехника. сезон соплей и агрессивного кашля входит им в плюс одну проблему. в обед рюноске плохеет. он не выбирается поесть и даже не обкладывает священным матом нового таракана тэтте. накаджима судорожно мыслит. вчера получилось умыкнуть из серванта мед. сегодня он принесет немного лимона. акутагаве точно не понравится – не выносит цитрусовые. но не то чтобы ацуши волновало. когда удаётся ослабленного болезнью навестить, тот едва двигает пальцем. состояние никак не выравнивается. в груди сжимается тревога. ацуши не знает, куда соваться. отчаяние разъедает глазницы. лазарет переполнен. граница заражения – красная. на ночь ставят дежурных. чтобы буйные от тоски не сбегали. из-за этого бдения лекарства практически не достать. выход сомнительный – лечить, чем придётся, и не дать замерзнуть еще больше. хорошо, если получится наблюдать за чахоточным по ночам. в мозгу щёлкает. ацуши нужно сделать так, чтобы никто не проболтался. подкупить рампо легче легкого – всего-то положить на короткопалую ладонь стащенную из закрытой секции книгу. с тэтте и того проще – приволочь хрючево для выводка жесткокрылых. но третий сосед акутагавы… это настоящая катастрофа. – сэн, я готов отдавать тебе обеды, пока акутагава не выздоровеет. или помочь с домашкой. или сделать за тебя уборку в палисаднике. или выстирать вещи. сэн не выглядит впечатленным. – я не собираюсь покрывать вас. ни за какие шиши. если к нам заглянет надзиратель, не поздоровится всем. болваны, которые согласились на твою авантюру, еще не знают, к чему она может привести. нога ритмично отбивает дробь. взглядом ацуши скользит по туалетной плитке, потом мельком – на себя в зеркало. – о! а если я отдам тебе свои перчатки, а? на них весь приют облизывается. тут-то кротовые глазки сально отблёскивают. в яблочко. – хм-м… ну, даже не знаю… тебя же в них все уже видели… накаджима посмеивается. – а тебе что, плохо что ли? будешь хвастаться, мол, отделал пещерного и забрал трофей. – обманывать? – а что, считаешь, не поверят? – в желтых радужках пляшут сатанята. – ну-у… не знаю... – можешь поэкспериментировать и посмотреть, – парень демонстративно снимает гловелетты, откладывая их на край раковины. рука сэна зачарованно тянется к желанной добыче. и лишь в последнее мгновение резко дёргается. – нет. не буду. лицо ацуши вытягивается. – хм? – я не буду прикрывать ваши задницы. снисхождение – насквозь в керосине. крайне неразумный поступок. попросту говоря, сэн еблан. нехер искры высекать, блять, если органы не огнеупорные. конечно, пещерный планировал прийти к консенсусу словами. что ж. чудесно, когда есть план б. сэн очень несговорчивый. сэн растерял всю свою банду и уважение, когда авторитеты сместил тачихара. сэн лается без причины и назло только делает. ему фиолетово на кровать и на комнату, на соседей – с высокой колокольни. на надзирателя. сэн прозаично ощущает сакральный долг погрызть кости человеку, над которым раньше потешался. а ацуши давно не смешно. он накален до предела, едва не лопается-крошится на замазанный блевотой кафель. и детонатор срабатывает. зверь решает выдрать проблему с корнем. – ну ты и сука. память заминается в черную дыру, съедая последствия. ацуши явственно помнит лишь, как окунул крысу лицом в писсуар и нажал на кнопку смыва. оттаскал за волосы и напугал до полусмерти. выкинул из комнаты. «вежливо» попросил не отсвечивать, а. засранец не пикнул ни на занятиях, ни на работах, ни на стойке раздачи. молча свернулся в комок. непроходимая тупость… максимально глупая причина утопления. ночью он теснит акутагаву к стене. – эй, дурак, у меня колени скоро в обои врастут. – не болтай, я устал очень. рюноске скашивает взгляд на руку, перекинутую через его плечо. принюхивается. – фу. – что такое? – от тебя перьями воняет… и куриным жиром, брр. – это ты еще мои волосы не нюхал. сегодня пять куриц смолили. – когда они закончатся? – а они уже. завтра назаки забивает индюка. акутагава сипло стонет. – и что ей так неймется? – скажи, странная мания, а? – младший согласно потирается носом о ломкую шею и затихает. ночь тонет в сизых облаках, беспросветная. у акутагавы в груди галоп и, кажется, температура. но не от вируса или бактерий. его болезнь гораздо хуже. следующим утром тэтте сыплет почемучками: – а где сэн? пещерный, ты что, не уходил к себе? почему так несёт горелыми перьями? как спалось? скажи, из форточки задувает. а что, этот оглоед не вернется? кстати, вы не видели моего таракашку? пахнет молоком. чё кружку грязную оставили? не разлепивший глаза рампо сонным енотом натягивает прямоугольные очки-лупы на нос. ещё даже не узрев патлатую макушку-метлу, сбрасывает гирей хлесткое: – тэтте, захлопнись. – ну ра-ампо-о. малахитовые огоньки скользят по фигурам полуночника с пещерным, подмечая следы от подушки на лицах и чужую кофту на младшем. выросший посреди комнаты акутагава разминает ноги, впервые за пять дней вернув телу активную форму бытия. наклоняется раз-два, вращает таз, сгибает хорошенько колени. накаджима же потерянным хорьком сжимает левое плечо, силясь восстановить руку, снять обжигающее покалывание, от которого ноги непроизвольно выбивают чечетку. отлежал, что ли?.. – знаешь, тэтте… – задумчиво накрутив кудряшку на палец, эдогава подпирает подбородок ладонью, – ты до крайности глуп, но иной раз поражаешь догадливостью. да, кое в чём суэхиро не промахнулся: сэн свалил навсегда. и вроде бы повода для веселья нет, но тэтте в приступе оголтелой радости случайно раздавливает селение муравьёв под собственной тумбочкой. завтрак пахнет омлетом и спалённым хлебом. акутагава выедает мякиш, отдавая ацуши корочку – она скребет и без того воспаленную слизистую. накаджима намазывает ему двойную порцию масла, пожертвовав свое. – рю, как ты? – голова болит. – а еще? – слабость есть, но не сильная. сегодня пойду на занятия. – опрометчиво. нужно отлежаться. – еще пара прогулов, и на ковер вызовут. не хочу испытывать судьбу. ацуши жмет плечами. в чем-то этот чахлик прав. – ладно, но не активничай сильно. рюноске прыскает. – вот ты наседка, а-цу-ши… неделя в обществе общипанных тушек превратила тебя в размазню. – молчать! – беспокойное лицо темнеет. утра обрастают тычками под ребра и спихиванием друг друга с низкой кровати. обеды превращаются в «эй, акутагава, ты будешь сыр?» «не, забирай». занятия застревают в тетрадях исписанными полями и «в6» «ранил», «в7» «убил, седая паскуда». в какой-то момент акутагава испаряется, растворившись между дежурствами в лазарете, куда стали загребать просто без разбора из-за повальной нехватки рук. затем, с утиханием вспышки гриппа, он в привычные вечера-полежанки возвращается. очередь в душ оживляется втрое, пока они играют в города или подслушивают сплетни. «…виртуоза?» «ого… нашли в лесу?» «ага, думали, сбежал в город…» «накануне болел?» «причем сильно, почти не показывался из лазарета». последний кривотолк неслабо резонирует в груди каждого. семнадцатилетний воспитанник, местный чемпион по турнирам в шахматы, человек с самой затертой и пухлой читательской картой в библиотеке, вот-вот выпускник был найден в лесу близ приюта умиротворенно раскачивающимся на ветви бука. – нашли что обсуждать, – цедит акутагава. воздух близ него в секунду будто бы чернеет. непроизвольно отшагнув, накаджима с удивлением изучает такое родное и такое незнакомое лицо. – да, страшная смерть… – соглашается. но и это постепенно выветривается. потом приходит зима. после благополучного выздоровления акутагава ревностно соблюдает режим теплой одежды, усиленно согреваясь. и оттого смешнее становится, когда средств не хватает для качественной работы батарей, и воспитанники скукоживаются в своих обителях. стужа продирает кости. когда акутагава предчувствует першение – просто спускается с верха, занятого им после ухода сэна, и теснит ацуши. тот без вопросов обволакивает конечностями, прижимаясь со спины, и растворяет недуг на подходе. они выучили этот фокус еще в зелёные, когда обоим было по семь или около того. иногда ацуши в полусне на внезапный визит неприветливо журчит, отворачиваясь. иногда сам хватается за рукав и утягивает на простынь в цветочек. а иногда, скрипя лестницей, приползает на второй этаж. – ацуши?.. – подвинься и заткнись. накаджима вырабатывает диковинную привычку забираться к рюноске в дождь или под утро. – тоскливо? – угу. иногда акутагава берет на себя смелость протянуть угловатые руки вперед и прижать острое тело, вмятинками-выбоинками остающееся на коже. они охраняют эту реальность, ревностно, голодными волками взирая на чужаков, непривычных к странной стае из двух чудовищ. так стираются будни и вминаются в складки ветровок печали. где-то в промежутке между январем и тем, который второй, акутагава ввязывается в авантюру. шухарится, крутится волчком близ тумбочек, караулит кого-то на третьем, бегает наружу, в город, без надобности. поначалу накаджима не замечает. затем сгрызает ногти от любопытства, но ничего не предпринимает. не хочет делиться – хер с ним. рюноске и не обязан. но когда из чужого ящика начинают скалится пластиковые флаконы и блистер, а все новые и новые детдомовские приползают за помощью, терпение скисает. – эй, а-цу-ши. – м-м? – не видел свитер с дедовскими узорами? седая макушка танцует в такт басам из наушника. – посмотри в моей полке. – точно, как я не догадался. темнота-глубина съедает бледные руки. – акутагава, а что это за группа? – а?.. – плюхнувшись на постель, старший принимает наушник, – о, это kmfdm! прикольные ребята? – ну-у… – ацуши чешет щеку, – мне пока только три песни зашли. – ничо-ничо, ты слушай-слушай, – акутагава с ангельской улыбкой втыкает второй наушник в восприимчивое к электрогитаре ухо и снова примагничивается к шкафу. но ацуши не теряется с нужной тропы. – рю-нос-ке. старший едва заметно подергивается струной. раздробленное по слогам имя немножко нагоняет стресс. – да?.. – я не знаю, стоит ли мне спрашивать, но… – поковыряв дырку в носке, накаджима выдерживает театральную паузу, – что за аптечный склад в нашей тумбочке? почему спальня превратилась в китайский базар? – а, это… – и куда ты все время исчезаешь?.. мазутные радужки встречаются с блестящими в сумерках аметринами. порой акутагава боится, что может перепачкать эту бесхитростность своей чернотой. ацуши много за крошево лет перевидал, но до акутагавы никогда не опустится. не сможет. разноцветные тюбики и невесть откуда взявшиеся препараты... как трактовать походы в лазарет под левыми предлогами? почему-то невыносимо рассказывать про его жителей. невнимательность персонала к веществам, плещущимся во флаконах. – …ацуши, тебе не понравится. … воровство склянок чьей-то очень уставшей от жизни рукой. пацан всех обвёл вокруг пальца, разыскав дрянь, что «вызволит» его из этого «ненастоящего мира», подменив ампулы и получив лошадиную дозу адреналина в свой физраствор. подарил себе безболезненную смерть. и не своими руками. – что мне не понравится? твой ответ? … объяснить помощь акутагавы в сокрытии врачебного преступления женщины, прячущейся от справедливости на третьем… отсутствие должного внимания к ребенку, который оказался «на грани». юноше, что вечно цыпочками касался острия ножа, раскачиваясь сильнее, балансируя все хуже. как? рюноске приютскими каналами слышал про его странную тягу к испытанию тела на прочность, но не придавал значения. он нашел тело вместе с акико уже бездыханным. есть ли способ разодрать череп и вложить в ацуши воспоминания о том, как вместе с ёсано они за одну ночь осуществили перемещение тела и подстроили «сцену» в лесу?.. акутагава сейчас шантажом выуживал из женщины фармацию и деньги, чтобы создать такой авторитет, при котором ни одна псина не рыкнет на него. стал «монополистом», своего рода. … и в итоге из всей этой кошмарной, аморальной ситуации ухитрился извлечь выгоду?.. – тебе не понравится ни одно слово из того, что я расскажу. «акутагава, не стой». – присядь. – я уже сижу. – нет, ацуши, это я себе. вечер сереет. голос гудит хрипло. ацуши проглатывает каждую букву, присыпанную стеклянной пудрой. горчит. рюноске почти не слышит себя, но все равно говорит. в голове реминисценция чего-то совсем отдаленного: пихтовый зеленый глаз рампо, антимония коридоров, купить диск, ястребиный нос директора, деревянные обшивки в парадной, заброшенный чердак в амбарах, кресло с ничейной шалью, муравьи под кроватью тэтте, сплести макраме, пушистик, фланирование девчонок, удивительная память ацуши, спички в синих коробках, которые тот почему-то к себе со всех уголков метагалактики стягивает, макабр, забрать парацетамол, подсолнечное поле, кенджи в шляпе, шляпа, шляпа на акутагаве, рыжий волк на потемневшей картине, готический дворец, несрабатывающий принцип талиона, то, как рюноске потешно описывает всех по дурацким внешним приметам, и то, как ацуши вечно приходит на помощь, подсказывая кличку, атласы на парте, простынь в полоску, простынь в клетку, простынь в цветочек, простынь с рыбками, потрепанные чулки, перчатки на пальцах, аметрин. – и ты скрывал от меня это несколько месяцев?.. буквы накаджимы немножко хрустят, множко – обижаются. – я виноват. – глаза акутагавы мертвецки тускнеют. невыносимо, обезличенно, – прости. ацуши не понимает, зачем тот извиняется. – на самом деле… я шокирован, как вы смогли так незаметно все провернуть. наверно, до самого выпуска бы не узнал, если бы ты не поделился. парень жмет плечами. – ну, видишь… поделился. – а еще… – он задумчиво почесывает за ухом, – делай, что делаешь. даже если у этого в первую очередь цель добиться «постоянства» для тебя… я же вижу, что теперь, когда у сирот появился человек, который в силах помочь с такими проблемами, как нехватка доступных лекарств, да элементарного хлоргексидина, блять, даже… что теперь будет действительно легче. по крайней мере, я не хочу, чтобы они лишний раз страдали. вспомнить даже, как ты сам болел осенью… это чудо, что до пневмонии не дошло. теплые пальцы ведут по пледу, сталкиваясь с озябшимм. – я не вижу проблемы в том, что ты сделал. я знаю, каких людей директор набирает на третий, и знаю, что ты фактически не мог ей отказать… она не хотела терять работу. да и по сути… – часто-часто моргает, – может, перед самой инъекцией она и не проверила капельницу, но она точно сделала это до, ты был все время рядом и видел. да, вы вынесли труп, да, обставили его смерть таким образом, но… если «он» сам решил уйти – кто мы такие, чтобы его останавливать? не думаю, что человек, заработавший кличку «виртуоз», мог не задумываясь попрощаться с собственной жизнью. просто по глупости? нет. – ты… слова вываливаются из обессилившего тела. пальцы дрожат. – ну, рю, не нужно, мне тоже будет грустно. капля-кристалл срывается с века-обрыва. смертница-капля. капля-соль. – прости. настойчивые руки, притянув старшего на себя, вдавливают в тонкое тело. ацуши безучастно перебирает темные прядки, растирая подушечками. сумерки обращаются в ночь. комната выглядит недостаточно наполненной. даже компания жучков на леске не спасает. рампо отсиживается у по, терроризируя несчастного новыми идеями фикс. а тэтте скорее всего рыщет в поисках черного таракашки или на худой конец сороконожки – ведь первый настоящая редкость, по сравнению с рыжими, которых тут пруд пруди. от батареи веет холодком. выдохнув, ацуши произносит: – рю, мне немного интересно… а этот парень не оставил никакой предсмертной записки? что-нибудь, никому ничего не сказал? акутагава носом утыкается в твердое плечо. – в палате – нет, ничего. но… меня тоже замучил этот вопрос, и я узнавал. кто-то из его соседей сболтнул, что виртуоз захаживал в городскую библиотеку помимо нашей. я ездил туда, выпытывал его карточку, притворялся, что я его младший брат и что я места себе от горя не нахожу, что мне нужно во что бы то ни стало знать, чем он дышал. – и? – и я наугад перерыл несколько переплетов, помеченных прочитанными – на все меня не хватило, но знаешь, что? – требовательно шикнув, ацуши пихает его в бок, мол, ну же, разродись, – в самой последней книге, такой потрепанной, без подписи автора, без каких-то вообще опознавательных знаков, на заднике было начиркано что-то по типу: «меня душит эта реальность. я опоздал. в этом мире уже нет одасаку». седая голова рассеянно дергается: – что такое «одасаку»? или кто? это предмет или человек? – не знаю. мне кажется, такого слова вообще не существует. – ха-а?.. интересно, это оставил дазай или кто-то из других посетителей библиотеки? – я ничего не понимаю в этой истории, ацуши… младший чешет лоб. по коридору с топотом проносится стадо бегемотов. стены трещат. – ты говоришь, книга без подписи. но тогда как ее пометили в карте читателя? – м-м?.. – акутагава поставлен в тупик, – там каким-то иероглифом… или словом… ща, дай-ка вспомнить… – утыкается языком в щеку, – хм-м… то ли «безмятежность», то ли «идеальность»… как же… – ну давай, думай. – а, вспомнил! – щелкает пальцами, – «безупречность». по телам обоих проходит волна анахронизма. под ногтями – едва не летаргия. неуютность. – ты уверен? – да. на сто уверен. ацуши не отвечает. а потом и вовсе забывает – в заболоченное откровенностью пространство со всей дури влетают два шалопая, отчаянно жаждущие укрытия: – д-д-д-д, повсюду так хо-о-лодно-о. – а в душе вообще – арктика! – смотрите не превратитесь в две зеленые сопли, не хочу с утра вас с коек отскребать. – завались, пещерный! у самого небось зуб на зуб не попал! – ха-ха, всё-то ты знаешь, рампо. ацуши с аккутагавой посмеиваются над мерзляками, а сами переглядываются. что за чувство такое?.. как будто что-то очень-очень важное позабыли. растеряли ключи. затерли до дыр чью-то тайну. оставили закладку в пропитанной магией книге, а переплет передарили. безвозвратно. и сами знать не знают. – отстань! март дышит морозом, ни капли не уступая январю.

*

хвастаясь майонезными пятнами, занавеси колышатся, подхваченные предосенним сплином. луковое поветрие заражает до струпьев. в столовку даже заходить тошнотворно. впору дезинфекцию загонять. ацуши сканирует занятые столы. толкает старшего бедром. – ты с василиском сегодня обедаешь? – ага. – понял. подносы звенят. ноги уносят накаджиму к шаткому стулу у стены, но акутагава оказывается быстрее. рука крепко цапает за плечо, примораживая к кафелю. – куда намылился? – к себе. – сядь с нами. «сядь со мной». младший вскидывает брови. – не помешаю вашим делишкам? – не переживай, ты слишком мелкая сошка. – э-э? чё базаришь?! наслаждаясь провокацией, акутагава подло усмехается. на показ тачихара приветливо машет в их сторону рукой. немного непривычно находиться в окружении ящериц, но сосущий желудок растворяет скованность вмиг. волосы пропитываются кухонной вонью, возможно, темнея на полтона. срочно стирать вместе с кислородным отбеливателем… мог бы кто угодно на их месте. они непритязательны. прикончив рагу, акутагава складывает палочки. озирается по сторонам, сканируя знакомые лица, предварительно осушив стакан в три глотка. – эй, пещерный. ты молоко будешь допивать? – не. – можно мне? ацуши пододвигает стакан. молоко – одна из главных слабостей акутагавы. ацуши успешно справляется с ее поглаживанием. рюноске стреляет взглядом под стол. их ноги… снова превратились в невообразимый комок черных ботинок и соломенных щиколоток. ацуши вообще довольно преуспевает. отсвет ламп фиолетовый. грязные плафоны, цветное стекло, мелкие окна. солнцу не пробиться. безнадежно. почти так же, как акутагаве – из этого чувства не выкарабкаться. магистраль робости, водоток беспамятства. гравитационная тяга, нездоровый магнетизм. август заползает в вены зеленой бронзовкой. ультрафиолет пригревается в ключицах золотом. ацуши идёт загар. ацуши – ожившая странность. феномен бытия. сетка-капкан для глупцов. в промежутках между интроспекцией и повальной склонностью к случайным касаниям акутагава хочет прокричать: «хватит греть руки на костре моей вменяемости». ацуши заправляет челку за ухо и шутит с мичидзу. просто засада. и зачем с собой взял? глупый вопрос. без ацуши паршиво. а еще пещерный, одиноко протирающий задницу за их на двоих столом, вот как в прошлый раз – ошибка мироздания, стоит ее избегать. – эй, василиск, хватит ржать, лучше займись делом. лицо главаря ящериц вытягивается и тут же серьезнеет. – полуночник как всегда за словом в карман не лезет. – не делай обиженку. – ну что ж… длинная полоса столов, образованная сдвиганием более мелких, затихает, готовясь услышать слова предводителя. ацуши тоже навостряет ухо. – как вы все, возможно, знаете, сейчас в приюте существует две наиболее многочисленные банды: ящеры и сычи. и между ними… нередки разногласия в следовании уставу… так что, поразмыслив, мы с мышеловом пришли к выводу: необходимо покончить с неопределенностью. завтрашней ночью всё решится. в час, когда луна будет точно на юге. кто проворонит – тому глаз вон. – значит, завтра?.. – повторяет акутагава. тачихара сверкает парным янтарем. – да, полуночник. после обеда день лихорадочно спешит в сетку слива. последние отголоски света растворяются ядерной синевой в закатной щели неба. ночами лампы заторможенно мигают лишь на третьем. остальная же часть здания погружена во мрак. спуститься в подвал и через его катакомбы выползти близ гаражей внешних домов… сколько поколений этим пользуются банды. а время близится неспокойное. в прошлом незыблемый авторитет всех голодранцев, джон стейнбэк, теперь теряет вес, распрощавшись едва не с половиной босяков, перебежавших на сторону набирающего обороты василиска. тачихара – непризнанный хозяин всего левого крыла спален, корифей мужской половины приюта. неофициальный, непоколебимый. шайки молокососов быстро разваливаются и кроятся, их члены становятся частью более устойчивых сил. мичидзу завербовал в свою уйму народа. заслуживает уважения, на самом деле. – ацуши, мне нужно будет зайти наверх. – хорошо-о, – зевает. вензеля на обоях вздрагивают, когда по бесконечно длинному коридору проносятся семилетки. накаджима врастает в стену, поостерёгшись под лавину попасть. руку рюноске схватывает бездумно. – совсем оборзели. – цепного на них нет, тьфу. – да-а, было время… тогда ниже травы ходили. – неужели мы что-то неправильно делаем? промычав, акутагава жмет плечами: – а может. но мне как-то все равно. – не любишь традиции? – наклоняется корпусом вперед, ослепляя улыбкой. сетчатку жжёт. – не люблю рамки и чьи-то ожидания, – проморгавшись, бросает. – ждать тебя сегодня? – нет, нужно зайти на кухню, обещал помочь. – а они тебе что? – ничего. акутагава невпечатленно цокает. – смысл идти? – так я не им обещал, а по. – ха-а? с чего бы? – жаль его, постоянно припрягают, потому что не может отказать. – он дебил – его проблемы. ты-то куда лезешь? ацуши вскидывает руки в защитном жесте: – не лезу я, просто составляю компанию. «но мог бы подождать меня». почти вырывается. он обязан гасить малодушие на корню. – ясно. ишь какой, сердцем мягчеет. забывает, небось, чем снисходительность заканчивается. что ж, на носу бойня, которая освежит воспоминания ацуши. господи, бойня. многих сильно покалечат. как бы нейтральные стороны не втянулись в водоворот зубастого террора и клацающих кулаков. ни в коем случае нельзя с собой брать ацуши. оставить на рампо или запереть в лазарете, но не пустить. кошмар, голова отвинчивается от тела. акутагава слишком сильно опекает бомбу замедленного действия. будто позабыл, как этот зверь чуть не стёр мико в опилки пару лет назад. да и что вообще может стрястись? они с ацуши ни за кого не пойдут воевать, лишь окинут взглядом залитый кровью квартал, как только растают последние кости.

*

– по, ты все? – да, выключаем свет и можно уходить. муха заполошенно жужжит, вбиваясь хитиновым тельцем в ржавую решетку. единственная лампочка, бесшумно вспыхнув, потухает. от дубовой двери с забитой плесенью резьбой веет сыростью. коридор раскрывает хищную пасть, провожая двоих беспутных вдоль аллеи грязно-бордовых бра. ацуши звонко шлепает по лбу. – ой, чёрт. – что случилось, накаджима-кун? – мы забыли вынести ведро с помоями свиньям. – вот блин. вернемся? ацуши зло пихает язык в щеку. – нет, иди в душ, я сам сбегаю. тем более сейчас очередь начнется. – хорошо, накаджима-кун, – эдгар смущенно чешет подбородок, – и спасибо за помощь. – ах-ха-ха-ха, да черт с ней! поболтали интересно. парень согласно кивает. – да. – понимаю, почему рампо торчит с тобой днями напролет. подмигнув, ацуши салютует и исчезает. сумерки потихоньку отжимают из воздуха цвет, усредняя все предметы до черно-серого. на кухне приходится взяться за спички и зажечь фитиль. электрический свет после девяти на любом этаже ниже третьего равносилен второму пришествию. а, как известно, в приюте избегают богов. с легкостью отыскивается ведро с пластиковой накладкой на ручке. не по очертаниям даже, по запаху. – фу. половицы поскрипывают. совсем невпопад мозг зачем-то генерирует воспоминание о том, как страшно, но интригующе с акутагавой было расхаживать по ночному зданию и двору, кликая беду на свою голову. каждое наказание, каждый рассерженный взгляд… ацуши пронес бы их не себе все-все еще раз, и два, и десять, если бы старший вдруг предложил. ради такого не жалко ни сна, ни спокойствия. негромко отворяется дверь в свинарник. в нос тут же бьёт стойкий запах гнили и отходов. в ушах поселяется животный визг. подойдя к забору, парень перекидывает ведро вверх дном, насыпая полную кормушку. жирные тушки тут же ускоряются друг другу на перерез, валя на бок, пробиваясь вперед. хмыкнув, он шагает обратно. на поляне загорается тыквенный прямоугольник-отсвет из директорского окна. ацуши гасит свечу. лишь на секунду прикрывает глаза, вдыхая сухой воздух, прочищая рецепторы. на секунду – очень долгую секунду. в затылке простреливает болезненно-свинцовое, повальное, неподъёмное. функция глаз оказывается недоступной. трава вымазывается свежим клубничным. – отлично. глухой ночи и невдомек, что стейнбек, не гнушающийся грязи, на опережение отдает приказ подкосить силы противника. – вырубите как можно больше людей василиска. всех, кто с ним заодно. не жалейте. нам нужно выиграть количеством.

*

давление понижается постепенно, суля соединение многих мелких-мелких заплат-облаков в одно большое лоскутное одеяло. деревья застревают в его ширине. – тэтте, ну и срач же ты тут развёл… – отстань, полуночник. никто ж не агриться на тебя каждый раз, когда ты крошишь сухарями с верха, – фырчит суэхиро, устанавливая непонятную деревянную приблуду посреди замазанного пластелином и воском ковра. – моя кровать на минуточку не стоит посреди прохода. – твоё гнездо. не кровать. которое над нашими несчастными головами. – ха-а? – акутагава натурально столбенеет. – не-не-не, не делай вид невинности. этот ворох притесняет каждого члена нашей коммуны. его видно с девчачьей половины! – а что ты делал на девчачьей половине? – тянет похабную ухмылку. – молчи. с потолка падает фантик. рампо шуршит запрещенкой из города, втихомолку хихикая. лето раскладывает сумерки на треснувший подоконник, обещая вернуть зрение с рассветом. тэтте на скорую руку пришпиливает палку к боку конструкции. акутагава так и не может сообразить, что это за хрень: то ли вешалка, то ли насест в курятник. цокнув, бросает затею постигнуть глубины интеллектуального слабоумия, и скидывает под кровать ацуши ботинки. запрыгнув к себе, достает книгу. через шесть страниц подавляет зевок, через четырнадцать жмурится, не видя букв. с каждым днем темнеет все быстрее, вынуждая расчехлять фонарики раньше обычного. около половины десятого парень спускается в душ. глянув в зеркало, решает не трогать лицо. попозже. потом смоет карандаш. вернувшись, плюхается на эталонно заправленную кровать. запах молока. примесь хозяйственного мыла и пота. нос почти дырявит подушку, легкие ломают ребра. до сих пор не вернулся. заставляет скучать. рюноске берет волю в кулак, уговаривая себя выпрямиться. пикнув фонариком, лезет в тумбочку. – вы представляете, новую дамбу построили. – что такое «дамба»? – тэтте… – эдогава недоверчиво сминает газету. свешивается, вероятно, раскрывая подслеповатые глаза. в темноте не разберешь, а фонарем в харю тыкать некультурно, – мне нужно провести с тобой вводное в человеческую жизнь. не представляю, как можно знать названия всех ползучих тварей на латыни и не иметь понятия о дамбе… – … тэтте защитно кладет руку на атлас по энтомологии. садясь по-турецки, акутагава равнодушно требушит колоду, начиная раскладывать пасьянс. ацуши бы сейчас устроился на полу и следил внимательно за карточными змейками, положив подбородок на чужое колено. или касался бы бедра спонтанно. или играл бы пальцами с краями пижамных шорт. ацуши тактильный как неприласканный кот, у которого что ни день, то очередная порция дворовых переделок. половина жизни – в шипении, другая – в кровоточащих царапинах. времени на капризные нежности нет. рюноске бессильно вздыхает. порой бывает тяжело до рези в животе: не перехватить руку, не улечься вплотную, не залезть под рубашку, врезавшись в кожу. у ацуши и так сломанный детонационный механизм. акутагава не знает, какие ошибки ему позволено совершить, а какие приведут бомбу к взрыву. хотя, остаться кровавой кашей на задворках ослепительного целомудрия… заманчивый маршрут самоубийцы, если уж акутагава себя таковым считает. должно ли ему быть противно от желания прикасаться к другому парню? рюноске размышлял об этом. на самом деле, он совершал гораздо более грязные поступки, чтобы теперь волноваться из-за какой-то общественно порицаемой «содомии». полностью поебать. особенно, когда вспоминаешь кристаллы, воткнутые в чужие глазницы, и застрявшие в косой челке лунные лучи. ацуши весь – порошковая дымка, костная мука, осколок упавшей кометы. многоконечная стохастичность, перекрест нелегитимных доктрин. рюноске уже не представляет, что такое жизнь в одиночку. их всегда двое: зверь и лукавый, свет и тьма, буйство и расчет, действие и замысел, зной и иней, пещерный и полуночник. на ацуши хочется смотреть неотрывно и отмывать от грязных отметин сухие щиколотки. щипать щеки, обгладывать костяшки. вить волосы, сдавливать до шипения по ночам. должен ли он что-то с собой делать? паутинные пальцы монотонно перебирают картинки. бесконечное повторение, заученная партия. и всё-таки, куда ацуши запропастился? одиннадцатый час, уже даже в душевые не пускают. тэтте обиженным клубком конечностей сопит в стену. таит разочарование из-за испарившегося кенджи, на преданное ожидание которого потратил целый час в компании близняшек… акутагаву передегривает. – тэтте. – чего тебе? – твой конопатый так и не вернулся в комнату? – нет. – тэтте, а с кем он? – почем мне знать? – нет, идиот, из какой он банды? хватает трех секунд, чтобы суэхиро сообразил. – кенджи из ящериц. ставня оглушительно захлопывается, дребезжа склеенными скотчем стеклышками. дыхание пахнет электричеством. звезды тонут в ртутном суфле облаков. – пошли. – куда? уже комендантский час. рычанием акутагава мог бы откусывать бездомным щенятам головы. – твою мать, просто вставай. этаж тонет в непроглядном. из комнат не доносится даже сопения. они проскальзывают мимо трех дверей, прежде чем раздается оглушительный шум падающего тела. тэтте непонимающе шепчет: – что там происходит? – сука. акутагава спешно перебирает ногами, забывая, где нескрипящие половицы. – тэтте, прикрываем друг друга. глаза ничего не цепляют – растворяются в темноте. но потом-то он чувствует: коридор под завязку наполняется голосами, озабоченным шумом и людьми. из комнат вываливаются клубки дерущихся тел. чей-то кулак мажет по подбородку. – ебаный в рот… – полуночник! – спохватывается младший. – тэтте, следи! – слабый багровый отсвет из витража прихожей едва спасает. акутагава кричит вовремя: суэхиро успевает отклониться чуть влево и заломить руку нападавшего. дверь тачихары находится не с первого раза, а когда все-таки попадает в лапы рюноске, то едва не срывается с петель. – василиск? ожидаемо оказывается пусто. жилка на виске пульсирует. – где этот пройдоха? суэхиро затаивает дыхание. – сука, – зубы сгрызают полногтя, – тэтте, у тебя есть фонарик? – нет, оставил. – ладно, черт с ним. идем со мной. оба захлёбываются, выруливая в узкое пространство. тут клубятся уже сомны пыли вперемешку с пыхтящими телами. акутагава ловко уворачивается от свистящего снаряда – бюста с серванта. чуть не раскроил череп. позади слышится шипение тэтте, исходящегося ядом на грязное месиво. – сукины дети! – сраные сычи! – думаете, это сойдет вам с рук? – хватай выкормышей мышелова! проносясь возле коменда, они с суэхиро даже не прячутся – несутся галопом, в противоположную часть. в женской половине мочилово не проигрывает ни на одну единицу жестокости. «кухня, кухня, он говорил, помогает на кухне». пространство пастилой только удлиняется, отдаляя от цели. суэхиро пыхтит в ухо. «только бы цел». кухня оказывается пробита насквозь, во двор. дверь свободно болтается, незамкнутая. они вдвоем просачиваются внутрь, почти спина к спине, едва различающие очертания плит и печей. – ацуши? – на пробу. – пещерный! позади вскакивают с постов надзиратели, наконец разбуженные диким рокотом. бешенством прованивается даже пыль на керамических фигурках гусей. просыпаются все пауки в углах подсобки. приют навостряет уши. – а-цу-ши?.. ни-че-го. пошарив даже под столами, тэтте заключает: – полуночник, его тут нет. акутагава вихрем проносится к черному ходу. «если и тут его нет, то…». – а-цу-ши! в нос бьёт смрад. гниющие доски и помои. акутагава промаргивается, почти не полагаясь на луну – все небо в тучах, чернеет шатром, обвисшим на голову. тяжестью и нервной струной перед дождем разрушается. «твою мать, где же ты?». трава кричит от боли под градом шагов. сочится на носки. близ курятников движение – пара сине-белых лучей. чья-то спина, синий комбинезон. – кенджи! – тэтте срывается вперед. не замедлившись ни на секунду, рюноске проносится мимо вырубленного конопатого и еще двоих из ящеров. там кто-то впереди. за несколько метров уже отчетливо определяется голос тачихары. – эй, не дайте этому выродку уйти в лес! похоже, погоня за кем-то покрупнее «рядовых» сирот. он давит легкие, прибавляя шаг. дальше некуда. впереди чертыхаются: – блять, здесь пещерный! тачихара перепрыгивает через волнение и чью-то ступню. – что? – скользит в росе, с неприятным холодком оглядывая темные лужи на земле, – твою мать. он наклоняется к пятну седого на черни травы. – ебаный в рот... полуночник слетит с катушек. – что случится? – ха-а?.. – в такой момент, и думаешь о нем? гнев заволакивает лицо главаря. – ты что, не понимаешь? акутагава сожрёт любого, кто тронет пещерного. василиск грохочет. жидкий янтарь закипает. – я знаю, на что он способен. стейнбека ничто не спасет. в уши напихивают вату. выплюнув пару сотен альвеол на подходе, акутагва теснит мичидзу, даже не успевшего переварить его появление. слыша грохот голосов, полуночник злобно клацает зубами. фонарики трещат. дыхание умирает. он очень давно не видел ацуши в таком состоянии. – ацуши… колени ломаются, вмазываясь в грязь. напряжение воздуха не выдерживает. туча лопается. мокрея волосами и одеждой, рюноске переворачивает младшего на лопатки, едва касаясь прижимает к себе. рикошетит взглядом от раны на чумазом затылке прямиком в мрачное лицо мичидзу. – что, блять, вообще произошло?! главарь ящериц гневно клокочет. – стейнбек обосрался. – я вижу. поэтому в луже говна стоишь ты. тачихара раздосадованно вскидывает руки. – а что прикажешь делать? сычи ворвались в комнату, когда мы все спали. я вскочил в полусне, не предполагал, что этот упырь оставит столько сюрпризов! возможно, акутагава излишне жутко скалится, а может, его лицо искажает разряд электричества над облаками. – ты спрашиваешь, что тебе делать? втопил за пидорасом, сука, и отделал так, чтоб мать, которой у него никогда не было, не узнала. подступившая было желчь растворяется, не подпитывая сопротивление. тачихара в секунду отрывается от земли, в две – преодолевает свинарник, а там и огород с амбарами, исчезает в темноте. ящерицы следуют по пятам. рюноске остается один на один с дождем и бессознательным ацуши. – идиот… на третьем мерцают окна-лампады, провожающие внутрь без осечек. перебуженные шумом, наружу высовываются любопытствующие макушки пленников лазарета. взвалив младшего на спину, рюноске спешит мимо обледенелых заборчиков, кривых деревьев, бельевых веревок, дровяных куч, скользит в черном ходу, взлетает по лестницам вверх. где-то кричат, где-то пыхтят над кнопками в блоке подачи электричества. надзирательницы сбиваются в колготный клубок на этаже младших. даже директор, обычно без опаски сующийся в пекло разнимать нарушителей порядка и наказывать с бессердечным садизмом, замирает изваянием на лестничной клетке. застрять косточкой поперек мясорубки эти бесхребетные взрослые не желают. едва не столкнувшись носом со ступенькой, парень вовремя переносит вес назад, чуть выпрямляясь и взлетая. потертые двери с символами-проклятиями, предостерегающими от вхождения в обитель смертной кары, распахиваются. – ёсано! – вопит во всю глотку. игнорируя режим чистоты, проносится по предбаннику. с лимонного дерева опадает лист. помятая женщина вырастает около поста. первее всего синеют круги под глазами, лишь после них обретают форму прямые плечи, длинное каре, затёртый халат. – как фамильярно, – от недосыпа у нее туго оплетенные сетью капилляров белки, – акутагава, твое лицо… ты как кэрри. парень больше не говорит – раскрошивает ее напускную бодрость в труху, пожирая благочиние лазарета, словно цербер. взглянув на молчаливого пассажира, акико бледнеет. – о господи, что с этим ребенком?.. «прогулялся». взмахнув халатом, врач суетливо цокает каблуками, высекая незримые засечки на лупцованном кафеле. – сюда, мальчики. клади его на живот. парень ныряет за ней. из палат высыпают зеваки. лишь бросив взор на рюноске, они чувствуют фактическую угрозу. войдя в кабинет, акико кивает на кушетку, сноровисто отмыкая шкаф с медикаментами. пластмассовыми руками перехватив накаджиму, старший бережно укладывает его на твердую лежанку. дыхание выравнивается и притихает, пока он наблюдает за ловкими манипуляциями врача. мелькают бутыльки-флаконы, марля, окрашивается терракотовым вата. – господи… – шепчет, забинтовывая выгоревшую макушку. кивает акутагаве за помощь, и, закончив, укладывает ацуши щекой обратно на его колени. – травма неглубокая, но приложили крепко. держи так, пока не придет в себя. – хорошо. – что случилось? что внизу за переполох? – ты не спускалась? – я не успела, у меня две капельницы стоят. – ну что ж… – острое лицо темнеет, – у тебя будет много работы. сгорбив плечи, ёсано безэмоционально сообщает, что сейчас должна отлучиться в другую палату, и исчезает, оставив их одних. хлопает по центральному выключателю, оставляя лишь лампу близ торцевого окна. склонившись над телом, старший невесомо перебирает вымазанные землей волосы. вытаскивает поломанные и увядшие травинки. «ацуши, возвращайся». из-под плинтуса высовываются запрятанные вглубь давным-давно страхи. …сознание накаджимы парит между космических мостов и прорех на полотне мироздания. минует кротовые норы. зрит излучение хокинга, испарение черной дыры. преодолевает вселенные. потом начинается тряска, вроде схлопнувшейся звезды. затем является аномалия позабытой боли, растворяющая материю, прямо как радиоактивные химикаты. и в самом конце планету сбивают с орбиты. под животом впервые твердь, а не эфир галактики. инородная белизна продирает глазницы, добираясь до мозга. рождается голос и язык. битым сахаром рассыпается сиплое: – … рю? зрение пока не приходит, но ощущения – да. под щекой что-то мягкое. плечо затекло. затылок саднит. – да, ацуши?.. как голова?.. он вяло утыкается носом в худосочное бедро. – м-м… мычит. – прости. пока не разговаривай. под веками расползается чернющий водоворот-сингулярность. честно, накаджиме уже так надоел космос. хочется плавать. обволакивающий голос акутагавы подходит лучше всего. от затылка к лобной рикошетит случайная мысль. у рюноске глаза рыбьи. и кости рыбьи – тоже. ломкие, тонюсенькие. сплющить, сломать – легче легкого. от этого страшно. снова сипит: – рю, ты в порядке? – пожалуйста, не разговаривай. он будто не слышит. – рю, тебя ранили? по щеке ползет мелкий слизень. отвратительно, акутагава грубо трет его горловиной футболки. – нет же. «а вдруг врет?». взвинченно дернувшись, ацуши напрягает лицо. как видеть?.. почему не получается? нервно промаргиваясь, он смутными пятнами выхватывает цвета вокруг. кефирная лампа, голубой потолок, голова-червоточина на плечах старшего. проходят минуты, прежде чем ацуши настраивает резкость. вдовль насмотревшись, заключает: – я рад, что ты в порядке… маленькая кэрри. – господи, ты такой… дурак!.. где-то на востоке дамба ломается. по ресницам стекают мазутные ручейки. щеки чернеют и того больше. ацуши обожает, когда рюноске подводит глаза карандашом. и ненавидит, когда тот плачет. поэтому акутагава никогда не плачет. – рю-нос…ке, только не- – … не ною я! стены-бумажки пропускают звук и мнутся от кулаков, а от запоздалой теплоты трещинами идут. акутагава мог бы кого-нибудь убить. – нужно умыться. – зачем… ха-ха… ты выглядишь… как матерый гот… – ацуши дразнит, посмеиваясь. пунктик у него на этих сраных готов. – молчи, калека. масляная мгла забивается между щелями оконных клином. новой занозой. громыхает покрепче прошлогоднего. сезон гроз норовит испортить приюту провода и черепицу. директору – нервы. ацуши – покой. ветви векового дуба царапают стекло. оставляют воспоминания об августе. оскольчатом августе. проклятом. обычно такими ночами половина приютских стягивается в старый бильярдный, под первым этажом. там в непогоду тише всего. накаджима вздрагивает от пробившего барабанную раската. – эй, всё в порядке. – угу. узловатыми пальцами нашарив прохладную ладонь, акутагава сжимает ее. – я сожру стейнбека. заживо. смешно расплющив щеку, ацуши отрицательно мотает головой. – заткнись, ацуши. тебя никто не спрашивает. под чешуей горечи медленно закипает жажда. плохой знак. ацуши всегда знал, что полуночник умнее многих. акутагава в силах углядеть двойную ложь и не попасться. раскусить ее или сплести свою. заманить сильного в ловушку и отрубить волю. продумать план до мелочей и скроить решение. вытащить себя со дна. и больше всего на свете сейчас хочется удержать этого умного, здравого человека от глупой, напрасной ошибки. – если пойдешь… за ним… я уйду… губами шепчет, а шеей ощущает, как тело под ним каменеет. жестокие слова. возможно, акутагава ценит его гораздо больше, чем ацуши всегда казалось. тем паче. в приюте не каждый может похвататься «своим». здесь любая мелочь общая, а если и нет, то ненадолго. все отбирают старшие. у ацуши есть друг. он до свернутых суставов, до сожженных волос, до язв на коже боится, что кто-нибудь более сильный его друга отнимет. не существует ничего хуже одиночества. так казалось. но вот рождение догмата: хуже, чем без акутагавы, нет. и ацуши намерен свою линию гнуть до треска. – ацуши, ты не понимаешь. он проебал все границы. некоторые правила нарушать нельзя ни при каких условиях. да даже и хрен бы с -, – повышает тон, – но ты даже не член ящеров! – тихо, не кричи. мгновение надрывается. – прости. рука пустеет. рюноске тихо мучается. сгрызает губу. накаджиме надоедает отлеживать щеку. – эй, нет, вернись. – отстань. прилежание трещит по швам. вымазанный землей локоть проезжается по кушетке. парень садится. по лицу ясно – мир вокруг него идет плешью и разваливается. господи, почему нельзя просто послушаться?! – а-цу-ши… – заполошенно. – рю, все в порядке. это предел. высшая граница выдержки. потолок. – сука. быстрее мысли, резвее скольжения света акутагава хватает его за грудки, гневно плавя в пальцах хлопок футболки. ядом с кинжальных клыков сочится. звереет настолько, что мог бы откусить пещерному ногу. жуткий фильм сегодня показывают: на экране окна мечется лиловый всполох.  на краткий миг у ацуши радужка зарастает фиалками. рюноске заледеневает. тонкие ладошки – инеевая пленка – ложатся на запястья, ползут вверх, врастая в костяшки, в пурпурные вены. контакт глаз как короткое замыкание. – не злись. с ума сойти. импульсом пробирает. руки ни отпустить, ни сжать – вмерзли в черную тряпицу с цветочным принтом. в футболку акутагавы на пещерном. ацуши облизывает губы. чертова интоксикация адреналином. если бы не она, акутагава бы сейчас дышал бесперебойно. если бы не она, акутагава бы не рисковал трясти младшего, как куклу. если бы не она, акутагава бы не гнул шею. … если бы не она, акутагава бы не резанул чужой рот зубами. предчувствуя слабость раненого, рюноске обхватывает дикарское тело, предотвращая падение на изломе. ацуши обмякает лесным и неприрученным. вскидывает подбородок, размыкает губы. облизывает клацающие резцы. обретает силу для того, чтобы приковать к себе, ближе. они ватой оседают на кушетку. дышат нашатырем и считают пульс перед остановкой. лечат гипоксию. молчат. ацуши утыкает нос-сосульку в румяную щеку, покрытую камуфляжем. восприняв это как жест «перемирия», старший лезет ладошками под футболку, согревая впалый живот.

*

коридор вопит новоприбывшими. звукоизоляция в смежной с кабинетом палате поражает. рюноске заходит, издалека зовя ёсано. – док, мы сваливаем. задремавшая, она привстает на локтях. – куда? вам нельзя, ты видел его голову? – он уже встал, я не могу заставить его остаться. акико сокрушенно улыбается, подрываясь с кушетки. – дай мне его осмотреть и уходите. ацуши не сопротивляется. перед самым уходом она произносит: – внизу сейчас всем места мало. если бы вы остались, то хотя бы не попали под раздачу на правах раненых. пещерный находит глаза полуночника. матовые зеркала. невидимая опора. безоговорочная вера. и впервые обретает голос для стража лазарета: – нам не привыкать. в ночь происшествия подают свет. единственный раз в столь неположенный час за историю приюта. лампочки испуганно зажмуриваются, пульсируя искрами накаливания. коридоры вынимаются из мантии-невидимки, сразу же окунаясь в ортохром. прежде лазурные обои раскрашиваются коричневатыми росчерками. странная сцена – работники приюта бездействующе наблюдают за бойней прямо у себя под носом, не предпринимая ни-че-го. пресные лица. спрятанные руки. но что они могут сделать? вспышка агрессии подавит сама себя, как только будет высосано достаточно сил. мордашками младшие испуганно просачиваются сквозь перила, впитывая воспоминание о кровожадном зверстве. урок или нет, но отпечаток ­­– да. шум замедляется и стихает к половине первого. следующим утром начинают искать пропавших. не досчитываются теруко, мышелова, нао, василиска. никто не спешит вызывать полицию или бригаду медицинской – дело заминают изнутри, улаживают все по собственному уставу, с легкой руки директора снопами отправляя наиболее раненных на шею бедной блюстительнице порядка в лазарете. от такого количества покосившихся лиц и свернутых носов у нее начинается нервный тик и с виду незаметная, но глубокая до провалов рефлексия. с риском захлебнуться. по ниткам к главному зданию стягиваются ушедшие в лес. все, кроме двоих. после ливня дороги развозит, натащенная грязь скапливается сугробом прямо на крыльце. кухня возвращается к работе только в пользу спиногрызов – все остальные несут наказание голодом в течение пяти дней. около полудня тачихара возвращается один. – где джон? – я не знаю. – вы были вдвоем, вас видел нао. не смей мне лгать. – но я правда не знаю. копивший выдержку целые сутки директор слетает с катушек, бросаясь к натопленному с ночи камину и хватая кочергу. облепившие его кабинет любопытные головы кривятся от запаха горелого мяса, впрочем, не брезгуя жестокостью картины. тачихара не позволяет себе выпустить ни звука. по спине ползут две уродливые полосы. – все еще не знаешь? – я помню только, что он побежал глубже в лес. тяжелой подошвой мужчина придавливает ладонь мичидзу к полу. – какой же!.. выплёвывая ругательства, пинает по фиолетовым синякам, неспроста появившимся на медной коже. и ничегошеньки вытянуть из мальца не в силах – зря увечит. – убирайся вон. потом акутагава скажет про отмщение и лидерскую хватку, которой можно только завидовать. сейчас – смотрит-сканирует, и, пока никто не видит, шепотом с мичидзу хороводы по темным углам водит. из раненых только около дюжины остается в лазарете – все остальные лезут к ним в комнату за помощью полуночника, потому что даже сильные увечья ни за что не заставят приютских в трезвом уме остаться среди выбеленных, обезличенных палат и озлобленных сестер. патология на уровне психики. они все тут такие. дефектные. ацуши проветривает голову на скамьях около крыльца, наблюдая за медленным воскрешением захудалого двора. почти засыпает под шёпот ветра. нежно на солнце пригревается. подслушивает птичьи сплетни. не оборачивается на хлопок дверей – в шаги вслушивается. полуночник опрокидывается рядом. – на. фруктом целится в грудь. ацуши ухмыляется, схватывая снаряд в полете. – где нашел? – яблоня за амбарами, только-только цветы отошли. и правда – совсем ранние яблоки. мякоть плотная, сочная, вяжущая. кислее рожи полуночника. от голода в животе сосёт. ацуши сгрызает восковое растение в три укуса. крутит в пальцах сердцевинку. спрашивает: – что случилось с мышеловом? яблоко грамотно полируется выбеленным в солнце до аристократичности подолом. акутагава хрустом затыкает птиц. – около реки тачихара загнал его в угол. но мышелов не стал лезть в драку, что от него еще можно было ожидать? решил поплавать чуток. как видишь, не всплыл, – хмурится, обводя взглядом разбитый двор. прыгает в пропасть глаз младшего, – в любом случае, тачихара отстоял честь банды. одно плохо – я сам хотел расправиться со стейнбэком. – он всё?.. в действительности?.. рюноске кивает. вечер берёт в кольцо. ацуши спрашивает про джона. чепуху всякую. дёргает невпопад ногой. акутагава устало прикрывает веки. из щёлочки поглядывает, боясь упустить. и немножко досадует. хочет засыпать вопросами: «что было в лазарете?», «ты размышляешь по этому поводу?», «ты не в обиде?», «почему мы слетели с катушек?», «это повторится?». «ты сожалеешь?». мысль губительная как яд мамбы. смертельный нейротоксин для рюноске. накаджима забрасывает огрызок в кусты жимолости. немного изменяет конформацию, придвигаясь ближе. утыкает лицо в чужую щеку. склабится. лезет под бок, как привычно, и носом своим острым кожу полосует, как пила. и тут акутагаву отпускает. переживать не о чем. это же его а-цу-ши. а-цу-ши с одуванчиковыми волосами. а-цу-ши со столовой пудрой, просыпанной в сгибах локтей. а-цу-ши с волей к борьбе. а-цу-ши с вишней-кровью на сбитых кулаках. а-цу-ши с уколотыми иглой пальцами. а-цу-ши – защитник расклеившихся книг. ацуши с улыбкой, которая лучом ползёт по лицу и под ворот, сквозь кожу до фасций пропитывает. ацуши, за рюноске так рьяно следящий. ацуши с горячими ладошками. ацуши с мыслями невпопад. ацуши со своим: «был бы ты рыбой, то обязательно акулой мако. какие у нее глаза…». ацуши

который

дурак.

*

сердцевина сентября тонет в ливнях. пахнет гнилью. в десять вечера дверь целует стену прямиком в многолетнюю вмятину от ручки. сыпется штукатурка. их комната в торце здания, в самом-самом хвосте коридора, постоянно становится не то пристанищем книжного клуба рампо, не то прикрытием шайки тэтте. до кабинета воспитателя этажа – целая монголия и часть провинций китая, поэтому ночью переживать за сохранность режима можно не сильно. каждый вторник сюда стекаются налетчики, несущие за собой балаган. мирно зашивать носки и пачкать тузы отпечатками становится невозможно. шум. ацуши четыре раза сбивается и дырявит пальцы, прежде чем замечает свесившуюся со второго этажа макушку. эти жесткие волосы-сталактиты могли бы пробивать черепа. – пойдём? старший тоже не в восторге от кулачных боев и крупномасштабно развернутых компанейских карточных игр. закинув нитки в тумбу, ацуши утекает из шкатулочной комнаты вслед за ним. на ощупь пробираются по коридорам со сгнившим линолеумом, задерживая дыхание около парадной. сверкнув глазами на захрапевшего коменда, шмыгают в кухню. на плечах повисает аромат перца и сушеной рыбы. ацуши следит за флуоресцентным пятном, порхающим впереди, опытно находящем и отпирающем липкую от старости дверь в черный ход. рука акутагавы светится в темноте. в нос бьёт запах потрохов. – фу. – тихо. уложенные на голую землю доски пляшут под ногами. имитация пола с функцией качель. свет из кабинета директора на третьем этаже ложится кривым квадратом на примятую беготнёй мелких траву. нужно прошмыгнуть, пройти скот и вырулить близ ореховых деревьев. – мяучело, не отставай. схватив блестящую ладонь, ацуши нагоняет правонарушителя. разбуженные шорохом коровы наперебой начинают мычать. стукачи. – черт. воздух вышибает – они ускоряются. с лёту забиваются чуть вправо, вскарабкиваясь на заваленный сеном чердак одного из амбаров. чихнув, накаджима интересуется: – что будем делать? – а разве нам нужно что-то делать? – ну… пылинки оседают на кончике носа. в горле снова чешется. зыбкая походка ломает сухие стебли. акутагава тянет за рукав, неспешно достигая обвалянного в грязи окна. оба замирают. амбар своими отсыревшими балками разлагается позади приюта, пачкая пейзаж светящегося города. за заляпанным стеклом размером с канализационный люк высятся кирпичные гнезда и пластиковые окна-зеркала кого-то важного… ацуши уверен: в таких домах живут дети, у которых есть своя одежда, игрушки, комнаты…  не бросившие их родители. скорее всего, и будущее. – как ты думаешь, что нас ждет снаружи? – «ждёт»?.. разве бездомных отморозков что-то где-то ждёт? из зрачка сыпется изгарь. за ней восходит черная луна. геометрически идеальный диск коварства. ацуши знает, что акутагава знает. проницательный дурак. но младший все равно говорит: – я всегда. полуночник растягивает нахальство и острые губы. – рю, я всегда тебя жду. гроза всех баек про сонных бродяг, местный монстр-в-ночи съедает одну смертельную красоту, отламывая губами по кусочку. они целуются. потерянные пальцы завязываются узлами, хватаясь за швы и вороты. футболка сползает с плеч мертвым лоскутом. ее отпевают злые звездочки, что снаружи. холодные до ожога. как руки акутагавы. – ледышка. проводит, задевая бусины сосков. у ацуши срывается хриплое. акутагава съест его сердце. – не теряй волю, а-цу-ши. как будто ставит штамп на документе. рюноске нравится так, нараспев. выдавать имена по порции. отсчитывая ровно, каждому впритык. накаджима кипит. сам лезет ближе, опутывая запястьями. были бы нитки с собой, пришил бы намертво. дилемма трещит по швам. под штанами тесно и жарко. хочется оседлать худые бедра и лопнуть тонкую кожу засосами. вожделение раздувается до размеров мечты. акутагава кусает-целует в кадык, дестигматизируя желание. еще половина вдоха, и он окажется порабощен без права на откуп. – рюноске, ты дьявол. прожилки вен шеи синеют, запечатляя варварское нашествие. ацуши остервенело толкается бедрами, пропуская между ног чужое колено. слишком тесно, слишком хорошо. зубы стукаются друг об дружку, эмалевая стружка сыпется на мыски ботинок, секунда сгорает. ацуши заканчивается. тяжело задыхается, обмякая послушным. полудомашним. полуприрученным. рюноске хихикает и обзывает, как всегда. сноп соломы приминается, сбиваясь в рваный ковер под ногами. сухой стебель тычет под мышку. пещерный прижимается к плоской груди, растекаясь устало. роется в кармане, достает помятый коробок. синий лист, синий стебель, синий вьюн. – что это? – глупость. он чиркает фосфором и сжигает сомнения. дотлевает последнее. у ацуши много причуд. особенно воровских. с кем поведешься… – выбрасывай ты их. младший недоуменно оглядывает острое лицо в поисках подсказок. – почему? акутагава туманно дергает губой, усмехаясь украдкой.

потому что весь этот мир ацуши в силах выжечь дотла и без спичек.