Эксперимент №1091997

Лето в этой части Норвегии цикличный обман. Солнце, если и появлялось, то лишь на несколько часов, разгоняя серую пелену до состояния мутного просвета, и тут же снова пряталось за тяжёлыми мрачными тучами. Десятки лет жизни в Норвегии превратили его в человека, который уже не замечал реакции тела на постоянный холод, но каждый раз, выезжая за город, неизменно чувствовал, как липучая тоска пробирается под кожу, сворачивается где-то в районе рёбер и пускает корни, и с каждым днём всё глубже и глубже. Начало августа, но за окном его чёрного «Mercedes-Maybach» хлестал ливень. Совершенно не тот ласковый летний дождик из воспоминаний о детстве, проведённом в небольшом корейском городке, что пах пылью и озоном, а настоящий скандинавский потоп, тяжелый, злой, с каплями размером с виноградину, с глухим стуком бьющими по лобовому стеклу, заставляя дворники работать на пределе. Асфальт блестит маслянистой чернотой, фары выхватывают из темноты лишь небольшой клочок дороги, а всё остальное просто тонет во мраке. Горы по обе стороны трассы уходили в тучи. Их неровные зубчатые, словно челюсти допотопного чудовища, силуэты едва угадывались за пеленой дождя, и казалось, что они сжимаются, сужают пространство, толкая тяжёлую машину вперёд, к большому тихому дому, нашедшему свой покой вдали от соседей и городской суеты, в холодной горной местности с лесной густотой. В салоне играло радио, тихая, тягучая, как патока джазовая композиция с хриплым саксофоном едва пробивалась сквозь шум шин по мокрому асфальту и монотонное «вжик-вжик» от суетящихся дворников. Тэхён любил джаз, он успокаивал нервы, а они, увы, сегодня были на пределе. Встреча с Эдис выжала из него все соки. Несколько муторных часов они сидели в переговорной его адвоката, друг напротив друга, и она смотрела на него так, словно он предал её, словно это он изменял с десятками любовников, словно это он врал, прятался и использовал их детей как прикрытие. Лукас — их сын, их мальчик, которому он сам менял подгузники, водил за руку в школу, помогал с уроками, — стоял в суде и спокойно, без дрожи в голосе, описывал, как его мать, не заметив постороннего присутствия, целовалась с каким-то мужчиной в холле их дома. Как она смеялась, обещая тому, что «Мой бесполезный муж ни о чём не узнает». Тэхён не чувствовал боли. Обиды — да, немного. Но не боли. Потому что для боли нужно было что-то особенное, чего к бывшей жене он никогда не чувствовал. Он женился на Эдис Мартинес только потому, что так было нужно. Потому что её отец, Карлос Мартинес, держал его за горло, и у молодого, только вставшего на ноги азиатского паренька не было выбора: либо брак с незнакомой дамочкой, старшей его на пять лет, либо крах всего, что он строил годами. Он выбрал брак. И все восемнадцать с половиной лет он честно пытался полюбить эту женщину. Дарил ей подарки, возил на курорты, терпел её капризы и постоянное недовольство. Но Эдис не была создана для него. Она была создана для статуса, для денег, для блестания на вечеринках, и чтобы смотреть на своего молодого мужа сверху вниз, как на выскочку, которому, по её не особо скромному мнению, просто повезло. А потом Тэхён обогнал её отца, и позже выкупил его компанию, когда старик прогорел на очередной авантюре. И с того момента Эдис возненавидела его лишь сильнее. Но продолжала жить с ним, потому что он платил за её счета, за её шопинги и бесконечные поездки в Париж и Милан. Измена стала лишь поводом. Конечно она не хотела развода, но не потому что любила, а лишь потому, что боялась остаться ни с чем. Судья принял сторону Тэхёна: доказательства неверности с камер в доме, свидетельские показания сына, грамотные юристы. Эдис получила приличную компенсацию, но бизнес, все дочерние фирмы и недвижимость остались за её бывшим мужем. Она кричала в зале суда, и кричала притом так яростно, что охрана едва смогла удержать её от попытки нанесения увечий низкорослому адвокату Тэхёна. Она называла бывшего мужа чудовищем, бессердечным монстром, тупой китайской обезьяной, которая забыла, кому обязана своим местом под солнцем. Тэхён молчал. Смотрел на неё и просто ждал окончания, а внутри не было и капли сожаления. Он не был ничем обязан ни бывшей жене, ни её отцу. Более того, он полностью уверен, что если бы не семейство Мартинес, то нынешних высот и влияния он добился бы гораздо раньше. Теперь он ехал домой, в свой особняк в центре живописной природы. Дети разъехались: Лукас учился в Лондоне, дочь Лена в Осло. Он остался один, как и мечталось всегда его глубоко интровертированной персоне. Джаз сменился другой мелодией, более меланхоличной. Тэхён выдохнул, расслабляя плечи, и глянул в боковое зеркало. Позади ни одной машины, только чернота и брызги из-под колёс. Дорога шла через редкий низкорослый лес с корявыми деревьями, пригибавшимися под ветром к земле. Где-то далеко, за поворотом, уже виднелись огни города, размытые и дрожащие в дождевой дымке. Он почти расслабился. Почти. В следующую секунду нечто с силой шантарахнулось о лобовое стекло, раздался пронзительный, режущий уши визг, и тёмный силуэт отлетел в сторону, скрывшись в высокой придорожной траве. Тэхён рефлекторно вдавил педаль тормоза. Машина замерла на мокром асфальте, мотор продолжал глухо урчать, мелодия из радио всё также тихо разливалась по салону, но он уже ничего не слышал. — Что за чёрт… — заторможенно выдохнул он и потянулся к телефону на пассажирском сиденье. Сердце колотилось где-то в горле. Мужчина вышел из машины, и холодный ливень тут же обрушился на его плечи, прибивая волосы ко лбу и затекая за воротник дорогого пальто. Тэхён включил фонарик на телефоне, направил луч на стекло. Чудо, но ни трещины, ни скола на нём не осталось. Только грязный след, уже почти смывшийся дождём. Мужчина перевёл свет вниз, на обочину, и тут же сквозь шум дождя и гул ветра услышал жалобный скулящий звук. Кто-то тихо выл на высокой ноте от боли. Очевидно, не человек. Животное. Тэхён двинулся на звук, ботинки проваливались в мокрую траву, и через несколько шагов луч выхватил из темноты маленький, дрожащий комок. Он лежал, свернувшись калачиком, почти сливаясь с грязью, и неконтролируемо надрывно скулил. Присев на корточки, Тэхён присмотрелся и распознал в бедолаге зверька. Маленького, стройного, с длинным гибким телом, покрытым грязью и чем-то тёмным, что даже дождь не был способен нормально смыть. Кровь. Он пах кровью и мокрой шерстью. Лежал, прижимая к телу одну лапу, и тяжело дышал, а его чёрные глаза, такие маленькие, но такие живые, смотрели на человека с недоверием и ужасом. У Тэхёна сжалось сердце. Он всегда жалел животных больше, чем людей. Гораздо больше. Совесть не позволяла проходить мимо раненых зверьков, за всё время жизни в этих окрестностях он стал чуть ли не любимым сыном для старенькой заведующей местной круглосуточной ветеринарной клиники. Казалось бы, такой серьёзный большой мужчина, но не упускает ни одного побитого птенца. Он резко поднялся с полуприсяда, вернулся к машине и открыл багажник. Там всегда лежал тёплых шерстяной плед, купленный специально для долгих поездок. Тэхён схватил его и, вернувшись к зверьку, осторожно опустился рядом. — Тихо, не реви, — пробормотал он, пытаясь накинуть ткань на дрожащее тельце. Но зверёк, почуяв прикосновение, вдруг взвизгнул, извернулся и попытался уползти. Задёргался, но раненная лапа подвела, и он упал, заскулив ещё отчаяннее. — Да не вертись ты, — Тэхён нахмурился, чувствуя, как острые коготки царапают кожу на руке. — Ну хватит, я помочь тебе пытаюсь, а не для стейка ловлю! Потребовалось время, чтобы зверёк перестал вырываться. Тэхён медленно и осторожно накрыл его пледом и поднял. Зверёк весил почти ничего. Совсем маленький, хрупкий, но его тело под тканью было напряжено, и Тэхён чувствовал, как бешено колотится крошечное сердце. Он поднёс свёрток ближе к лицу и впервые встретился взглядом с маленьким глазками животного. Чёрными, блестящими, наполненными страхом и болью, но в них уже не было той дикой паники. Только усталость, и какая-то тихая мольба. Вернувшись в машину, он аккуратно положил свёрток к себе на колени, придерживая одной рукой, а второй завёл двигатель. Музыка всё ещё играла, но Тэхён её выключил, ибо никакого успокаивающего эффекта она больше не несла. В салоне стало тихо, только дождь барабанил по крыше, да где-то внизу, на коленях, тихо поскуливал маленький зверёныш. Тэхён вырулил на трассу, свернул с привычного маршрута и направился к знакомой круглосуточной ветеринарной клинике.

• • •

Тяжёлые капли барабанили по пластиковому козырьку над входом, разбивались в мелкую взвесь и стекали по стене мутными ручейками. Временами порыв ветра бросал целую пригоршню воды в стекло, и тогда уставшему мозгу мужчины чудилось, что некто невидимый колотит снаружи, требуя впустить его. Тэхён сидел на неудобном пластиковом стуле в процедурном кабинете, освещённом яркими лампами дневного света. Белые стены с большими конконтрастными наклейками в виде весёлых животных, стерильный запах спирта, тихое жужжание аппаратуры. И высокий стол, на котором под лампой лежал побитый непутёвый зверёк. Грета Хансен, невысокая коренастая женщина лет шестидесяти пяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок и вечно усталыми, но цепкими глазами, уже сделала своё дело. Ввела зверьку какой-то препарат, и теперь он мирно спал. По-настоящему, глубоко, без мучительного полузабытья, в котором находился ещё пару минут назад. Его длинное гибкое тело расслабилось, и только одна задняя лапка иногда мелко подёргивалась то ли от остаточных судорог, то ли от снов, что видел маленький зверёк. Грета работала молча. Её смугловатые пальцы, несмотря на возраст, двигались с хирургической точностью: промывали рваные края ран, накладывали швы, фиксировали сломанную лапу в крошечную шину. Тэхён смотрел на эти руки и в который раз поражался, как в этом хрупком теле умещается столько силы и умения. — Ну и работёнку ты мне подкинул, — проворчала Грета, цокнув языком и покачав головой, отчего пучок на её затылке забавно качнулся. — Где ты вообще нашёл летом горностая с белым зимним окрасом? Тэхён рассеянно моргнул, сперва не поняв, что именна ему пытается донести женщина. — В каком смысле? — В прямом, — Грета выпрямилась, потирая поясницу, и кивнула на зверька. — Посмотри на него. Шерсть белая, густая, точно зимняя. А на дворе август, Тэхён. Да, в наших краях лето не балует теплом, но горностаи линяют весной и осенью, меняя бурый летний мех на белый зимний. К августу они уже давно должны быть серовато-бурыми, а этот… — она снова покачала головой. — Такое чувство, что ещё вчера он прыгал в снегу где-то далеко отсюда, а сегодня его перевезли и кинули здесь на растерзание волкам. Тэхён нахмурился, припоминая свои скудные познания о животных севера. Он знал, что горностаи меняют окрас, но никогда не видел их своими глазами. — Может, он болен? — предположил он. — Или какая-то аномалия? — Или не горностай, — тихо, почти себе под нос, пробормотала Грета. Но развивать мысль не стала, снова склоняясь над столом. Аккуратно, кончиками пальцев, она погладила зверька по единственному более-менее свободному от увечий месту, по грязной вытянутой шее, где шерсть была лишь слегка влажной. Горностай во сне чуть повёл головой, словно идя на тепло, и Грета удовлетворённо хмыкнула. — Бедненький мой, — заворковала она, и в её голосе вдруг проступило что-то материнское, тёплое, что всегда появлялось, когда речь заходила о спасении очередной бездомной животинки. — Все бока растерзанные, лапка сломана, мордочка в крови. Я, конечно, сделала всё, что могла, но… Выпрямившись, она сняла очки и устало посмотрела на Тэхёна. — Придётся оставить его у нас на сохранение. Дня три-четыре, как минимум. Нужно наблюдать, ставить капельницы, менять повязки. Ты не против? Тэхён вздрогнул, словно вынырнув из глубоких раздумий. Он смотрел на горностая, на его белый, в чёрных подпалинах крови мех, на тонкие лапки с крошечными коготками, и сам не заметил как стал думать о своём. — Что? Да, конечно, — отозвался он чуть заторможенно. — Делайте всё, что нужно. Счёт, как обычно, на меня. Грета кивнула и снова надела очки, принимаясь заканчивать перевязку, а Тэхён откинулся на спинку стула и замер, глядя в одну точку. Он вдруг отчётливо понял, что не знает, что будет делать с этим зверьком, когда тот поправится. Обычно всё шло по накатанной: спасённого птенца или зверька выхаживали, и Тэхён либо отпускал его на волю, если тот был диким и здоровым, либо находил хозяев, если речь шла о брошенных кошках или собаках. С горностаем такой номер не пройдёт. Он вообще никогда не видел их вживую, не знал, где именно они обитают в этих краях, и уж тем более не представлял, как правильно отпустить его на волю после тяжёлых травм. Сможет ли он вообще выжить в лесу, если его уже однажды так сильно потрепали? Но если не отпускать… Если задуматься, у него огромный дом на горе, окружённый лесами. В нём постоянная тишина, простор, десятки комнат, в которых давно никто не живёт. Эдис съехала со скандалом, забрав только личные вещи. Лукас и Лена наведываются раз в месяц, а то и реже, и только через пару недель вернутся на каникулы. Но если обобщать, никто не ждёт его вечером. Никто, кроме быстро надоедающей тишины, не встречает с работы. Ему там одиноко. Тэхён редко признавался в этом даже себе, но сейчас, глядя на крошечного раненого зверька, вдруг поймал себя на удивительно чётком желании: а почему бы и не оставить его? Почему бы не приютить горностая у себя, не сделать его… домашним? Насколько это вообще возможно с горностаем. Он никогда не держал дома диких животных, всегда старался вернуть их в естественную среду. Но этот зверёк был особенным. Слишком маленький, слишком хрупкий, с белой шубкой посреди лета и чёрными ясными глазами. Когда его мысли завернули в тупик, Грета уже закончила. Горностай лежал на боку, замотанный в бинты, с крошечной шиной на двух лапках. Его грудь равномерно вздымалась, теперь он дышал легче и ровнее. Рядом с ним, прикреплённая к стойке, тихо капала капельница. — Через два дня приезжай, — негромко говорила Грета, вытирая руки полотенцем. — Если всё будет хорошо, сможешь забрать его к себе. Но смотри, Тэхён, — она развернулась и строго подняла палец, — за ним нужен уход. Антибиотики, перевязки, специальная диета. Это тебе не уличный котёнок. — Я справлюсь, — мужчина уверенно кивнул. Грета усмехнулась, покачала головой и махнула рукой: — Ступай, уже поздно. Он бросил последний взгляд на спящего горностая и вышел в коридор. Ливень на улице ничуть не ослаб. Когда Тэхён сел в машину, на приборной панели светилось «01:34». Дворники снова заскрежетали по стеклу. Тэхён вырулил на трассу и направился домой, в свой большой пустой и унылый особняк, где его всё так же никто не ждал. Завтра снова работа. Совещание с зарубежными партнёрами, потом звонок адвокату, потом бесконечные отчёты… Выспаться не удастся. Впрочем, как и обычно. Но на душе было спокойно. Даже тепло.

• • •

Ровно через два дня Тэхён снова сидел в приёмном покое ветклиники. На этот раз дождя на улице не наблюдалось, и за окнами серело утро, наполненное низкими облаками, цеплявшимися за верхушки сосен, и бесконечными глубокими лужами в углублениях раздолбанного старого асфальта, через которые рядом с детской площадкой у клиники сейчас прыгали детишки среднего школьного возраста. Влажная трава блестела, воздух пах озоном и мокрой корой. Грета встретила его у стойки регистратуры с улыбкой, появляющейся на её лице нечасто, только когда случалось что-то действительно хорошее. — Твой найдёныш настоящий боец, — хохотнула она, похлопав Кима по плечу, и жестом пригласила следовать за собой. — Идём, сам увидишь. В процедурном кабинете было неизменно светло и чисто. На столе, на свежей белой простыне, сидел… нет, не тот грязный окровавленный комок, который Тэхён привёз два дня назад. Это было словно совсем другое существо. Горностай оказался по-настоящему белым, как первый снег, как молоко и горные вершины, что виднелись из окна его дома и слепили отражёнными лучами солнца по утрам. Его густой и шелковистый мех переливался в свете ламп, и только чёрный кончик длинного хвоста выдавал в нём представителя своего вида. Лапка всё ещё была в шине, бока замотаны бинтами, но зверёк сидел прямо, держал голову уверенно и смотрел на вошедшего человека большими чёрными глазами-бусинами. Нахмурившись, Тэхён замер на пороге. — Он… — начал мужчина, но запнулся. — Оправился куда быстрее, чем мы рассчитывали, — Грета подошла к столу и осторожно погладила горностая по спинке, обходя бинты. Тот чуть повернул голову, но не дёрнулся. — Швы ещё не до конца затянулись, нужно больше времени, лапка заживёт только через пару недель, но внутренние органы в порядке и анализы хорошие. И ведёт себя твой малец прилично, не кусается, не шипит. Такая покладистость большая редкость для дикого животного. Не сводя глаз со зверька, Тэхён медленно приблизился. Горностай следил за ним взглядом, но в его позе не было страха, только настороженное любопытство. — Можно его взять на руки? — спросил Тэхён. — Попробуй. Только осторожно. Мужчина опустился на корточки перед столом и протянул руку, сжатую в кулак, чтобы зверёк сначала принюхался. Горностай повёл смешно дёргающимся влажным носом, и вдруг неуверенно вытянул шею вперёд. Его маленький носик коснулся кожи Тэхёна, и тот почувствовал прохладное, почти невесомое прикосновение, разошедшееся выше по руке и до груди тёплым импульсом. Зверёк замер на секунду, а потом ткнулся ещё раз, уже смелее, и вдруг лизнул протянутый палец шершавым тёплым языком. Тэхён усмехнулся, но улыбка вышла неловкой. Он не привык улыбаться без повода, и делового расчёта, и уж тем более просто потому, что маленький белый зверёк лизнул его палец. — Вот уж действительно, совсем как ручной, — тихо усмехнулся он, осторожно проводя пальцем между крошечных ушек. Горностай прикрыл глазки и чуть наклонил голову, подставляясь под ласку. — Пойдёшь ко мне домой? Зверёк, конечно, не ответил. Но когда Тэхён открыл принесённую переноску и положил её на стол, горностай, чуть припадая на раненую лапку, сам шагнул внутрь, свернулся калачиком на мягкой лежанке и уставился на человека оттуда с явным ожиданием. — Считай, что он дал согласие, — хмыкнула Грета. — Но смотри, Тэхён, за ним нужен глаз да глаз. Первые дни не выпускай одного на улицу, только под присмотром. Корми по расписанию, антибиотики давай строго по часам. — Я запомнил, — кивнул Тэхён, закрывая переноску. Он расплатился, попрощался с Гретой и вышел на улицу. Переноску поставил на соседнее сиденье, пристегнул ремнём, чтобы не болталась, и завёл мотор. Дорога до дома была неизменно долгой. Два часа петляющей трассы, сначала через город, потом через лес, потом вверх, в горы, где асфальт сменялся гравием, а по обочинам лежал снег, всё никак не уходящий с зимы. Да, местечко не для летнего курорта, ибо тут даже в августе морозы не улетучиваются. Тэхён то и дело поглядывал на переноску. Горностай спал. Свернувшись в белый пушистый клубок, он тихо посапывал, иногда вздрагивая лапками, тихо поскуливая во сне, и снова затихая. Он ни разу не пытался грызть прутья, не забился в угол. Вёл себя спокойно и доверчиво. Действительно почти ручной. Спустя часы муторной поездки, оказавшись в стенах своего дома, Тэхён поставил переноску в гостиной, открыл дверцу и отошёл в сторону. Горностай высунул нос, поводил им из стороны в сторону, а потом неуверенно, мелкими шажочками выбрался наружу. Он поковылял по паркету, припадая на забинтованную лапку, обнюхал углы, замер у неработающего камина, повернулся к Тэхёну и вдруг издал тихий, мелодичный звук, не похожий на писк или шипение, а скорее на что-то вроде урчания. — Нравится? — улыбка против воли растянулась на лице Тэхёна. Он опустился на колени и осторожно протянул руку зверьку. — Тогда будем знакомиться. Но если ты останешься, нужно придумать тебе имя. Он задумался, глядя на чёрный кончик длинного хвоста, лениво качающийся в воздухе из стороны в сторону. — Хвостик, — решил он. — Будешь Хвостиком. Зверёк моргнул, тряхнул головой и вдруг резво, но неуклюже запрыгал к мужчине, взобрался на его колено и уткнулся носом в ладонь. — Договорились, — усмехнулся Тэхён.

• • •

Дни потянулись однообразно, но в этом однообразии наконец было что-то новое. Тэхён просыпался рано, готовил себе кофе, а специально для Хвостика маленькую миску с мясным пюре, одобренным Гретой. Зверёк ел с аппетитом, а после еды требовал, чтобы его выпустили на улицу. На горе, где стоял дом Кима, было куда холоднее, чем в городе. Даже в середине августа на северных склонах лежали островки сверкающего белого снега. Хвостик обожал их. Он ковылял к снежным пятнам, ложился прямо на холод, переворачивался на спину и замирал с блаженным видом. Кутаясь в пальто, Тэхён наблюдал за ним с крыльца и не мог сдержать улыбку. Через неделю Грета освободила первую лапку, ту, что была просто порезана, без перелома. Хвостик сразу стал активнее: начал носиться по дому, пытаться запрыгивать на диваны, правда пока безуспешно, исследовать каждый угол. Вторую лапку, с переломом, пока оставили в шине. — Ещё неделя, — обещала Грета на повторном осмотре. — Не давай ему сильно бегать. Но он быстро идёт на поправку, молодец. Большую часть дня Хвостик спал в переноске, которую Тэхён держал открытой в своей спальне, или на подоконнике, откуда открывался вид на верхушки белых гор. Но как только солнце начинало клониться к закату, зверёк просыпался и требовал внимания. Сначала он правда спал в переноске как днём, так и ночью, но на третью ночь Тэхён проснулся от тихого скрежета. Кто-то скрёбся о деревянную ножку кровати. Нашарив рукой на тумбочке телефон, мужчина включил на нём фонарик и увидел Хвостика. Зверёк стоял на задних лапках, опираясь о край матраса одной здоровой, и царапал передними коготками по деревянному основанию. — Ты чего? — спросонья пробормотал Тэхён. Хвостик издал тонкий требовательный писк и попытался запрыгнуть на кровать, но конечно же у него не получилось, шина на лапке мешала. Тогда он уцепился зубами за край одеяла, повис и стал смешно раскачиваясь гибким тельцем в воздухе. Хохотнув, Тэхён быстро сдался. Он подхватил зверька, положил на подушку рядом с собой и накрыл краем одеяла. Хвостик тут же свернулся клубком, ткнулся носом в шею Тэхёна и затих. Уже отключаясь мужчина вдруг подумал, что, возможно, оставить зверька в своём доме было хорошей идеей.

• • •

К концу второй недели вторая лапка срослась. Грета сняла шину и, строго наказав «не перегружать!», отпустила их с миром. С этого момента Хвостика стало невозможно загнать в дом. Он носился по окрестностям, охотился на мелких грызунов, купался в лужах и снова валялся в снегу, а возвращался домой с сосульками вместо шерсти. Тэхён почти перестал переживать, ибо зверёк явно чувствовал себя прекрасно. Правда, случались и сюрпризы. Однажды утром Тэхён проснулся от странного ощущения тяжести на груди. Приоткрыв глаза, он увидел Хвостика, и поначалу совсем не удивился. Зверёк сидел у него на груди с величественном осанкой, но держал в зубах… крысу. Мёртвую, ещё тёплую, с перегрызенным загривком. Тэхён вздрогнул, быстро сел и крыса шлёпнулась ему на живот. Хвостик гордо выпрямился, издал довольный урчащий звук и потёрся головой о руку хозяина. — Ты… это мне? — растерянно спросил Тэхён. Зверёк пискнул, явно подтверждая. Вздохнув, Тэхён взял крысу за хвост, встал с кровати и пошёл выбрасывать в мусорное ведро. Вернувшись в спальню, он нашёл Хвостика на подушке, и зверёк смотрел на него с явным ожиданием похвалы. — Спасибо, конечно, — Тэхён сел на край кровати и почесал зверька за крошечным ушком. — Но в следующий раз, может, обойдёшься без подарков? Хвостик не понял. Или сделал вид, что не понял. Потому что через три дня Тэхён обнаружил на пороге спальни уже двух крыс. А через неделю — крошечного зайчонка, аккуратно положенного прямо на его тапочки. — Ты издеваешься? — прошипел Тэхён, глядя в невинные чёрные глазки. Вздёрнув подбородок, Хвостик довольно засеменил к выходу, виляя чёрным кончиком хвоста.

• • •

В один из выходных, когда Тэхён как раз собирался выпить кофе и поработать в кабинете, к дому подъехали неизвестные машины. Сначала один чёрный внедорожник с тонированными стёклами, потом второй, серебристый седан. Обе остановились у ворот, рядом с охранным постом, и из них вышли несколько человек в строгих тёмных костюмах. Стоя у окна своего кабинета, Тэхён хмуро и пристально за ними наблюдал. В этом районе не бывает случайных гостей, дорога вела только к его дому, либо к маленькой лачуге двух старушек, живущих у подножья горы, казалось, дольше, чем существовали динозавры. Через считанные минуты в дверь его кабинета постучали. — Господин Ким, — голос домработницы казался встревоженным, — к вам пришли. Говорят, что по важному делу. Отставив чашку с кофе на свой рабочий стол, Тэхён сунул руки в карманы брюк и спустился в гостиную. Двое мужчин, оба высокие, широкоплечие, с холодными цепкими глазами, стояли у камина, не решаясь садиться. Один из них, с короткой стрижкой и шрамом на скуле, сделал шаг навстречу. — Простите за беспокойство, господин Ким, — его грубый голос в тишине гостиной показался инородным. — Мы представляем службу безопасности одного скандинавского фонда. У нас есть основания полагать, что в этом районе могло появиться необычное животное. Белый горностай небольших размеров, больше похожий на детёныша, чем на зрелую особь. Вы не замечали ничего подобного в окрестностях? Тэхён внутренне напрягся, но лицо его осталось невозмутимым. — Белый горностай? Летом? — переспросил он, делая вид, что задумался. — Нет, не встречал. У нас здесь в основном лисы да зайцы. Да и горностаи в этих краях редкость, не находите? — Очень большая редкость, — согласился второй мужчина, с аккуратной бородкой и внимательными серыми глазами. — Поэтому мы и беспокоимся. Если увидите что-то необычное, пожалуйста, свяжитесь с нами. — он потянулся к нагрудному карману и достал визитку. Тэхён взял её и покрутил в пальцах, рассматривая обе стороны картонного прямоугольника, но не увидел ни названия компании, ни логотипа. Только номер телефона. — Непременно, — кивнул он. — Если это всё, то я бы хотел вернуться к своим делам. Мужчины переглянулись, но спорить не стали. Тэхён проводил их до порога, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце билось чаще обычного. Он подождал, пока машины скроются за поворотом, и пошёл искать зверька. Но найти его оказалось не так то просто. Хвостика не было в гостиной. Не было на кухне, в спальне, на крыльце. Тэхён обошёл весь дом, заглянул во все углы — пусто. Тревога нарастала. Вернувшись в дом, он поднялся в спальню, уже совсем сбившись с толку, как вдруг услышал тихий, едва различимый звук. Скулёж, доносившийся из-под кровати. Тэхён опустился на колени, заглянул в щель и увидел Хвостика. Зверёк забился в самый дальний угол, свернулся в плотный комок и мелко-мелко дрожал. Его глаза, обычно смешные и ясные, сейчас были расширены и в них плескался панический страх. — Хвостик, — тихо позвал Тэхён, протягивая руку. — Выходи. Зверёк не шелохнулся. Только задрожал сильнее и издал жалобный, высокий звук, который Тэхён уже слышал относительно недавно, в ночь их первой встречи, когда подобрал его на обочине. — Ты их испугался, да? — Тэхён лёг на пол и просунул руку глубже, стараясь дотянуться до пушистого комка. — Иди сюда. Я никому тебя не отдам. Прошло несколько минут, прежде чем Хвостик неуверенно поднял голову. Он посмотрел на Тэхёна, принюхался, и вдруг, резко сорвавшись с места, метнулся к нему, вцепился когтями в рукав свитера и забрался на грудь, выдернув все петли на дорогом шерстяном изделии. Хвостик трясся, как осиновый лист, и утыкался носом ему в шею, ища защиты. — Всё хорошо, — прошептал Тэхён, поглаживая его по дрожащей узкой спинке. — Никто тебя не тронет. Ты теперь мой. Мужчина встал с пола, крепко держа зверька, лёг на край кровати и накрыл их обоих одеялом. Хвостик постепенно затих, и только иногда вздрагивал во сне, притираясь ближе к горячей коже человека. Лёжа в тишине и глядя в потолок, Тэхён думал о том, что эти двое в костюмах были не из обычной службы безопасности. И белый горностай точно не простой дикий зверёк, случайно попавший в лапы более крупных хищников. Слишком умный. Слишком ласковый. Слишком… покладистый даже для домашнего. Но сейчас, чувствуя тепло маленького тельца на своей груди, Тэхён решил, что разберётся с этим потом. А пока он просто обнимает зверька крепче и закрывает глаза. Ещё не вечер, но никто же не запрещает ему подремать в свободные пару часов? Отрезок времени сроком чуть меньше месяца выдался насыщенным, оставив вопросы, требующие теперь детального рассмотрения. Но вот удастся ли дать на них ответы — совершенно другая дилемма.

• • •

Тэхён не спал где-то с трёх ночи. Где-то за толстыми стенами его кабинета расходилось хмурое августовское утро, но он почти не замечал смены времени суток, плотные шторы из тяжёлой ткани превращали день в вечные сумерки, а свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из темноты лишь столешницу из красного дерева, вечно заваленную бумагами, и его собственные пальцы, в напряжении упёршиеся в поверхность стола по обе стороны от злосчастного листа с контрактом. Проклятый контракт с норвежской нефтяной компанией висел на волоске. Юристы из Осло прислали правки в третьем часу ночи, и Тэхён, который и без того ворочался во сне, не удержался. Поднялся, накинул халат и ушёл в кабинет, оставив Хвостика свернутым в белую пушистую улитку на соседней подушке. Зверёк даже ухом не повёл. Только носом дрогнул во сне, втягивая запах уходящего хозяина, и снова засопел. Сейчас, когда за окном давно рассвело, Тэхён уже чувствовал, как веки налились свинцом. Нелюбимый крепкий кофе на столе остыл ещё час назад, превратившись в горькую чёрную лужу на дне чашки, и он уже не помнил, когда в последний раз делал глоток. Мужчина перечитывал один и тот же пункт в договоре уже в пятый раз, когда где-то далеко, внизу, хлопнула входная дверь. Тэхён поднял голову, прислушиваясь. Шаги. Быстрые, резкие, цокающие по паркету с такой яростью, словно каблуки принадлежали женщине, которая не шла, а целенаправленно атаковала каждый квадратный метр пола. Домработница так не ходила, охрана тем более, если учесть, что там одни крупные мужчины, и маловероятно, что кто-нибудь из них даже в теории может носить каблуки. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. — Папа! — голос Лены, звонкий и срывающийся на высоких нотах, разнёсся по коридору на первом этаже. — Где ты?! Тэхён отложил ручку, потёр лицо ладонями и вышел из-за стола, на ходу застёгивая ворот рубашки, расстёгнутой ещё пару часов назад, из-за общей духоты в кабинете с закрытыми окнами и неприрывно работающим тёплым полом. Но он не успел дойти до двери. Лена влетела в кабинет как ураган, растрёпанная и в дорожной одежде, с тёмными кругами под глазами, делавшими её похожей на разъярённую чёрную пантеру. Тёмные волосы, точно такие же, как у отца, выбились из некогда аккуратного пучка и липли к вискам. Она тяжело дышала, будто бежала всю дорогу от самого вокзала, а в её глазах полыхал настоящий пожар. — Так вот почему ты развёлся с мамой, — процедила она сквозь зубы, не закрывая за собой дверь, не здороваясь, даже не останавливаясь. — Чтобы трахать смазливых мальчиков! Обороняться Тэхён не стал, просто застыл посреди кабинета, сунув руки в карманы своего халата. Секунду он просто смотрел на дочь, пытаясь сопоставить её слова с реальностью. Потом медленно выдохнул, взял со стола чашку с остывшим кофе, поставил её обратно, потому что пить из неё уже не хотелось, и произнёс ровным, тихим голосом, всегда пугавшим его подчинённых сильнее любых криков: — Кого? — Не прикидывайся! — Лена взмахнула рукой, и мужчина почему-то вспомнил, что когда-то она была маленькой девочкой, точно так же размахивавшей руками в рассказах о своей новой кукле. Тогда это было мило. Но сейчас — нет. — Я видела. У тебя в спальне, на кровати, какой-то голый парень с волосами до задницы! — Что? — Ты издеваешься? — Лена сделала шаг вперёд, и встала так близко, что он без труда смог разглядеть влажные дорожки на её щеках. Она плакала в дороге, а потом стёрла слёзы, оставив на щеках разводы тонального крема. — Парень. В твоей постели. Длинные белые волосы, смазливая мордашка. Я не слепая, папа, я знаю, что видела! — Лена, — Тэхён поднял руку, призывая её к тишине, и его голос стал на полтона ниже и ощущался почти угрожающе спокойным. — В моём доме нет никакого парня. Успокойся и объясни нормально. — Нет парня? — она рассмеялась злым, срывающимся смехом. — Серьёзно? Ты решил врать до последнего? Я не маленькая, папа, я понимаю, что после развода ты свободен. Но ты мог хотя бы предупредить, что привёз какую-то шлюху в наш дом в тот самый момент, когда я и Лукас собираемся вернуться домой на остаток каникул, чтобы никто из нас не натыкался на это с утра пораньше! Где-то внутри Тэхёна лопнула последняя нить терпения. — Лена, — рявкнул он, и в этом одном слове было столько холода, что Лена на секунду пошатнулась, но тут же встряхнулась, вскинула подбородок, готовая продолжать свой односторонний «бой». — Ещё раз повторяю. В доме нет никого, кроме меня и троих охранников на посту. И если ты сейчас же не объяснишь, что произошло, я вызову водителя и отправлю тебя обратно в Осло, даже если ты приехала сюда на перекладных из чистого упрямства. Лена замолкла, стиснув зубы. Её губы дрожали, то ли от злости, то ли от обиды и непонимания, и смотрела она на отца так, словно видела его впервые. Словно перед ней стоял не тот человек, который по вечерам играл с ней в куклы у камина и разнимал их с Лукасом из драки за последний кусочек торта на их общем дне рождения, а чужой, холодный незнакомец. — Тогда кто это был? — прошептала она, но в шёпоте всё ещё клокотала ярость. — У меня не галлюцинации, папа. Я видела его. Тэхён вздохнул, провёл рукой по лицу, и кивнул в сторону двери. — Так покажи мне. Лена вылетела из кабинета так же стремительно, как и ворвалась. Тэхён неспешно пошёл следом, за ней. В голове крутилась тысяча мыслей, но ни одна не успевала оформиться. На втором этаже, перед дверью в спальню, Лена резко остановилась, схватилась за ручку и, обернувшись к отцу с торжествующим выражением на лице, распахнула дверь широким жестом. — Кто это?! Тэхён спокойно подошёл, заглянул ей через плечо и увидел свою спальню. Обычную чистую спальню с развороченной кроватью: простыни сбиты в ком, подушки разбросаны, одеяло сползло почти на пол. Мутный и серый утренний свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на полу длинные бледные полосы. В воздухе пахло сном и чем-то сладковатым, похожим на аромат духов, что так и не выветрился окончательно после отъезда Эдис, смешавшимся с запахом чистого белья и паркетного масла. И на кровати, высунув наполовину из-под одеяла мордочку, сидел Хвостик. Белый, пушистый, с чёрными глазами-бусинами и крошечным розовым носом, который нервно подрагивал, принюхиваясь к запаху незнакомки. Он смотрел на Лену с тем особым выражением, обычно означающим у животных настороженное любопытство. — Это Хвостик, — спокойно произнёс Тэхён, облокачиваясь плечом о дверной косяк. — Миленький, правда? Лена уставилась на кровать. Её лицо, секунду назад торжествующее, кричавшее «а что я тебе говорила!», начало медленно меняться. Сначала исчезла уверенность, потом удивление, потом гнев, которому, казалось, некуда было деться, начал превращаться в нечто другое. В растерянность, граничащую с ужасом. Потому что на кровати не было парня. Не было длинных белых волос, разметавшихся по подушкам. Не было голого юношеского тела, облепленного блестящими белыми прядями. Только зверёк. Маленький, почти игрушечный, с забинтованной лапкой и чёрным кончиком длинного хвоста, высунувшимся из-под одеяла и лениво качающимся из стороны в сторону. Лена моргнула. Моргнула ещё раз. — Но... — её голос дрогнул и сорвался на фальцет. — Но я видела! Тэхён стоял всё там же, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, и смотрел на дочь без всякого выражения. Только лёгкое напряжение в уголках губ выдавало, как сильно он хочет просто лечь спать и забыть это утро. — Я видела парня! — повторила Лена громче, шагнув через порог в спальню. — Он лежал здесь, волосы во все стороны. Голый! — она обвела комнату рукой, будто надеялась, что тот самый парень выскочит из шкафа и выдаст себя с поличным. — Я не сумасшедшая! Хвостик проводил её взглядом, когда она метнулась к гардеробной, распахнула дверцы, заглянула внутрь, смахивая вешалки с платьями Эдис, так и оставшимися висеть здесь после развода. Пусто. Следом она опустилась на колени и заглянула под кровать. Никого. — Где он?! — её голос звенел на грани истерики. — Лена, — Тэхён повторил её имя спокойно, почти ласково, но в его, не побоясь сказать, напускном спокойствии было что-то холодное и неумолимое. — Прекрати. Вздрогнув, она выпрямилась, обвела комнату мутным взглядом и остановилась на Хвостике. Горностай сидел на том же месте, свесив длинное тело с края кровати, и крутил головой вслед за её перемещениями. Белый, как снег, чистый, почти светящийся в сумраке комнаты. — Я видела... — прошептала Лена, и теперь в её голосе не осталось ни гнева, ни уверенности, только растерянность, такая плотная, что она почти материализовалась в воздухе, сжимая горло уверенной хваткой. — Там... здесь... он лежал здесь, папа. Длинные волосы. Белые. До самой... — она запнулась, сглотнула. — Я не могла ошибиться. Тэхён тяжело вздохнул, оттолкнулся от косяка, подошёл к кровати, подхватил Хвостика одной рукой — зверёк привычно свернулся в его ладонях, уткнулся носом в запястье и замер, прикрыв глаза, — и повернулся к дочери. — Когда ты приехала? — он игнорировал её блуждающий взгляд, всё ещё пытавшийся найти в комнате следы несуществующего парня. — Что? — Лена моргнула, переключаясь на новый разговор. — Я... полночи в дороге. Поезд задержали из-за грозы. Потом такси, потом... — Ты не спала всю ночь, — перебил её Тэхён. — Это ничего не значит. — Это значит, — он сделал шаг к выходу из спальни, кивком головы приглашая следовать за ним, — что ты устала, нервничаешь из-за нашего развода, и тебе показалось. Со мной тоже такое бывает. Спускайся на кухню, я сделаю тебе чай, разогреем оладьи миссис Мюр. Лена замерла на месте, переваривая его слова. Её лицо исказилось, злость, обида, непонимание боролись друг с другом за право проявиться первым. В итоге все три эмоции смешались в неуклюжую гримасу, и она вышла в коридор, прошла мимо отца и направилась к лестнице, громко цокая каблуками. Боже правый, кто вообще надевает обувь на высоких каблуках в муторную поездку из одного города в другой? — Я не сумасшедшая, — бросила Лена через плечо, но в её голосе уже не было былой уверенности, скорее отчаянная попытка убедить саму себя. Тэхён ничего не ответил. Он опустил Хвостика обратно на кровать, зверёк тут же забрался под одеяло, высунул только нос и пару чёрных глаз, и замер, наблюдая за хозяином. — Что это было? — прошептал Тэхён, глядя на зверька, но Хвостик только чихнул, дёрнул ухом и запрятался глубже в ткань.

• • •

Маленький электронный таймер у плиты показывал «09:17». На кухне пахло кофе и корицей. Лена сидела за столом, вцепившись пальцами в кружку с дымящимся напитком, и смотрела куда-то в стену. Её лицо, освещённое холодным светом из большого окна, выглядело бледным и измождённым: тёмные круги под глазами стали ещё заметнее, а губы сжались в тонкую нитку. Тэхён возился у плиты, разогревая оладьи, оставленные домработницей, миссис Мюр, в холодильнике. Он двигался размеренно, без лишних спешки, и эта его спокойная неторопливость действовала Лене на нервы сильнее, чем если бы он кричал. — Ты мог хотя бы сделать вид, что тебе не всё равно, — процедила она сквозь зубы. — Мне не всё равно, — отозвался Тэхён, не оборачиваясь. — Мне жаль, что ты провела ночь в поезде и приехала расстроенной. Поэтому я предлагаю тебе позавтракать, принять душ и отдохнуть. А вечером мы нормально поговорим. — Я приехала не для того, чтобы отдыхать! — А для чего? Лена замолчала. Её пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения. — Я хотела... — запнулась, подбирая слова, и вдруг голос её дрогнул, став тихим и почти детским. — Я хотела убедиться, что ты в порядке. По телефону мама сказала... — она сглотнула. — Она сказала, что ты раздавил её в суде. Что она осталась ни с чем. — Это неправда, — Тэхён поставил тарелку с оладьями перед дочерью, сел напротив, и их взгляды наконец встретились. — Я оставил ей достаточно, чтобы жить безбедно. И её любимый дом в Ницце, и счёт её отца в норвежском банке. Но контроль над компаниями и большую часть недвижимости забрал себе, потому что она не имеет к ним никакого отношения. — Она твоя жена! — Была, — поправил Тэхён. — И перестала ей быть в тот момент, когда я увидел видео с её любовником в построенном мною доме, где росли наши дети. Лена всхлипнула и опустила взгляд в тарелку. Она знала, что мама ей врёт. Знала всегда, с самого детства, когда Эдис, прикрываясь улыбкой, говорила гостям, как гордится мужем-корейцем, а за закрытыми дверями называла его «выскочкой» и «случайно разбогатевшим мальчишкой». Но знать и принимать — разные вещи. — Я просто... — она забралась вилкой в дымящееся тесто, но есть не стала. — Я запуталась, папа. Вы развелись так быстро. Никто мне ничего не объяснил. Только из новостей я узнала, что у вас был развод, а сейчас мама подала на апелляцию, а тебя адвокаты назвали «беспощадным оппонентом»... — Потому что она хотела оставить меня без всего, — Тэхён взял свою чашку с кофе, сделал глоток. — И начала первой. Я всего лишь защищался. — Защищался так, что оставил её без гроша? — Я оставил ей более, чем достаточно, — настойчиво повторил он. — Более, чем она заслуживает. Лена снова замолчала. Тяжесть повисла в воздухе, такая же густая, как пар над чашкой кофе. Она перевела взгляд на окно, за которым серело небо, и вдруг почувствовала, как усталость наваливается на плечи грузом, с которым ей больше невозможно справиться. — Можно я останусь на пару дней? — почти шепча. Не на каникулы. На пару дней. — Это твой дом, Лена, — хмыкнул Тэхён без тени упрёка. — Ты всегда можешь вернуться. Она кивнула, но этот жест был скорее для себя, как знак, что битва проиграна, что злость иссякла, оставив после себя только горечь и усталость. Ещё минуту назад она готова была кричать, бросаться обвинениями, требовать правды, а теперь хотелось только одного — закрыть глаза и провалиться в сон, в котором нет развода, нет фантомного парня с длинными волосами, нет отца, смотрящего на неё с холодным спокойствием человека, который всё давно решил без её участия. Она уже поднесла вилку ко рту, когда входная дверь снова хлопнула. — Пап! — голос Лукаса, звонкий и чуть запыхавшийся, разнёсся по коридору. — Ты здесь? Лена удивлённо вскинула брови и повернулась к отцу. — Лукас тоже приехал? — Видимо, — Тэхён поднялся со своего места, и в этот момент сын влетел на кухню, размахивая тёмно-синей папкой, заляпанной дождём. Лукас был старше сестры на семь минут и никогда не давал ей об этом забыть, ибо в сравнении всегда казалось, что Лена из них старшая и куда более ответсвенная, чем сильно старшего бесила. Лукас высокий, плечистый, с такими же, как у отца, черными вьющимися волосами и чуть раскосыми глазами, он больше походил на молодого Тэхёна, чем на сына Эдис. Сейчас он был взъерошен, запыхался и, судя по всему, не спал не меньше отца. — О, ты тоже тут, — заметил он сестру, бросив на неё быстрый взгляд, и тут же переключился на отца, обходя стол, чтобы отдать папку. — Держи. Намджун велел отдать лично в руки. Говорит, важная херня. — Лукас, язык, — машинально одёрнула его Лена, откладывая вилку. — Не учи меня жить, Лен, — парировал брат, плюхаясь на стул рядом с отцом. — Я спать хочу, а тут ты со своими нотациями. — он потянулся к чайнику, налил себе кофе в первую попавшуюся кружку, сделал жадный глоток и поморщился. — Горький, чёрт. — Садись за стол нормально, — Тэхён забрал папку, положил её рядом с собой и внимательно посмотрел на сына. — Почему ты такой взвинченный? Лукас перевёл взгляд на папку, потом на отца, и его лицо чуть побледнело. — А ты... — он запнулся, сглотнул. — Ты ещё не смотрел? Тэхён нахмурился, глянув на парня как на последнего идиота. — Нет. Ты только что вручил мне её. Лукас провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее, и выдохнул с таким шумом, будто только что пробежал марафон. — Пап, — осторожно начал Лукас, и его голос вдруг стал тихим, почти шепчущим, — почему ты копаешь под компанию «Arctic Bio-Synthetics»? Лена, до этого момента просто наблюдавшая за братом с ленивым любопытством, вдруг выпрямилась. — Arctic Bio-Synthetics? — переспросила она с нехорошим предчувствием. — Это та, которая... — Та, которую закрыли пятнадцать лет назад из-за экспериментов над людьми, — закончил за неё Лукас, не сводя глаз с отца. — Пап, ты в своём уме? Тэхён взял папку, не спеша развязал шнурок, и открыл. Внутри лежали распечатки: десятки страниц, сплошной текст, таблицы, фотографии. Верхний лист — копия той самой визитки с номером телефона, по которому следовало «звонить в случае обнаружения необычного животного». — Садись, Лукас, — махнул рукой Тэхён, не поднимая головы. — Ты всё равно не знаешь всей картины. Просто сядь и расслабься, пока я читаю. Лукас хотел возразить, это читалось в его напряжённой позе, в том, как он сжимал челюсть, но под взглядом отца, который наконец поднял на него тёмные, уставшие глаза, он сдался, опустился на стул, взял кружку с кофе, но пить не стал и теперь просто держал её в руках, согревая ладони. Лена смотрела на обоих, не понимая предмета общего напряга. — Кто-нибудь объяснит мне, что вообще происходит? — цокнула она, переводя взгляд с брата на отца. — Потом, — отрезал Лукас. — Сейчас, — одновременно сказал Тэхён. Они переглянулись: сын — с недоумением, отец — с усталым спокойствием. — Двинься ближе, если хочешь услышать, — повторил Тэхён. — Лишним знание не будет. Она не стала спорить. Отодвинула тарелку с нетронутыми оладьями и подвинулась ближе, подавшись вперёд всем корпусом. В какой-то момент Лукас не выдержал. Он поставил кружку на стол, шумно выдохнул и заговорил быстро, сбивчиво, будто слова обжигали язык и он спешно пытался их стряхнуть: — Я заглянул в папку по дороге. Не специально! Она лежала на заднем сиденье, Намджун вышел позвонить и попросил подождать, а я... ну, любопытно же, — он посмотрел на отца, ища понимания, но лицо Тэхёна оставалось непроницаемым. — И когда я увидел, что там... пап, эта компания... она же вне закона! Её закрыли не просто так. — Тихо, — Тэхён поднял руку, вновь призывая к молчанию. — Я сам прочитаю. Лена и Лукас напряжённо следили за каждым движением отца — как его глаза бегают по строчкам, как пальцы переворачивают страницы, а морщинка меж бровей становится глубже с каждым новым абзацем. Читал Тэхён быстро, годы работы с документами приучили его выхватывать суть, не тратя время на воду. Но то, что он видел сейчас, не было простым контрактом или отчётом. Это была полноценная история. История о том, как в конце девяностых, в разгар биотехнологического бума, один норвежский филиал международной научной корпорации получил грант на «возрождение популяции редких видов животных». Официально они занимались клонированием и генетической модификацией исчезающих зверей: горностаев, песцов, полярных сов. Но неофициально... Тэхён перевернул страницу и наткнулся на сомнительные фотографии. Снимки были старыми, зернистыми, снятыми то ли на дешёвую камеру, то ли на телефон того времени. Но даже сквозь шум и размытие он вполне чётко их видел. Существ, которых не должно было существовать. Человеческие тела, покрытые шерстью. Гибкие, неестественно изящные, с длинными конечностями и чересчур большими глазами. На одном снимке девушка, похожая на помесь человека и песца: белые волосы до пят, торчащие маленькие уши, как у животного, страшно вытянутое лицо, чёрные глаза без белков. На другом парень с чешуёй вместо кожи и перепонками между пальцев. На третьем маленький мальчик, не старше десяти лет, но его уши были заостренными, а зрачки вертикальными, как у кошки. Они позировали перед камерой, и на всех их лицах застыло одно и то же выражение. Пустота. Не страх, не боль, не надежда. Просто пустота. Словно их научили не чувствовать. Или же специально создали такими. — Мутанты, — прошептал Тэхён, не поднимая глаз. — Что? — не расслышала Лена. — Зверолюди, — Лукас сжал кружку так, что керамика чуть не треснула. — Вообще, их называли по-разному. Мутанты. Гибриды. Экспериментальные образцы. — Образцы? — побледнела Лена, вытягивая из папки отца листок с некоторыми снимками. — Какие образцы? Это... это люди? — Считалось, что нет, — тихо ответил Тэхён, берясь за следующую страницу. — В документах они значатся как «биоматериал». Созданы в пробирке, выращены в инкубаторах. Цель: получить идеальное сочетание внешности и покладистости. — Для чего? — прошептала Лена, хотя уже боялась ответа. — Для продажи, — подхватил Лукас. — Их продавали. Как... как собак или как аксессуары. Толстосумам, хотевшим экзотику в своей постели. Их растили с определёнными параметрами: светлая кожа, рельефные тела, необычные черты лица, уши, хвосты. На любой вкус для аморальных извращенцев, понимаешь? Упаковывали в привлекательную обёртку по запросу и продавали. Лена замерла с открытым ртом, неверяще глядя на зернистые снимки. Тэхён дочитывал последние страницы: отчёт о закрытии проекта, датированный тридцатилетним сроком давности. Лабораторию опечатали, сотрудников арестовали, «образцы» изъяли и... тут в тексте было пусто. Ни слова о том, что случилось с ними дальше. Только сухая пометка: «биоматериал утилизирован в соответствии с нормами». «Утилизирован». Тэхён закрыл папку, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. В голове было пусто ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Но вскоре в эту пустоту начали врываться непрошенные образы: Хвостик, спящий на подушке; Хвостик, трущийся щекой о его пальцы; Хвостик, который ходит на двух задних лапках, когда думает, что никто не видит; Хвостик с чёрными глазами-бусинами, чересчур живыми, чересчур понимающими для обычного зверька. — Пап? — Лукас осторожно коснулся его плеча. — Ты в порядке? — Да, — дёрнулся Тэхён, садясь прямо. — Я в порядке. — он посмотрел на сына, потом на дочь, так и сидевшую с открытым ртом, и произнёс спокойно, почти безразлично: — Ешьте, пока не остыло. Потом поговорим. — Но, папа... — начала Лена. — Потом, — отрезал он, вставая из-за стола и забирая папку с собой. — У меня есть кое-какие дела. Он вышел из кухни, не оборачиваясь, и поднялся в свой кабинет, где плотно закрыл дверь. Только там, в тишине, среди запаха дорогого дерева и остывшего кофе, он позволил себе опуститься в кресло и прикрыть глаза. Мысли метались, как загнанные звери, но одна, самая страшная, самая нелепая, вцепилась в сознание мёртвой хваткой и не отпускала, повторяясь раз за разом. «Хвостик. Слишком умный. Слишком ручной. Слишком...» Тэхён открыл глаза, посмотрел на папку, лежащую на столе, и вдруг отчётливо вспомнил тех двоих людей в чёрных костюмах, их взгляды и вопросы. «Белый горностай небольших размеров, больше похожий на детёныша, чем на зрелую особь. Вы не замечали ничего подобного?» Конечно же они искали не животное. Они искали того, кто сбежал от них много лет назад, или, может быть, совсем недавно. И теперь этот кто-то спал на подушке в его спальне, свернувшись калачиком, и видел сны, в которых, наверняка не было ничего хорошего. Тэхён взял телефон, нашёл в контактах номер Греты и замер, не нажимая вызов. Что он ей скажет? «Тот горностай, которого ты лечила, он вообще-то человек»? Она не поверит. Или поверит, но тогда что? Куда девать Хвостика? Отдать тем людям, что искали его, чтобы вернуть в лабораторию? Или оставить у себя, притворяясь, что ничего не знает? Он опустил телефон и уставился в одну точку на стене. За окном моросил всё тот же бесконечный скандинавский дождь, идущий неделями, не прекращаясь, и уже кажется, что так было всегда и будет вечно. Тяжёлые капли барабанили по стеклу, но в этом монотонном звуке было что-то успокаивающее, как обещание, что мир не рухнет прямо сейчас, что у него есть время подумать. Словно почувствовав его смятённое состояние, Хвостик спустился с кровати, прошуршал по коридору, проскользнул под дверью кабинета — как он это делает для мужчины остаётся загадкой — и запрыгнул на колени к Тэхёну. Зверёк свернулся белым клубком, уткнулся носом в живот человека и замер. Тэхён опустил руку, провёл пальцами по чистой и шелковистой шерсти, холодной как свежевыпавший снег, но необычайно мягкой наощупь. — Что ты такое? — прошептал он, глядя на мельтешаший по сторонам чёрный кончик хвоста горностая. Хвостик не ответил. Только вздохнул совсем как человек, и придвинулся ближе в поиске тепла. Через час, когда Лена наконец ушла в свою старую комнату отсыпаться, а Лукас завалился на диван в гостиной, включив телевизор на минимальную громкость, Тэхён вернулся к себе в спальню, переоделся и лёг на кровать, уставившись в потолок. Дождь за окном усилился. Вода стекала по стёклам мутными ручейками, и мир за ними превратился в размытое равнодушное пятно. Хвостик спал у него на груди, и его маленькое тельце поднималось и опускалось в такт дыханию. Иногда он вздрагивал во сне — лапками, хвостом, ушами, — и Тэхёну казалось, что он слышит не то скулёж, не то тихий стон, приглушённый пушистой грудкой. — Что же с тобой делали? — шептал в пустоту Тэхён, не надеясь на ответ. Хвостик дёрнулся сильнее, распахнул свои чёрные влажные глаза, и посмотрел на него с такой тоской, что Тэхён невольно ощутил, как кольнуло его собственное сердце. Прижав зверька к себе крепче, он уткнулся носом в маленькую белую макушку и закрыл глаза. Он ничего не знал наверняка. Но что-то ему подсказывало: завтра этот разговор продолжится, а если не завтра, то через день или через два, ибо пустить всё насамотёк будет воистину глупым решением. И ответы, которые он получит, изменят если не всё, то точно многое. — Ты мой, — вновь прошептал он в тишину. — Чем бы ты ни был, ты уже мой. Тэхён не сможет теперь от него отказаться, не когда уже прикипел к зверьку всем сердцем и душой. Хвостик тихонько пискнул, то ли соглашаясь, то ли возражая, и снова провалился в сон, доверчиво расслабившись в крепких руках. А Тэхён всё лежал и смотрел в потолок, слушая, как дождь барабанит по крыше, как где-то внизу Лукас переключает каналы, как мир продолжает вращаться, не спрашивая, готов ли он к тому, что этот день принесёт впоследствии.

• • •

Вечер опускался на гору неохотно, а солнце, пробившееся сквозь тучи лишь на несколько часов, теперь клонилось к горизонту за рекой, что серебряной лентой извивалась внизу, в долине, среди лесных просторов. Там ещё держалось тепло. Не то щедрое летнее, от которого преет земля и стрекочут кузнечики, а скорее обманчивое, предзакатное, когда воздух становится густым и сладким, как перестоявший сироп. Но здесь, на горе, холод уже стягивал свои невидимые сети, пробираясь под одежду, цепляясь за влажную кожу. Лена сидела в беседке за домом, забравшись на скамью с ногами и поджав колени к подбородку. Старая, деревянная, построенная отцом в тот год, когда двойняшки впервые пошли в школу, но до сих пор уютная, с уличными гирляндами-лампочками, распространяющими по крохотному пространству тёплый свет. Эдис возмущалась на мужа, не понимая логики ставить такое в месте, где дай Бог раз в полугодие вылезает солнце из-за туч, но Тэхён всё равно делал эту беседку, выкраивая для неё всё свободное от работы время. Для него это было чем-то вроде недолгого хобби. Тогда беседка казалась им дворцом: с резными перилами, с двускатной крышей, защищавшей от дождя, с круглым столом, за которым можно было пить какао, глядя, как тучи ползут по небу, цепляясь за верхушки сосен. Сейчас дерево потемнело и покрылось благородной патиной времени. Перед ней на столе, струясь паром в прохладный вечерний воздух, стояла кружка с горячим чаем. Уже… четвёртая или пятая за эти полдня? Так сразу уже и не припомнить. Лена обхватила её ладонями, согревая пальцы, но тепло не шло внутрь. Оно оставалось снаружи, скользило по коже, не проникая в грудь, где свернулась колючим комком усталость и какая-то тягучая, но не беспричинная печаль. Развод родителей выбил у неё опору из-под ног. Но не потому что она зависела от них, вовсе нет, Лена давно была самостоятельной, училась в Осло, снимала квартиру на деньги с подработки в кафе рядом со своим университетом, строила свою жизнь и даже пробовала заводить отношения, пусть пока и безуспешно. Но где-то глубоко, в той самой детской части сознания, которую не трогают ни годы, ни расстояния, она хранила образ их семьи как нерушимого целого. Мама и папа. Две половины одного целого. Они могли ссориться, могли не разговаривать днями, но всегда возвращались друг к другу.

Или так ей казалось.

Она смотрела на реку внизу, на тёмную ленту воды, что поблёскивала в лучах уходящего солнца, и думала о том, как глупо она упустила важную правду, зациклившись на устоявшейся в голове идеальной семейной картинке. Как можно прожить восемнадцать лет в одной семье, видеть родителей почти каждый день, ловить их взгляды, слышать их голоса, и не понять главного? Что любви там не было никогда. Или была, но не та, о которой она думала, что имеет представление. Лена вздохнула, поднесла кружку к губам, обожглась и поморщилась. Горячий. Ровно как и её мысли, кипевшие и рвавшиеся наружу, но, не находя выхода, только перегревавшие голову изнутри. Со стороны дома донёсся шум. Хлопнула дверь, потом ещё одна, потом зазвучали быстрые шаги по гравию. Лена даже не обернулась. Она узнавала эту походку из тысяч: стремительную, чуть неуклюжую, с лёгким перекатом с пятки на носок, будто человек вечно спешит, но никак не может научиться бегать правильно. — Пиздец, ну и ливень! — раздался голос Лукаса, и через секунду он влетел в беседку, громыхая топотом по деревянным ступенькам хуже стада разъярённых бизонов. Он весь промок до нитки, вода стекала с его чёрных, прилипших ко лбу волос, капала с подбородка, с рукавов толстовки и джинсов, оставляя на деревянном полу тёмные разводы. Лукас тряхнул головой, как пёс после купания, и мелкие брызги полетели во все стороны. — Лукас! — Лена отдёрнулась, уворачиваясь от водяной атаки, и её лицо, ещё секунду назад такое печальное, исказилось гримасой возмущения. — Говнюк, ты меня всю обрызгал! — Так на улице же дождь, — невозмутимо пожал плечами парень, плюхаясь на скамью напротив сестры. — Да ты что, капитан очевидность, — закатила она глаза. — А стойка с зонтами в коридоре для кого стоит, для фекалий грызунов? — Там чё, реально была стойка с зонтами? — Ты вообще в курсе, сколько раз за всю жизнь ты озвучивал мне этот вопрос после того, как точно так же выбегал в дождь из дома без зонта? — прыснула со смеху Лена. — Ээ… правда что ли? Ничего не помню. А если я не помню, значит этого не было. Он сразу развалился, заняв всё пространство скамьи, вытянул длинные ноги под столом, положил руки на спинку и закрыл глаза с видом человека, который только что совершил подвиг и теперь ждал хвалебные оды. Лена покачала головой, но улыбка всё же тронула её лицо. В этом весь Лукас — ввалиться, навести хаос, накапать воды на пол и за пять секунд разрядить обстановку так, что забываешь, о чём грустил минуту назад. Она отпила уже остывший до терпимого состояния чай, и посмотрела на брата поверх кружки. — Как давно ты знал? — почти шёпотом, словно сам воздух вокруг мог подслушать и разнести их секреты. Лукас перестал улыбаться. Он медленно сел прямо, убрал руки со спинки скамьи, положил их на стол и уставился в одну точку где-то вдалеке, за её плечом. — Всегда, — наконец признался он, и в этом слове не было ни капли драмы, только усталая констатация факта. — Я всегда знал. Лена опустила кружку, не донеся её до стола, и замерла. — Что значит «всегда»? — То и значит. — Лукас пожал плечами. — Я никогда не видел в их отношениях любви, Лен. Никогда. Мама терпела отца. А отец... он просто игнорировал её. Спускал всё с рук, не спорил, не скандалил. Но и не улыбался ей так, как улыбается сейчас, когда думает, что никто не видит. — Улыбается? — нахмурилась Лена. — Наш отец? Ты что-то путаешь. — О, не спорю, звучит безумно, но сейчас он правда улыбается, — парень кивнул в сторону дома, где в верхнем окне горел приглушённый свет. — Этой своей... зверюшке. Не помню, хорёк это или крыса. Сперва Лена ничего не ответила. Она смотрела на брата, и в голове её медленно, болезненно ворочалась мысль, которую она долго не решалась произнести вслух. — Почему ты мне не сказал? — её голос дрогнул. — А ты бы поверила? — усмехнулся Лукас. — Ты всегда была маминой дочкой. Пряталась за её юбкой, верила каждому её слову. А она... она врала красиво, Лен. Кто знает, быть может, она и сама временами верила в свою ложь. Лена опустила взгляд на свои руки, сжимавшие кружку. Пальцы уже раскраснелись под воздействием температуры, но отнимать их от керамики ей не хотелось. — Я не знала, — прошептала она. — Я правда думала... я видела, как он дарил ей подарки, как они вместе летали в Париж, как она смеялась... — Она смеялась над ним, — перебил Лукас её ложные радужные воспоминания, и в его голосе прорезалась горечь. — За глаза. Ты просто не слышала. Тишина повисла между ними, тяжёлая и густая, как туман, что спускался с гор по ночам, окутывая деревья у подножья белой призрачной ватой. Лена сглотнула ком в горле. Внутри всё кипело и бурлило, но слёзы не приходили. Застряли где-то глубоко, забились в угол, как испуганные зверьки, и не желали выходить. — А мы? — Лена подняла глаза на брата. — Мы-то с тобой? Мы выросли нормальными? Несмотря на всё это? А я ещё и не замечала никаких странностей… Лукас посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и вдруг его лицо смягчилось. — Мы — другое дело, — вздохнул он, протягивая руку и накрывая ладонь сестры своей, тёплой и чуть влажной. — Он нас любил. По-настоящему. Ты помнишь, как мы возвращались вечером домой, а он сразу понимал, где мы были? Лена замерла на секунду, а потом неожиданно всхлипнула, но тут же зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. — У нас всегда рукава были в бруснике, — выдохнула она сквозь пальцы. Лукас усмехнулся почти нежно. Ностальгия штука тяжёлая. Людям свойственно помнить в основном плохое, но когда в памяти всплывают хорошие дни прошлого, то они неотвратимо испытывают тёплую тоску по тем моментам, которые уже никак не воссоздать. И тогда накрывает и сожалениями, и озарениями, и глубоким чувством тоски по мелочам, делавшим те воспоминания исключительными, уникальными и воистину бесценными. — А он делал вид, что злится, — после короткой паузы Лукас снова подхватил волну их ностальгической беседы. — Помнишь? «Вы что, опять на обрыв лазили? Там опасно! Камни скользкие, ветки хлипкие, вы рано или поздно упадёте, расшибётесь, и я не стану искать ваши тела!», а сам уже стоял у раковины и отмачивал наши куртки. — А мама... — Лена запнулась, словно слова застряли в горле колючей проволокой. — Мама только пыталась нас наказать, — закончил за неё Лукас без тени сомнения. — Поставить в угол, лишить ужина, запереть в комнатах. Но папа всегда это пресекал. Помнишь ту историю с вазой? Лена кивнула, не в силах говорить. — Ты разбила её любимую вазу, — продолжал Лукас с лёгкой усмешкой. — это было случайно, мы тогда в салочки играли. Но она орала так, будто ты кого-то убила. Хотела поставить тебя в угол на два часа, но папа просто взял тебя на руки, унёс в гостиную и просидел с тобой до вечера, читая книжки. А маме сказал: «Это всего лишь ваза. Закажем новую». — Я помню, — прошептала Лена, и скопившиеся в глазах слёзы покатились по щекам, оставив за собой мокрые солёные дорожки. — Вот видишь, — махнул рукой Лукас. — Нас он любил. Этого никто не отнимет. Больше Лена ничего не говорила. Дождь за окном беседки сменил свою яростную дробь на что-то более размеренное, почти медитативное. Вода стекала с крыши слошным полотном, собираясь в настоящие реки на земле. В шуме ливня они чуть не пропустили другой необыкновенный приближающийся звуки. Тихий, почти невесомый скрежет крошечных коготков по дереву. Звук был настолько деликатным, что его можно было принять за игру воображения — за капли дождя, застучавшие по-новому, за ветку, царапнувшую стену, или за собственное сердце, отбивающее нервный ритм. Лена первая повернула голову. Хвостик стоял у входа в беседку, весь мокрый, смешно взъерошенный, но невероятно гордый. Его белая шерсть, обычно пушистая и шелковистая, сейчас свалялась в тёмные сосульки, впитав в себя столько воды, что зверёк казался вдвое тяжелее, чем был на самом деле. Он переступал с лапы на лапу аккуратно, почти танцующе, потому что мокрая древесина неприятно холодила кожу подушечек, а в зубах его, зажатая, словно величайшая драгоценность, пружинила при каждом шаге гибкая ветка. Крупная ветка, почти с него самого ростом, с плотными зелёными листьями и гроздьями ярко-красных ягод. Брусника. Лена тихо ахнула, ведь брусника росла только в одном месте в округе, на том самом обрыве, куда они с Лукасом тайком бегали в детстве. Там, где камни были скользкими от мха, где ветки деревьев сплетались в живой навес, а внизу шумела река, разбиваясь о валуны. Туда родители запрещали им соваться под страхом смерти. Туда они всё равно ходили, потому что в детстве нет страха, есть только жажда приключений и сладкий вкус запретных ягод. Хвостик тем временем пересёк беседку, медленно, с трудом переставляя лапки, потому что тяжёлая мокрая шерсть тянула к земле, а ветка с ягодами путалась в конечностях. Он подошёл к скамье, на которой сидела Лена, поднял голову и посмотрел на неё своими чёрными, блестящими глазами-бусинами. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Лена наклонилась вперёд и протянула руку ладонью вверх. Это вышло практически интуитивно. Хвостик осторожно, почти церемониально, положил ветку ей в руку. Его маленькие челюсти разжались, и прохладная, чуть влажная от дождя и его слюны брусника легла в пальцы. Зверёк коротко ткнулся мокрым носом в её запястье и издал короткий писк, но вовсе не жалобный, не требовательный, а скорее утвердительный, будто говорил: «Давай, забирай уже свои ягоды». Потом он развернулся и, перебирая лапами по скользкому полу, двинулся к выходу. Из беседки он выпрыгнул неловко, слишком резко, слишком неуклюже для обычно гибкого зверька. Его лапы разъехались на мокром дереве, он кубарем покатился вниз, шлёпнулся в лужу и на секунду замер, отряхиваясь всем телом. Разлетевшиеся брызги сверкнули в последних лучах заката, разбились на тысячу мелких радуг и исчезли. Хвостик смешно потопал через двор, и его белый силуэт, маленький, как призрак, светящийся в сумерках, пересек пространство между беседкой и домом, мелькнул под окнами и, подпрыгнув, с третьей попытки зацепился когтями за подоконник. Ещё секунда, ещё одно отчаянное усилие, и он перевалился через край, втянулся в окно и пропал из виду, оставив за собой лишь влажные следы на стекле и приоткрытую створку. Лукас всё это время не двигался. Он смотрел на то место, где только что был зверёк, позже удивлённо перевёл взгляд на Лену, на ветку брусники в её руке, и медленно, не веря своим глазам, покачал головой. — Хах, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки, только лёгкое, почти удивлённое восхищение. — Похоже, отцовская зверюшка пытается тебя подкупить. Лена ничего не ответила. Она смотрела на ветку. На толстые кисти брусники, каждая ягода как крошечное сердечко, наполненное кровью земли и солнечным светом, которого здесь, на горе, всегда было чересчур мало. Она поджала губы в тонкую ниточку, за которой пряталось всё, что она не могла высказать словами. Боль от развода родителей. Тоска по детству, которое уже не вернуть. И что-то ещё, тёплое, колючее, что росло где-то в груди и никак не могло прорасти. Пальцы оторвали одну влажную твёрдую ягоду, готовую лопнуть от малейшего нажатия. Лена поднесла её к губам, секунду помедлила, словно принимала решение, от которого зависело что-то глобально важное, и бросила в рот. Кислый, терпкий сок взорвался на языке, смешался с горечью чая и солью ещё не высохших слёз. Брусника пахла лесом, дождём и той самой свободой, которую она в полной мере чувствовала только в детстве, когда можно было бежать на обрыв, не боясь упасть, потому что рядом был брат, а дома ждал отец, который никогда не даст в обиду. Тогда она была действительно счастлива.

• • •

Когда за окном повисли морозящие сумерки, Тэхён так и спал беспробудным сном. Лена и Лукас не решились его будить, оба понимали, что отец нагружен куда больше них самих — развод, разборки с юристами, работа, та информация про Arctic Bio-Synthetics, для чего бы она там ему не была нужна. Вдвоём они решили отложить обещанный вечерний разговор до следующего дня. Все, включая двойняшек, уже легли спать, ни в одном окне дома не горел ни единый источник света, только старая лампа на охранном посту, качаясь на ветру, противно жужжала, грозясь вот-вот лопнуть или перегореть. Дверь в спальню хозяина дома беззвучно приоткрылась, послышалось тихое цоканье маленьких коготков по дорогому паркетному полу. Юркое белое пятно, прошмыгнув в щель между проёмом и дверцей, шустро пробежалось по короткому пространству спальни, пока не остановилось у большой двуспальной кровати. Вытянувшись всем тельцем, белый зверёк встал на задние лапы и дотянулся мордочкой до уровня, с которого сможет видеть человека, мирно спящего на кровати. «Красивый» — промелькнуло в светлой головушке животного. Это было первое слово, которое пришло зверьку в голову, когда он отошёл от истерики после побега из лаборатории и позволил незнакомому человеку взять себя на руки. Первое слово, застрявшее в сознании при виде удивительно красивого лица мужчины. Он поступил глупо, легко доверившись первому встречному красавчику сразу после того, как выбрался из своего прошлого места заточения, из-под надзора отца, постоянных тестов и уколов. Он не мог быть уверен, что встреченный на дороге незнакомец окажется не мудаком и живодёром, но иных вариантов выбора у горностая в тот миг не наблюдалось. Только поэтому он позволил себе довериться мужчине, ибо был уверен, что раз смог сбежать из лаборатории, где в последние дни перед побегом его начали готовить на продажу под строгим надзором, то и от одного, пускай и крупного, человека он сможет ускользнуть. Но шли дни, недели, а красивый мужчина его ни разу не напугал, не сделал больно. Он был хорошим. Действительно хорошим. От него пахло кожей, терпким мужским парфюмом и чем-то непонятно притягательным, чему зверёк все никак не может придумать название. И руки… руки у него были крепкими, надёжными, но по-настоящему ласковыми. Он стал привязываться. И с каждым днём всё сильнее. Хотелось постоянно быть рядом с человеком, вдыхать его будоражащий запах, бесконечно разглядывать его красивое лицо, видеть необыкновенно чарующую улыбку, странным образом возникающую на вечно серьёзном лице. В какой-то момент зверёк словил себя на желании прикоснуться. Не носом или лапой. Рукой. Ощутить его кожу на ощупь своими пальцами, заглянуть мужчине в глаза не снизу вверх, а напрямую, услышать ласковое «Хвостик» не в теле животного. Он хотел чувствовать внимание и заботу Тэхёна будучи человеком. Но не мог из-за страха и опасений. Не мог дать мужчине узнать, что он приютил не просто смешного зверёныша, а настоящего проблемного мутанта. И называя себя в мыслях проблемным, горностай ни чуть не приувеличивает масштаб проблемы. Он особенный. Единственный в своём роде зверочеловек со способностью перевопрощаться в животное. Уникальный образец, первый и пока никем не повторённый эксперимент. Зверолюди из предыдущих поколений больше походили на изуродованных людей с животными особенностями во внешности: звериные уши, хвосты, дополнительные пары молочных желёз, и прочие извращения, от воспоминания о которых горностая всё ещё подташнивает. Отец не позволял ему часто контактировать с другими образцами и старался растить его обособленно, редко подпуская даже других учёных. В то время как других растили на продажу, его хранили как подопытного. Конечно, разве могли они продать уникальный образец? Мутанта, который выглядит как обычный человек, просто более ловкий, клыкастый и внешне удивительно безупречный в сравнении с обычным среднестатистическим человеком, но способный перевоплощаться в животное и сохранять сознание. Отец гордился своим уникальным образцом, «перевёртышем», взращенным из его собственного биоматериала. Зверёк привык быть послушным, лишь бы получить похвалу от отца, но когда он оставался один, то мечтал о том, как сбежит из лаборатории, увидит мир за белыми стенами, тот самый, что он видел на обложках книг в зоне отдыха для персонала, куда пробирался, когда отец был занят другими делами. Но он не решался. Ему не хватало духу собраться и сбежать. Пока не выдался повод. Несколько раз в полугодие в лабораторию наведвываются спонсоры — инвесторы, директоры, держатели акций или политики. Среди тех, кто готов спонсировать извращённые эксперименты над людьми в угоду своим сексуальным потребностям, были разные люди. В один из таких визитов Хвостику не повезло выбраться в общую столовую, когда отец был в отъезде из-за конференции. Он думал, что просто заглянет туда в необеденное время, выпросит немного свежих ягод у знакомой женщины, заведовавшей кухней, и сразу воротится в свою камеру. И всё правда шло по намеченному плану, пока на выходе из столовой его не дёрнули со спины за талию и не прижал к стене. Хвостик не видел, кто это был и как он выглядел, помнит только чужую грудь с небрежно расстёгнутой рубашкой перед своим лицом, грубые руки на талии и горячее дыхание над ухом. Тот человек шептал ему что-то странной интонацией и трогал его длинные белые волосы. Хвостика спасла только остальная группа инвесторов, догнавшая того человека. Его увлекли дальше, осматривать лабораторию, и зверёк уже думал, что спасся, что опасность миновала. Но через пару дней его начали подготавливать. Сперва горностай не понимал, почему как только отец уходит к нему пристают другие люди в белых халатах и вынуждают смотреть обучающие видео с сексуальными практиками и подробными планами, как правильно себя подготовить для «хозяина», чтобы минимизировать свои болевые ощущения при половом акте. Этих видео было много, но ключевой посыл всегда оставался одним и тем же: растягивай зад и всегда будь готов принимать. Весь масштаб грядущего ужаса до него дошёл в очередное утро, когда отца снова не было рядом. Его разбудили новые незнакомые люди, они пришли со странной одеждой, которую зверёк никогда раньше не видел, стали заплетать его волосы, и пока один отутюживал струющуюся бордовую блузу, второй, работавший над причёской, проболтался, что через пару часов прибудет покупатель и заберёт его в свой дом. Такого ужаса горностай, казалось, не испытывал ещё никогда. Пазлы в голове моментально состыковались между собой, подогнав под ту точку времени факторы и детали минувших недель. Решение бежать было принято спонтанно, у него не было времени думать. Когда двое людей закончили работать над его внешним видом, Хвостик выскользнул в коридор, зашёл на кухню, и пока кухарка была занята спором с мужем по телефону, отодвинул с плиты большой котёл с непонятным варевом и кинул на включеную комфорку висевший у входа фартук. Ткань загорелась, дым пошёл вверх, к датчикам. Когда зазвенела пожарная сигнализация, завязалась суматоха. Тогда-то он и скрылся в подсобке, разбил там единственное узкое окно у самого потолка, которое когда-то с большим трудом смог найти на территории лаборатории, и выбрался наружу, но в процессе распорол себе битыми стёклами все бока. Хвостик боится боли. До того ему всегда было сложно её переносить, что причинить её себе осознанно горностай смог только в момент, когда выбор шёл между «позволить себя продать и стать игрушкой» и «бежать и спасаться». Он бежал куда глаза глядели, мчался вперёд пока не стемнело, пока тело не стало ослабевать из-за потери крови. Тогда-то он и встретил Тэхёна: выпрыгнул на дорогу, уже ничего не видя перед глазами из-за общей слабости, влетел в лобовое стекло его машины и… теперь он здесь, в его кровати спустя почти месяц. И его ищут. Хвостик видел тех людей. Они не из лаборатории, но судя по тому, что искали они, цитата: «белого горностая небольших размеров, больше похожего на детёныша, чем на зрелую особь», их вполне мог прислать тот покупатель из лаборатории. Больше всего Хвостика беспокоит, что его присутствие может навредить Тэхёну. Стараясь не шуметь, зверёк подпрыгивает и в следующую секунду касается простыни уже человеческими коленями. Медленно и осторожно подбирается к спящего человеку, и его дыхание перехватывает от этого нового ощущения, когда он рядом с Тэхёном, но не в теле животного, и всё равно ощущает себя мелким рядом с ним. Тэхён не гигант с огромными мышцами, он просто… зрелый. Да, подтянутый, высокий, но не многим крупнее него самого в человеческом теле. Хотя, если сравнивать мужчину с собой в отражение, то прослеживается явное различие. Он ложится рядом — не спеша, чтобы Тэхён не почувствовал, как рядом проминается постель, — и просто смотрит на его расслабленое лицо. Мужчина не шелохнулся даже когда Хвостик коснулся его щеки, сперва осторожно, одними кончиками пальцев, но позже уже свободно трогая его скулы, проводя большим пальцем чуть ниже века, под симпатичной родинкой почти на линии роста его нижних ресниц. Если он от этого проснётся, то не беда. Юноша просто перекинется обратно в маленького зверька, Тэхён даже взгляд сфокусировать не успеет. Ему нельзя знать, что Хвостик на самом деле половозрелый парень. Вдруг, узнав правду, Тэхён перестанет относиться к нему как раньше? Вдруг эта информация способна ему навредить? Меньше всего на свете Чонгук хочет стать причиной неприятностей для этого человека. Потому он принимает решение — он никогда не признается Тэхёну, кем является на самом деле. Постоянно находиться в животной форме очень вредно, чем больше он проводит времени в теле зверька, тем острее инстинкты и спутаннее мысли. Но Чонгук в состоянии это терпеть, если изредка будет обращаться человеком, когда дома никого не будет. Он сможет себя контролировать, лишь бы никто не пострадал.

• • •

Утро встретило Тэхёна всё той же серой пеленой, что висела над горами уже вторую неделю. Дождь наконец прекратился, но воздух оставался влажным, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой коры и прелых листьев. Он оделся быстро, почти механически: тёмные брюки, свежая рубашка, наручные часы. В спальне царил привычный полумрак, и Хвостик, сжавшись в белый пушистый комок на подушке, даже не пошевелился, когда Тэхён наклонился погладить его между маленьких ушек. — Я уезжаю, — прошептал мужчина, хотя зверёк спал. — Намджун присмотрит за тобой. Хвостик чихнул во сне, дёрнул лапкой и перевернулся на другой бок, вытянув длинный хвост с чёрным кончиком. Тэхён усмехнулся, вышел из спальни и тихо прикрыл за собой дверь. В прихожей его уже ждал Намджун — высокий, чуть сутулый мужчина с умными, всегда чуть усталыми глазами за тонкой оправой очков. Он держал в руках планшет, не отнимая глаз от отчётов и даже не оборачиваясь на своего начальника. — Юрист будет около одиннадцати, — доложил Намджун, не поднимая головы от экрана. — Я подготовил все документы по апелляции. Как ты и просил. — Хорошо, — Тэхён натянул на плечи свою кожаную куртку, задержавшись взглядом на бледном отражении в зеркале. — Эдис, как всегда, переоценивает свои возможности. — Она наняла дорогого адвоката из Осло. — Тем хуже для неё. Тэхён подхватил пару ягод с горсти от Хвостика на тумбочке, взял ключи, и вышел за дверь, не оборачиваясь. Через минуту урчание двигателя автомобиля растаяло в сыром утреннем воздухе, и Намджун остался один в большом тихом доме, где единственным живым существом, кроме него, был маленький белый зверёк, спавший на хозяйской подушке. Первые несколько часов прошли в томительном бездействии. Намджун устроился в гостиной на кожаном диване, включил телевизор и, откинув голову на спинку, уставился в экран, где диктор с безупречной норвежской дикцией вещал о росте цен на нефть и очередных протестах экологов. Кофе в чашке давно остыл, но Намджун всё равно подносил её к губам скорее по привычке, чем из желания. Спать хотелось нестерпимо: вчера он разбирал отчёты до двух ночи, а сегодня встал в шесть, чтобы успеть к Тэхёну. Где-то за окном каркнула ворона, и в этот же момент Намджун услышал тихое цоканье коготков по паркету. Он лениво повернул голову и увидел Хвостика. Зверёк неторопливо, с достоинством, словно король, обходящий свои владения, пересёк гостиную и, подпрыгнув, забрался на диван рядом с Намджуном. — Ну привет, — усмехнулся мужчина. Хвостик сел на задние лапы, вытянулся и уставился в телевизор. Намджун с любопытством проследил за его взглядом. Диктор сменился на метеоролога, который что-то рассказывал об атмосферных фронтах. — И что ты там высматриваешь? — буркнул Намджун себе под нос, но зверёк не ответил, только ухом дёрнул. Он сидел неподвижно, чуть склонив голову набок, и его чёрные глаза-бусины были прикованы к экрану с таким сосредоточенным выражением, будто он не просто смотрел новости, а пытался понять каждое произнесённое слово. Намджун усмехнулся, покачал головой и решил, что зверёк просто копирует его позу. Кошки и собаки так часто делают — садятся рядом и смотрят в ту же сторону, что и хозяин, не потому что понимают, а потому что ищут одобрения. Либо из любопытства или ради игры. Ну и ладно — подумал Намджун и снова перевёл взгляд на экран, где теперь показывали репортаж о спасательной операции где-то на севере страны. Хвостик остался сидеть рядом, тихий, настороженный, словно действительно вникал в суть происходящего. Ближе к одиннадцати, когда за окном снова начало моросить, у ворот остановился чёрный Audi с тонированными стёклами. Из него вышел невысокий плотный мужчина в строгом костюме, с портфелем в одной руке и зонтом в другой. Намджун встретил его у входа, коротко кивнул и жестом пригласил следовать за собой. — Господина Кима нет? — полюбопытствовал юрист, оглядываясь по сторонам. — Увы, но он занят. Сегодня вы будете иметь дело только со мной. Юрист не стал спорить. Он прекрасно знал, что Намджун не просто помощник, а доверенное лицо Тэхёна, человек, который имеет право подписывать документы и принимать решения в отсутствие босса. Они прошли в кабинет на втором этаже — просторную комнату с тёмными дубовыми панелями на стенах, массивным столом из красного дерева и высокими окнами, выходящими на горы. Больше двух часов они проторчали за нудным разбором деталей. Юрист перебирал бесконечные бумажки, тыкал пальцем в пункты, ссылался на прецеденты, и его голос постепенно превращался в монотонный гул, под который Намджун боролся со сном. Но он держался, задавал уточняющие вопросы, делал пометки на полях своего блокнота и к концу встречи пришёл к тому же выводу, что и Тэхён несколькими днями ранее. — Апелляция Эдис — заведомо проигрышная стратегия, — резюмировал Намджун, закрывая папку. — Судья встанет на сторону господина Кима, как и в прошлый раз. Более того, новое разбирательство может лишить её даже того, что она уже получила. — Я тоже так думаю, — кивнул юрист, поправляя галстук. — Но она упёрлась. Говорит, что будет бороться до конца. — Её право, — пожал плечами Намджун, — пускать деньги на ветер. Они вышли из кабинета, спустились на первый этаж, и Намджун проводил юриста до входной двери. Когда чёрный Audi скрылся за поворотом, мужчина повернулся к гостиной, чтобы зайти и выключить телевизор, который так и работал всё это время, но застыл на пороге, уставившись на достаточно необычный перфоманс. Хвостик стоял посреди гостиной. Нет… не стоял. Он танцевал. Около дивана на полу валялся пульт от телевизора, судя по всему, сброшенный с журнального столика. Экран теперь горел не новостным каналом, на нём шла какая-то детская танцевальная передача. Яркая девушка в цветном трико что-то задорно выкрикивала под ритмичную музыку, а за её спиной группа детей повторяла движения. — Раз. Раз. Раз-два-три! — звенел голос с экрана. — А теперь вместе! Раз. Раз. Раз-два-три! Да, да, молодцы! И ещё раз… И Хвостик двигался в такт. Он подпрыгивал на задних лапах, взмахивал передними, крутил головой и поворачивался, почти синхронно повторяя каждое движение ведущей. Это было настолько нелепо, настолько абсурдно и в то же время захватывающе, что Намджун не мог пошевелиться. — Раз! — подпрыгнул Хвостик, и его длинный хвост взметнулся вверх, как восклицательный знак. Намджун не заметил, как на его лице появилась почти ностальгическая улыбка. Зверёк вдруг напомнил ему племянницу, кроху лет пяти, она тоже танцевала перед телевизором, высунув язык от усердия, и злилась, топая ножкой, когда что-то не получалось. Он достал телефон и снял короткое видео, не больше минуты, просто чтобы запечатлеть этот забавный момент. Потом, не раздумывая, отправил ролик боссу. Спустя пару минут видео в их чате горело как «прочитано», но в ответ мужчина ничего не написал. Ни слова, ни эмодзи, ни даже простой реакции. Но Намджун и не ждал ответа. Он знал, что босс увидел видео, и этого было достаточно. Убралв телефон в карман, мужчина бросил последний взгляд на Хвостика, всё ещё самозабвенно прыгавшего под музыку, и тихо, стараясь не шуметь, ушёл на кухню. Там он проболтал остаток дня с милой домработницей средних лет. Они пили чай с печеньем, обсуждали погоду, цены в магазинах и странные привычки Хвостика, который, по словам женщины, «слишком умненький для обычного зверька». Намджун согласился, но ничего не добавил. Но не потому что нечего было сказать, просто он уже начал догадываться, что в этом доме происходит нечто необъяснимое, и предпочёл не лезть в чужие тайны.

• • •

К вечеру вернулся Тэхён. Вошёл в дом, уставший, с туманом в глазах и лёгкой хромотой в левой ноге — старая травма со времён службы в армии давала о себе знать после долгого сидения за рулём. Нехотя стянул ботинки, скинул кожаную куртку на вешалку, провёл рукой по волосам, успевшим намокнуть под мелким дождём, и поплёлся в гостиную. На кухне он мельком заметил Намджуна и домработницу, но не стал к ним присоединяться. Сейчас хотелось только одного — лечь на диван, закрыть глаза и не думать ни о контрактах, ни об Эдис, ни о бесконечных совещаниях, которые высосали из него почти все силы. Но когда он дошёл до гостиной и услышал шипящий звук из динамиков старенького телевизора, то остановился в проёме. Тэхён уже сто лет не включал его, привыкнув к бесконечному скроллингу новостей и постов в соцсетях, и с годами нужда в телевизоре естественным образом исчезла. Эта коробка допотопного возраста принадлежала ещё отцу Эдис, старик притащил её на новоселье и вверил им в руки как «потенциальную семейную реликвию». Так и стоит она с тех пор, вспоминая как работать только в дни, когда в доме задерживается Намджун. И сейчас телевизор снова работал. На экране шёл какой-то дешёвый фильм ужасов, судя по картинке, американский, с подростками в расстёгнутых рубашках и блондинкой, которая истошно орала, убегая от маньяка с бензопилой. А перед телевизором, задрав мордочку кверху, сидел Хвостик. Он не двигался, вытянувшись струной, и смотрел на экран с таким напряжением, будто от исхода фильма зависела его жизнь. Его чёрные глаза, отражавшиеся в глянце экрана, были широко раскрыты, маленький розовый носик часто вздрагивал, а шерсть на загривке стояла дыбом. — Хвостик, — позвал Тэхён. Зверёк резко подпрыгнул на месте, как заводная игрушка, быстро обернулся и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Не просто испуг, а вина, словно его застали за чем-то постыдным. Но через секунду зверёк узнал хозяина и расслабился. Он рванул к дивану, вскарабкался на подлокотник, с него на спинку, и, оттолкнувшись, прыгнул прямо в руки Тэхёну. — Испугался мужика с бензопилой? — улыбаясь, Тэхён гладил дрожащего зверька по спинке. Хвостик весь мелко подрагивал, его сердечко бешено колотилось где-то под рёбрами. Он поднял пульт с пола и выключил телевизор — Хвостик проводил экран взглядом, полным сожаления, будто бросал фильм на самом интересном месте, — и, прижимая зверька к груди, направился наверх, в спальню. Там он аккуратно переложил Хвостика на кровать, накрыл краем одеяла и пошёл в душ.

• • •

Тэхён стоял под тугими горячими струями, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение уходит из мышц, утекая вместе с водой в сливное отверстие. Мысли ворочались лениво, как сытые удавы, и он не пытался их контролировать. Сегодня был долгий день. Завтра будет ещё длиннее. Но сейчас… сейчас можно просто стоять и дышать. Выключив воду, он вышел, насухо вытерся полотенцем, натянул домашние спортивные брюки с потёртостями на коленях и, не надевая футболку, прошёл через спальню на балкон. Вечерний воздух обдал его влажной прохладой. Горы вдали утонули в сизой дымке, и только кое-где мерцали одинокие огни, походившие то ли на далёкие деревни, то ли на звёзды, спустившиеся слишком низко. Тэхён взял с небольшого столика пачку сигарет, вытащил одну, зажал между губ. Щелчок зажигалки — в темноте вспыхнул маленький оранжевый огонёк. Он затянулся, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, и выпустил его в небо тонкой дрожащей струйкой, что тут же растворилась в сыром воздухе. Повернувшись к пепельнице, — которой Бог знает сколько лет служила маленькая керамическая плошка с надтреснутым краем, — он застыл с занесённой над ней сигаретой, но так и не стряхнул туда пепел. Рука с сигаретой застыла на полпути. Пепельница была полна. Но не пеплом, а ягодами. Крупными тёмно-красными вишнями, казавшимися почти чёрными в лунном свете. Они лежали плотным слоем, переливаясь глянцевыми боками, и смотрелись в старой закопчённой пепельнице как драгоценности в мусорном ведре. Кто-то накидал их прямо на старый остывший пепел, не потрудившись его вытряхнуть. Но это заставило Тэхёна усмехнуться. Протянув руку, он взял одну вишню, осторожно, только кончиками пальцев, словно боялся, что ягода лопнет от малейшего нажатия. Она была прохладной, почти ледяной, Хвостик наверняка недавно притащил эту горсть откуда-то с горы. Наверняка зверёк уже всю её облазил и теперь знает каждую ямку и лужу с точностью до каждого миллиметра. Очередной его подарок был оставлен специально там, куда мужчина часто заглядывает. У Хвостика была странная привычка. В первые дни после того, как Тэхён принёс его домой, зверёк таскал мёртвых мышей. Потом, поняв, что хозяин не в восторге, переключился на зайчат и воробьёв. Тэхён каждый раз вздыхал, заворачивал жертву в салфетку и выбрасывал в мусорное ведро, а Хвостик сидел на подушке и смотрел на него обиженными чёрными глазами, не понимая, почему его усилия не ценят. Но потом зверёк сменил тактику. Вместо зверей он начал приносить ягоды. Сначала Тэхён находил веточки клюквы в своей чашке из-под утреннего кофе. Потом чернику, рассыпанную на столе в беседке, будто кто-то играл с круглыми ягодами, перекатывая их лапами по деревянной поверхности. Потом горсти ежевики рядом с ключами у выхода, и вот теперь — вишню. Вишню в пепельнице. И цветы. Бордовые лилии, которые Тэхён никогда раньше не видел в этих краях. Они появлялись в самых неожиданных местах: на подушке, на рабочем столе, на подоконнике в ванной. Крупные, тяжёлые, с тёмными прожилками на лепестках и пьянящим запахом, от коего приятно кружилась голова. В первый раз, когда Тэхён нашёл такую лилию на своей подушке, он долго стоял над ней, не зная, что думать. Он понятия не имел, зачем Хвостик это делает. Ухаживает ли так? Проявляет ли благодарность? Или это просто инстинкт, приносить яркие и красивые вещи тому, кому доверяешь? Может быть, среди этих зверолюдей, о которых говорилось в папке, такие жесты были чем-то вроде… знаков внимания? Тэхён не знал. Но ругать Хвостика за это не мог. На самом деле, ему даже нравилось находить эти маленькие сюрпризы и угадывать, куда же зверёк положит свой очередной дар. Нравилось, что кто-то о нём заботится, пусть даже этот кто-то размером с ладонь и покрыт белым мехом. Нравилось даже после того, как он узнал правду. Тэхён давно догадался. Та сцена с Леной, когда дочь клялась, что видела голого парня на его кровати, была первым тревожным звоночком. Потом визитка от людей в чёрных костюмах, документы от Намджуна про «Arctic Bio-Synthetics», фотографии зверолюдей, история о том, как их растили в пробирках и продавали. И поведение самого Хвостика было слишком умным, осознанным и неестественно человеческим, чтобы принадлежать простому дикому животному. Но потом случилась та ночь. Тэхён помнит её до сих пор и вполне отчётливо. Чьи-то руки касались его лица. Осторожно, почти невесомо, явно боясь разбудить. Пальцы скользили по его скулам, по подбородку, задерживались на родинке под левым глазом. Тэхён тогда не открыл глаза, но не потому что испугался, а потому что понял: если он посмотрит, то Хвостик тут же исчезнет. Он притворился спящим, затаив дыхание, и чувствовал, как по его коже гуляют чужие ласковые прикосновения, — изучающие, полные такого неприкрытого обожания, от которого у самого Тэхёна перехватывало дыхание. С той ночи он стал гадать, как выглядит его зверёк? Какие глаза у него в человеческом облике? Такие же чёрные, как у зверька, или что-то другое? Волосы до задницы, как сказала Лена — значит, длинные. Белые. Наверное, такие же белые, как его мех. А тело? Хрупкое, как у Хвостика? Или стройное, гибкое, с острыми ключицами и длинными пальцами, что так нежно касались его лица? Тэхён ловил себя на том, что думает об этом всё чаще. В офисе, на совещаниях, в машине по дороге домой. Он представлял, как войдёт в спальню, а там вместо маленького белого комка на подушке будет сидеть парень. С длинными белыми волосами, тонкими чертами лица и чёрными глазами, полными той же немой мольбы, что Тэхён видел в первую их встречу, когда подобрал зверька на обочине. И от этих мыслей что-то странное происходило внутри. Не только в груди, но и ниже, глубже, там, куда он старался не заглядывать. Тэхён выдохнул, стряхнул пепел с сигареты прямо на вишни и тут же мысленно выругал себя за это. Аккуратно убрал пепел пальцем, подул, поднял ягоду, которую чуть не испортил, и положил её обратно в пепельницу. — Что же ты делаешь со мной? — прошептал он, глядя на вишнёвую горку. За его спиной, в спальне, послышался тихий шорох. Тэхён обернулся и увидел Хвостика. Зверёк сидел на кровати, вытянувшись струной, и смотрел на него через приоткрытую дверь балкона. Его чёрные глаза казались двумя маленькими звёздами, блестящими в сумеречном полумраке, пока все остальные без шансов меркли на их фоне. — Спасибо, — тихо выдохнул Тэхён, едва шевеля губами. — За вишню. Он не был уверен, правда ли понимал его Хвостик. Но зверёк моргнул, склонил голову набок и издал короткий, мелодичный звук, похожий на урчание, которое Тэхён слышал только когда Хвостик был особенно чем-то доволен. Мужчина усмехнулся, затушил сигарету — на этот раз в пустую банку из-под кофе, забытую на балконе вчерашним вечером, — и вернулся в спальню. Он лёг на кровать, и Хвостик тут же забрался к нему на грудь, свернулся клубком и уткнулся носом в шею. Тэхён гладил его по пушистой спинке и смотрел в потолок. — Я подожду, — прошептал он в тишину. — Когда ты будешь готов. Хвостик замер на секунду, потом вздохнул совсем как человек, и придвинулся ближе.

• • •

Вся следующая неделя выдалась на удивление тёплой, по меркам норвежского августа в этой части страны. Солнце, упрямо не выглядывавшее несколько недель, наконец пробилось сквозь тучи и повисло над горами бледным, но почти ласковым диском. На тёплые околовесенние деньки расчитывать не стоило, но хоть так уже лучше, чем совсем ничего. Тэхён воспользовался относительно нормальными погодными условиями, чтобы сократить время в дороге и перенести встречу с партнёром по одному из второстепенных бизнесов на час раньше, и теперь, когда часы в машине показывали половину четвёртого, он парковался у ворот собственного дома, чувствуя непривычную лёгкость в груди. Особняк встретил его тишиной, домработница, судя по всему, уже закончила уборку и ушла до вечера. Намджун, получивший выходной, сейчас наверное уже донимает свою старшую сестру в соседнем городе и возится с племяницей, так что здесь он не появится до завтрашнего утра, а что до Лукаса и Лены… один Бог знает, где их носит. С момента приезда в отчий дом на каникулы двойняшки всё время где-то пропадают. Но хотя бы не по одиночке, а вдвоем, так что мужчине сильно за них переживать не приходится. Тэхён поднялся на второй этаж, опираясь на перила рукой, и направился в спальню, чтобы переодеться в домашнее. Но, дойдя до двери, он заметил странность: она была плотно закрыта. Не притворена, как обычно, когда Хвостик выходил и заходил, а именно закрыта: ручка повёрнута вертикально, язык замка вошёл в паз. Нахмурившись, мужчина положил ладонь на холодный металл, собираясь повернуть ручку и войти, но остановился на полудействии. Из-за двери до него донеслись непонятные звуки. Тихие, нервные, какие-то… суетливые странные шорохи. Потом резкое шипение, но не звериное, а вполне человеческое, с явным оттенком досады. И следом металлический скрежет, очень похожий на тот, что издаёт проволока или шпилька, когда ею тычут в замочную скважину. Тэхён медленно выдохнул. Сердце, вопреки ожиданию, не ускорилось, а наоборот, упало куда-то вниз и замерло в… предвкушении. Он аккуратно, стараясь не шуметь, повернул ручку и толкнул дверь. Спальня выглядела… не как обычно. Кровать была заправлена: простыни натянуты, подушки взбиты и лежат ровной стопкой, одеяло сложено в ногах идеальным прямоугольником. За тот период, что Хвостик жил здесь, Тэхён ни разу не видел кровать в таком состоянии, ибо зверёк всегда умудрялся разворошить постель так, будто прошлой ночью на ней кто-то предавался безудержной страсти, когда как на деле там просто ворочался непоседливый белый комок из шерсти. Но сейчас его внимание привлекло не это. Стеклянная дверь на балкон была плотно закрыта, но именно за ней творилось что-то непонятное, сопровождаемое подозрительными скрежещущими звуками. Тэхён бесшумно подошёл к балкону, встал сбоку от стекла и осторожно заглянул за него, не рискуя показываться полностью. И застыл, словно прилипнув ступнями к паркету. На балконе, низко склонившись над замком, на корточках сидел кто-то. Нет… не просто «кто-то» — он. Парень. Тот самый, которого Тэхён никогда не видел, но о котором имел некоторое мечтательное представление все эти недели. Светлая макушка, почти белая, как первый снег, как мех хорошо знакомого ему зверька, плечи, укрытые найденным на балконе старым выцветшим клетчатым покрывалом, давно забытым здесь после прошлогоднего ремонта. Длинные, спутанные волосы падали на спину неровными волнами, кое-где склеиваясь в пряди, и выглядели так, словно их не расчёсывали как минимум сутки. Одна рука юноши с какой-то отчаянной решимостью ковырялась в замочной скважине чем-то тонким и металлическим, возможно правда шпилькой или скрепкой. Вторая рука сжимала край покрывала, натянув его почти до подбородка. Парень шипел. Тихо, зло и с такой досадой, будто проклинал всё на свете. Его явно замёрзшие розовые пальцы то и дело соскальзывали, и тогда из горла вырывалось приглушённое рычание, совсем как у Хвостика, когда тот не мог достать что-то из-под дивана. — Да чтоб тебя… — донеслось его шипение. Тэхён не двигался и всё так и смотрел на эту растрёпанную белую макушку, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкое покрывало, на дрожащие пальцы, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, разрастается странное, почти болезненное тепло. Вдруг юноша отбросил импровизированную отмычку, ударил кулаком по деревянной раме двери и со стуком приложился лбом к её стеклянной вставке. Он замер так на секунду, тяжело дыша, и Тэхён увидел, как парень обхватил себя свободной рукой, точно пытаясь согреться. Пальцы на той руке, что сжимала покрывало, были неестественно красными. Не просто розовыми от мороза, а уже багровыми, почти синюшными на сгибах. Он мёрз на этом балконе, и видимо долго на нём проторчал, а сил на отчаяние почти не оставалось. Тэхён тихо выдохнул. Потом, не тратя больше времени на наблюдение, положил ладонь на ручку балконной двери со своей стороны, повернул её в горизонтальное положение и рывком распахнул. Последнее, чего ожидал юноша, — это что дверь перед ним сейчас внезапно откроется. Он так и сидел, привалившись к ней лбом, и в момент, когда опора исчезла, его тело качнулось вперёд, он резко взвизгнул и, не удержав равновесия, рухнул в спальню. Руками он успел упереться в тёплый паркет, но ноги остались на балконе, и он застыл в этой нелепой позе, на четвереньках, перекинутый через порог, как вывалившийся из тогрового грузовика мешок с картошкой. Его локти подкосились, он начал заваливаться на бок. Тэхён опустился на колени перед ним быстрее, чем успел подумать. Одной рукой схватил парня за плечо, второй за талию, и притянул к себе, буквально выдёргивая с балкона. Юноша оказался лёгким, даже слишком лёгким для своего роста, и почти невесомо влетел в его объятия, ткнувшись носом в ткань рубашки близко к воротнику. Он мелко и отчаянно дрожал, как осиновый лист на ветру. Его пальцы, красные и замёрзшие, вцепились в рукава Тэхёна с такой силой, будто он боялся, что его сейчас оторвут и выкинут обратно на холод. Длинные холодные волосы, пахнущие морозом и чем-то сладким, рассыпались по плечам и груди мужчины. — Там… — голос юноши звучал сипло, с заиканием от холода и испуга. — Ж-женщина… она з-захлопнула. Я не специально, я не х-хотел… Тэхён просто сидел на коленях перед открытой дверью балкона, прижимая к себе дрожащего незнакомца, и гладил его по спине, как гладил Хвостика сотни раз до этого. Постепенно его пальцы скользнули выше, по спутанным белым волосам, и он ощутил, как под его ладонью постепенно расслабляются напряжённые плечи. Юноша всё ещё дрожал, но уже не так отчаянно. Всхлипы, если это вообще были они, стихли, сменившись тяжелыми, прерывистыми выдохами. Тэхён подождал ещё минуту, давая ему прийти в себя. Потом, не спрашивая разрешения, подхватил парня под колени и спину, и поднял. И в своём первом впечатлении мужчина не ошибся, юноша правда был лёгким. Не тощим, нет, под слоем покрывала и чужой рубашки угадывалось стройное, но ладное тело, просто он ощущался… невесомым. Будто кости у него были птичьими, полыми. Или будто сам он привык быть маленьким и юрким и не набрал лишнего веса за всё время, что провёл в животной форме. Юноша в его руках рефлекторно сжался, но даже не пискнул. Только вцепился пальцами в воротник рубашки Тэхёна и замер, по-прежнему утыкаясь лицом ему куда-то в шею. Они спустились на первый этаж. По пути Тэхён заглянул в спальню, одной рукой выудил из шкафа толстый вязаный плед, и накинул его поверх старого покрывала, в которое до сих пор кутался парень. На кухне он аккуратно опустил юношу на стул у высокого стола рядом с окном. Плед, сползший во время переноски, Тэхён поправил сам, накрыв им юношу почти с головой. И только тогда, выпрямившись, он позволил себе нормально его осмотреть. По-настоящему, внимательно. Впервые за все эти недели он видел его не белым пушистым зверьком, а тем, кто прятался внутри. Парень сидел, съёжившись и сжимая в пальцах края пледа. Его лицо казалось необычно бледным, почти прозрачным, но с лихорадочным румянцем на скулах, ставшим следствием долгого пребывания на холоде. Но даже сквозь эту бледность Тэхён видел правильные, почти античные черты: высокие скулы, чёткую линию подбородка, чуть припухшие искусанные губы, мелко сейчас подрагивавшие. И глаза — огромные, чёрные, бездонные, с длинными ресницами, на которых ещё не высохли следы не то слёз, не то талого снега. Брови густые, тёмные, удивительно яркие на фоне белых волос, а ровно по центру под нижней губой спряталась заметная родинка, вдруг показавшаяся Тэхёну самым интимным пятном на всём миловидно невинном лице. Ком в горле встал поперёк дыхания, и чтобы не выдать себя, он резко отвернулся, прошёл к кухонной стойке и включил чайник. За спиной было тихо. Слышалось только прерывистое дыхание юноши и гулкий стук собственного сердца, который Тэхён упорно игнорировал, желая подумать о нём, когда вновь останется наедине со своими мыслями. Сейчас не время для интроспекции, в данную минуту важнее дать отморозившему конечности парню немного отогреться, чтобы после, под горячей водой в душе, его организму из-за резкого перепада температуры вдруг не стало хуже. — Как ты застрял на балконе? — пытаясь отвлечь себя, спросил мужчина, не оборачиваясь. Позади раздался громкий шорох на фоне общей тишины — юноша пошевелился, устраиваясь поудобнее. — Я… — хрипящих голос сорвался, но он быстро откашлялся и продолжил тише, с заметными запинками. — Утром пошёл снег. Я видел в окно, на балконе… пол белый. Я хотел посмотреть. П-просто посмотреть. Тэхён не перебивал, и даже, казалось, не дышал лишний раз. Только монотонно перемешивал ложку сахара в своей чашке с чёрным чаем. — Я вышел, а через м-минуту дверь захлопнулась, — в голосе прорезалась горечь. — Та женщина… с наушниками. Она пританцовывала и заправляла кровать и… не слышала, как я скрёбся. Скрёбся. Мужчина беззвучно усмехнулся, зацепившись краем сознания за слово, проскользнувшее в чужой речи. Скрёбся. Не стучал, не кричал, а именно скрёбся. Если до этого Тэхён и держал в голове вариант, что обнаружил на балконе не Хвостика в его человеческой форме, а неудачливого воришку, то теперь эта мысль совсем растворилась за стуком его собственного сердца. Но держа в голове слова юноши, сказанные забавным, дрожащим от не ушедшего холода голосом, Тэхён вспомнил: домработница действительно любила убираться под музыку в своих огромных ярко-зелёных наушниках. Как только женщина их надевала, мир вокруг неё переставал существовать. Он знал, но никогда не придавал этому значения. До сегодняшнего дня. — Я дёргал ручку, — продолжал юноша, и в его словах теперь слышалась не только страх, но и злость на самого себя. — Потом нашёл шпильку на полу. Думал, что смогу открыть. Но… — Но холод и неумелые руки, — закончил за него Тэхён, наконец поворачиваясь с двумя кружками в руках. Юноша опустил взгляд. Его всё ещё красные пальцы нервно теребили край пледа. — Я думал спрыгнуть, — признался он совсем тихо, и его голос уже не дрожал. — Но испугался, что могу снова что-нибудь сломать. Я же… я не хотел заставлять тебя снова со мной возиться. До чего забавно это выглядит. Раньше Хвостик никак не пытался дать понять, что в нём, в маленьком шустром зверёныше, на самом деле всё это время было человеческое сознание. Но сейчас, столкнувшись со спутанностью мыслей из-за пережитого стресса и мороза, он словно не придаёт значения тому, что прямо сейчас сидит в человеческом теле и говорит от лица Хвостика, горностая, подбранного Тэхёном животного. Тэхён поставил перед ним кружку с крепким дымящимся чёрным чаем с ложкой мёда, которую успел добавить автоматически, даже не задумываясь, и сел напротив, со своей чашкой, опёршись локтями о стол и глядя на парня поверх струящегося пара. Юноша поднял глаза, встретился с ним взглядом и тут же одёрнулся, уставившись в кружку. — Пей, Хвостик, — кивнул Тэхён, и заметил, что его голос прозвучал мягче, чем он того ожидал. Парень тяжело сглотнул, но послушно поднёс кружку к губам, сделал маленький глоток, и обжёгся, следом поморщился и вдруг, на секунду, уголки его губ дрогнули вверх. Потом он опустил кружку, вцепился в неё пальцами, согреваясь, и снова поднял глаза. Теперь они смотрели друг на друга прямо, не отрываясь. Тэхён пил свой чай маленькими глотками, не отнимая взгляда от лица напротив. И думал. Думал о том, что этот парень выглядит совсем юным. Лет девятнадцать-двадцать, или не многим больше. Но точно на пару лет старше его собственных детей. Но смотрит на мир так, будто он здесь впервые. Будто каждый глоток горячего чая, каждый солнечный луч, каждый вдох — это чудо, которое вот-вот отнимут. И от этой мысли внутри зашкряблось что-то острое и незнакомое. Он сравнивал его с Хвостиком, которого хорошо знал: те же чёрные глаза-бусины, только огромные, полные жизни, та же настороженность, смешанная с отчаянным любопытством, те же длинные ресницы. И запах знакомый, почти неуловимый, сладковато ягодный, не перебитый ни гелем для душа, ни шампунем, ни духами. Тот же самый, что иногда примешивался к аромату кондиционера для белья на его подушке. Юноша краснел от пристального внимания, но глаз не отводил. Румянец, начавшийся с щёк, расползся на шею, на уши, пробился даже сквозь седину белых волос у корней. Он пил чай торопливо, большими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь, лишь бы чем-то занять руки и рот. — Меня зовут… — начал он вдруг, когда кружка опустела наполовину. — Меня зовут Чонгук, — он выдохнул это имя, будто признание в преступлении, и снова уставился в кружку. — Не Хвостик. Тэхён усмехнулся, но не насмешливо, а тепло, почти нежно. Его пальцы, лежавшие на столе, дёрнулись. Ими вдруг захотелось прикоснуться к этим надутым, ещё розовым от смущения щекам, потрепать по спутанным белым волосам, как он делал это сотни раз с маленьким зверьком. — Хорошо, — выдохнул он, — Хвостик, — но добавил с усмешкой. Чонгук поднял на него удивлённые глаза. Уголки губ снова дрогнули, но теперь уже явно в улыбку, и он сделал ещё один глоток, пряча её в кружке. Они сидели так некоторое время. Пили и не говорили ни слова. И в этой тишине, прерываемой лишь тиканьем настенных часов и далёким криком птиц за окном, было что-то удивительно правильное. Когда кружка опустела, Тэхён встал, собрал чашки, поставил их в раковину и обернулся: — Иди в душ, Чонгук. Но не делай слишком горячую воду. В шкафчике есть чистые полотенца, а чистую одежду я тебе сейчас занесу. Чонгук послушно кивнул, поднимаясь из-за стола, но вдруг пошатнулся, ухватившись за край стола. Ноги затекли от долгого сидения на холоде, и он, кажется, почти не чувствовал их. На самом деле, тут мало удивительного. Пусть он и горностай с белой зимней шубкой, которые в дикой природе могут длительное время находиться на морозе, но всю жизнь он провёл в лаборатории, а белая шубка ему нужна не для того, чтобы переживать длительные морозы. В его случае это просто мутация. Тэхён было снова хотел приблизиться и помочь, но юноша мотнул головой, упрямо сжал губы и, слегка прихрамывая, сам побрёл к лестнице, оставляя за собой влажные следы на тёплом полу. Вода в душе шумела долго. С треть часа, не меньше. Тэхён успел выпить вторую чашку чая, прочитать несколько рабочих сообщений в телефоне и даже разобрать папку с документами, которую притащил из машины. Но мысли его были не о цифрах, а о приступно очаровательном мутанте в его ванной комнате. Когда дверь ванной наконец открылась, он сидел на кровати в спальне, спиной к изголовью, с ноутбуком на коленях. Из душа вылетело облако пара, и в этом облаке, переступая порог, вскоре показался Чонгук. В чистой свободной одежде он выглядел даже меньше, чем есть на самом деле. Огромная белая хлопковая футболка Тэхёна свисала с его плеча, обнажая ключицу, и всё время сползала, сильнее открывая острую косточку, и старые серые спортивные штаны Лукаса, ставшие ему маленькими ещё в средней школе. Волосы, влажные после мытья, теперь не были спутанными, они падали на плечи и спину почти прямыми тяжёлыми прядями, поблёскивая в тусклом свете прикроватной лампы. Чонгук застыл в дверном проёме, сжимая край рукава слишком большой футболки. Он смотрел на Тэхёна, на кровать, на его разложенный ноутбук и, казалось, не знал, куда деваться. — Почему стоишь? — нахмурился Тэхён, отрывая взгляд от экрана и снимая с глаз очки. Чонгук переступил с ноги на ногу, потёр покрасневшее запястье, вздохнул. — Я теперь должен уйти? — спросил он так тихо, что Тэхён услышал скорее движение губ, чем звук. Расширенные глаза. Детский, потерянный взгляд. Поджав губы, Тэхён медленно закрыл ноутбук и отложил его в сторону. Потом поднялся с кровати и сделал шаг навстречу. — Почему ты должен уйти? — его голос звучал ровно, но в груди вдруг стало тесно. Чонгук инстинктивно отступил на полшага, но упёрся спиной в дверной косяк. Напрягшись всем телом, он вжал голову в плечи, готовясь к чему-то… к чему-то, чему не мог дать форму и определение в своём воображении, но уже заведомо этого боялся. — Так я ведь… — пробормотал он неуверенно, не поднимая глаз. — Разве я могу… Выходит, в норме неугомонный, энергичный и прилипчивый Хвостик, будучи человеком может вести себя скованно и застенчиво краснеть, — факт, против воли вызывающий на лице мужчины непозволительно широкую улыбку. Сдержать её, сохраняя образ спокойного и зрелого человека, стоит ему больших усилий. — Почему не можешь? — Тэхён шагнул ещё ближе, и заметил, как юноша задержал дыхание. — Это мой дом. Я тебя сюда привёл. Ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что Тэхён мог разглядеть каждую длинную ресницу, каждую капельку воды, запутавшуюся в прядях у висков. — И я не хочу тебя выгонять, — закончил он, чувствуя, как его собственное дыхание касается лица юноши. Пересилив свою неловкость, Чонгук поднял глаза. В них Тэхён увидел целый океан недоверия, надежды и почти детского удивления. — Т-тогда, — снова он начал заикаться. — Мне уйти в другую спальню? Тэхён всё смотрел на него своим нечитаемым взглядом, в эти огромные чёрные глаза, на родинку под губой, на влажные пряди, всё так же пахнущие чем-то сладким и знакомым, — название этой сладости крутится на языке, но всё никак не складывается в буквы – на пугающе юное лицо, которое он узнавал и не узнавал одновременно. И чувствовал, как внутри, в том самом месте, что он считал давно окаменевшим, прорастает что-то тёплое и мягкое. Что-то, что странным образом ощущается, как нечто неизбежное. Тэхён закатил глаза. Не раздражённо, нет. Правильнее сказать, что почти ласково. И рывком, не спрашивая разрешения, обхватил Чонгука за талию. Юноша охнул, не успев испугаться, ибо в следующий миг Тэхён, пятясь назад, увлёк его за собой, и они вместе рухнули на постель. Кровать прогнулась под двойным весом, одеяло, аккуратно сложенное в ногах, сбилось в ком. Тэхён, не отпуская талию юноши, перекатился на бок, натянул край одеяла на их плечи, укрывая обоих, и притянул испуганное, замершее тело к себе. — Никуда ты не уйдёшь, — прошептал он в тишину. Чонгук не двигался. Он лежал, вжавшись в грудь Тэхёна, сжимая пальцами ворот его футболки, и, кажется, даже не дышал. — У тебя сердце колотится, — зачем-то спустя минуту выдал юноша одними губами. — У тебя тоже, — со смешком отозвался Тэхён. И погладил его по голове, но руку оттуда так и не убрал. Оставил её покоиться на чужом затылке. Чонгук больше не спорил. Он медленно выдохнул и расслабился. Тело, до этого походившее на натянутую тетиву, обмякло, прижимаясь к сильному телу мужчины. Пальцы разжали хватку, повисли на ткани, пока вскоре вовсе не сползли. Глаза закрылись, дыхание выравнилось, становясь глубже и тише. Тэхён лежал, глядя куда-то в сторону и вместе с тем в никуда, и перебирал длинные, ещё влажные волосы, рассыпавшиеся по его плечу, простыням и подушкам. Кончики пальцев скользили по прядям, пробуя на ощупь их гладкость и странную мягкость. Его взгляд наконец зацепился за концы шелковистых длинных волос, те были угольно чёрными, точно как хвост у горностая. И пахли его волосы точно ягодами, только понять бы, какими? Брусникой? Вишней? Но точно чем-то диким и сладким, что не спутаешь ни с одним парфюмом. Так они и лежали, вдвоём, странным образом найдя в объятиях особенный эмоциональный контакт, для появления которого им даже не потребовалось потратить долгие и нудные часы за разговорами ради попытки наладить определённого рода доверие, чтобы сейчас вот так легко и без тревожных мыслей на краю сознания лежать в одной постели и постепенно проваливаться в сон, в полумраке спальни, где медленно утихал шум воды в трубах, где за окном снова начинал накрапывать дождь. Чонгук заснул первым, глубоко и доверчиво, вытянувшись в руках Тэхёна, как когда-то, в первые ночи, сворачивался белым клубком на его груди. Тэхён долго смотрел на него, прислушивался к ровному дыханию, и думал только об одном: что этот дом, такой большой и пустой, наконец-то перестал быть просто домом. Он выключил настольную лампу одной рукой, второй всё ещё перебирая чужие спутанные волосы, и наконец закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра придётся отвечать на вопросы и самому их задавать. Завтра, возможно, этот испуганный мальчик снова превратится в зверька и будет приносить ему ягоды в пепельницу, а может, наберётся смелости и захочет с ним говорить. Мужчина не станет давить, он примет любой из вариантов, и если потребуется, то будет готов даже подождать. Но это мысли на грядущие дни. А сегодня, сейчас, Хвостик спал в его объятиях. И Тэхён не хотел ничего менять.

• • •

Тэхён никогда не страдал демонстративными проявлениями, не ударялся в приступы мании, когда дело доходило до любви или работы. Он не нарцисс по характеру, в нём нет обсессивных черт, той липкой, паталогической одержимости, что заставляет людей писать имена на стенах кровью или звонить в три часа ночи только ради того, чтобы услышать чужое дыхание в трубке. Проще выражаясь — он не тот, о ком бы написали любовный или детективный роман. Его бы ни за что не взяли как прототип для личности главного героя или интересного антагониста. Люди любят патологических персонажей. Истории про нарциссов, маньяков и истероидов всегда легче продаются: на них нескончаемый спрос в любое время и для любого поколения. Читатель хочет опасности, хочет чувствовать, как между строк пробирается озноб, хочет смотреть в бездну, надеясь, что бездна не посмотрит в ответ. Тэхён же… не подходит ни под один из популярных типов. Он не повёрнут на достигательстве, не выстраивает башни из чужих черепов, чтобы водрузить на вершину свой флаг. Не страдает компульсивными привычками, его руки не тянутся пересчитывать предметы на столе, его шаги укладываются в ровный развязный ритм, не требующий контроля. Не мучается от вечной потребности любить и быть любимым, одиночество не жжёт ему внутренности, оно просто есть, как есть бесконечный морозный климат за окном. Просто как данность, от которой не горячо и не холодно. И он не получает удовольствия от ощущения власти и доминации, ему не нужно, чтобы кто-то пресмыкался перед ним, чтобы почувствовать себя живым. Он из тех, кого в обществе принято называть здоровыми. Безусловно, во всех людях есть вторая сторона личности, которую посторонним видеть не следовало бы. Никто не здоров в полном смысле слова. Все люди с собственными тараканами, у кого-то даже разросшимися в их тесных черепных коробках до страшных размеров, способных влиять на жизнь не самым лучшим образом. Они шуршат, шевелятся, бесконечно шепчут до состояния тотальной тревоги. Но есть и те, кто ближе всех к недостижимому званию «здоровый». Их безумно мало, и с ними редко интересно иметь дело. Потому что ровная жизнь есть плохая почва для сюжетов. В ней нет надломов, скандалов, пощечин на публике и разбитых бутылок о стены. В ней только тишина, которая для кого-то звучит как смертельная скука, а для Тэхёна — как норма. Он действительно такой. В его жизни всегда всё было ровно: идеальный сын у родителей, в школе золотой медалист, университет окончен с красным дипломом. В работе он никогда не шёл по головам, не страдал амбициями, подобно Стиву Джобсу и прочим крупным и влиятельным фигурам, перешагивавшим через чужие судьбы ради достижения статуса и власти. Всего, что Тэхён теперь имеет, он добился собственным трудом и талантом. Он не стал миллиардером в двадцать пять, как в дешёвых бульварных романах, где герой ещё и каноничный брюнет, и татуированный, и смотрит на мир сквозь призму своих детских травм. Нет. Он добился всего к своим тридцати восьми. С одной стороны он ещё молод, а с другой… не успеет оглянуться, как перевалит за полтинник, и грядущие годы, что сейчас кажутся бездонным колодцем, совсем скоро сожмутся в мелкую лужицу. У него была жена. Был ровный брак. Были дети. Но только в свои тридцать восемь, где-то между чашкой нелюбимого утреннего кофе и бесконечным совещанием, он наконец понял то, что копилось подспудно долгие годы: всё это время он… как будто и не жил. Он функционировал. Занимался тем, что было ему интересно и вместе с тем приносило прибыль, как машина, что исправно выполняет программу. Женился только потому, что так было нужно для бизнеса, для статуса, чтобы отец Эдис не перекрыл ему кислород. Завёл детей по той же причине — потому что в приличных семьях должны быть дети, наследники, продолжение рода. Да, Лену и Лукаса он любил, как любит до сих пор. Они были, есть и будут его детьми, частью его самого, и эта любовь, пожалуй, единственное, что не вызывало в нём сомнений. Но теперь, прожив до своих лет, повидав разные места — от стеклянных небоскрёбов Сеула до промозглых норвежских фьордов, — познакомившись с совершенно разными людьми, он наконец пришёл к одному весомому и весьма неожиданному для себя выводу, что лежал на поверхности все эти годы, прикрытый тонкой плёнкой самообмана:

Он никогда по-настоящему не любил.

Быть может, он любил родителей, любил своих детей. Но никогда — чужого человека так, как должен был бы любить свою жену. В первые годы брака он ещё надеялся, что почувствует что-то хоть отдалённо напоминающее влюблённость. Смотрел на Эдис за ужином, ловил её взгляды, ждал, когда внутри что-нибудь ёкнет. Но время шло, её неприязнь становилась всё ощутимее, в какой-то момент она перестала скрывать, что считает его малолетним выскочкой, которому просто повезло по жизни. Так с годами надежда испарилась, оставив после себя сухое, безжизненное русло, по которому больше не текла вода. Принципы не позволяли ему искать кого-то на стороне. Даже когда сексуальная жизнь в их браке сошла на нет он не изменял. Не потому что был святым, а потому что не видел в этом смысла. Пустота не заполнится другой пустотой. Плюсом ко всему, так и не встречались ему на пути женщины, к которым он мог бы испытать нечто большее, чем мимолётное физическое любопытство. А потом, одним поздним августовским вечером, под аккомпанемент грузных капель дождя, барабанящего по крыше его Maybacha, ему в лобовое стекло влетел раненый горностай. Помимо родителей и детей, в списке тех, кого любил Тэхён, всегда были животные. Он не ждал, что спасённый зверь скажет ему спасибо, не нуждался в признательности. Просто не мог пройти мимо раненого птенца, не мог оставить дрожащего котёнка под дождём. Порой ему казалось, что это было чем-то вроде рефлекса или, может быть, той самой внутренней теплоты, что никак не могла найти выхода в отношениях с людьми, но без труда проецировалась на других существ. На тех, кому правда была нужна его помощь и забота. Подвернувшегося ему на пути горностая он забрал к себе. И привязался. К этому маленькому существу, испуганному, с чёрными глазами-бусинами, в которых плескалось что-то почти человеческое. Затем вскрылось, что горностай не просто животное. Что он может быть зверочеловеком, одним из тех, кого растили в пробирках, продавали, использовали. Сбежавшим из лаборатории экспериментом. Тэхён ожидал, что знание изменит его чувства. Что привязанность к зверьку отступит перед фактом, что его Хвостик на самом деле человек. Но нет. Начавшая формироваться привязанность никуда не делась. Она просто постепенно стала приобретать новую форму, как вода, которая переливается из одного сосуда в другой, оставаясь всё той же по свойствам материей. Он начал присматриваться к Хвостику иначе. Подмечать не только забавные звериные привычки — как тот чихает носом в лапку или закапывает в горшки с цветами хозяйские ключи от дома в надежде, что так мужчина не уедет на работу, — но и что-то другое, неуловимое. То, как зверёк замирает перед включённым телевизором, будто пытается понять человеческую речь. Как трётся щекой о его ладонь совсем не как животное, выпрашивающее еду, а как существо, которое требует больше тепла и присутствия. Как оставляет подарки — сначала мёртвых мышей, потом ягоды и цветы — с таким серьёзным видом, будто вручает самое дорогое, что у него есть. И на эти «ухаживания» Тэхён стал смотреть иначе. В них чувствовались не инстинкт, а выбор. Возможно даже благодарность, переходящая в заботу. И какая-то почти человеческая нежность, от которой становилось тепло в груди совсем не так, как от чашки горячего чёрного чая в холодный день. За всю жизнь Тэхён получал благодарность от многих людей, о нём заботились близкие. Эти две вещи не были ему чужды. Но почему-то именно от маленького, прыткого горностая, от этого изворотливого комка шерсти с чёрным кончиком хвоста, они ощущались как что-то особенное. Когда он наконец познакомился не с Хвостиком, а с красивым юношей по имени Чонгук, сидевшим на корточках на балконе, продрогшим, с красными пальцами и виноватым взглядом, Тэхён вдруг понял ещё одну истину, что так же всё это время лежала на поверхности, прикрытая слоем повседневности и самообмана. Он понял, просто глядя в эти чёрные глаза, такие же, как у зверька, только большие, бездонные, влажные от холода и слёз. Понял, когда держал его лёгкое и почти невесомое тело в своих руках, чувствуя, как бьётся под рёбрами чужое сердце — быстро, испуганно, но всё равно доверчиво. Понял, когда наливал ему чай с мёдом и видел, как юноша обжигается, но не выпускает кружку, будто в тот вечер это было единственным тёплым пятном во всём мире. В свои тридцать восемь Тэхён осознал, что его привлекают люди его же пола. Причём даже больше, чем женщины. Раньше он даже не смотрел в сторону мужчин. Никогда не задавался этим вопросом, не тестировал себя, не проверял границы. Его просто с детства учили, что нужно найти достойную жену, построить дом, обеспечить семью, завести детей, умереть и оставить наследство. И он даже не думал как-то корректировать этот предложенный прошлыми поколениями сценарий. Он шёл по нему ровно, без сомнений, без вопросов, как по проторённой тропе в лесу, где все камни уже перевёрнуты, все корни растоптаны и каждый жучёк ползает по поверхности и не требует себя исследовать. А теперь, сидя на очередном совещании и совершенно не слыша молодого мужчину, который стоит перед длинным столом и вещает об особенностях нового продукта, Тэхён переживает внутриличностный конфликт. Впервые в его мыслях нет ясности и чётких алгоритмов. Чувство потери контроля вызывает лёгкую непривычную нервозность, как если бы он нажимал на тормоз, а педаль проваливалась бы в пустоту. Но эта нервозность не пугает. Она заставляет анализировать. И думать. Думать, думать, думать… Он вспоминает, как сегодня утром Чонгук, не успевший спросонья перекинуться обратно в зверька, сидел на его кровати, натянув футболку до колен, и сонно тёр кулаками глаза. Он щурился от солнца, пробившегося сквозь шторы, и выглядел таким… домашним. Настоящим. Вспоминает, как тот, заметив взгляд Тэхёна, смутился, покраснел до корней волос и уткнулся в подушку. И Тэхён тогда чуть не рассмеялся от странного, не свойственного себе умиления. Вспоминает, как по дороге на работу прокручивал в голове его образ, и как у него пересохло во рту, а в груди разлилось что-то горячее, пока ещё не имеющее названия. И это было не то тепло, которое он чувствовал к Хвостику-зверьку. То было спокойное, ровное чувство, как к котёнку, который свернулся клубком на коленях. А это… другое. Острое, требующее, почти физическое. Оно ждёт чего-то. Оно хочет, чтобы Чонгук был рядом не в шерсти, а в коже, с этими своими длинными волосами «до задницы» и красными щеками. Хочет трогать его, смотреть на него, слушать, как он дышит во сне. Слушать, что он говорит, даже если это будут сплошные детские глупости. Тэхён никогда не испытывал ничего подобного. И это пугало его ровно настолько же, насколько и восхищало. Подумать только, насколько сильно может встряхнуть чей-то внутренний мир один человек всего лишь своим присутствием, не прилагая особых усилий. Совещание заканчивается, а он понимает, что не помнит ни слова из того, что на нём происходило. Имена, цифры, графики… всё смешалось в белый шум. Остаток рабочего дня проходит в каком-то автоматическом режиме: он подписывает бумаги, глядя в одну точку, кивает, не слыша вопросов, отвечает на звонки чужим голосом. Мысли его витают где-то далеко, в большом доме на горе, где сейчас, наверное, Чонгук снова что-нибудь исследует, или просто без конца жуёт всякие ягоды, засев в беседке на заднем дворе. Переключает каналы на телевизоре, перекладывает вещи в шкафу, где часто в последнее время стал засыпать в отсутствии Тэхёна. Он собирался уехать не раньше обычного, когда на телефон пришло сообщение от Лукаса. Вибрация в кармане брюк, короткая, незначительная, но Тэхён почему-то вытащил телефон сразу, будто интуиция подсказывала, что это лучше на потом не откладывать. На экране высветились строки: «Папа, Отец, Господин Ким, S-O-S! Твоя бывшая жена и ваша общая дочь сейчас орут друг на друга и разносят гостиную *0*!» Он не успел удивиться, когда пришло второе: «Я не знаю что делать, я боюсь этих женщин!» И третье — после короткой паузы: «От них даже твоя зверюшка сбежала, а я не могу, они мне проход загородили!» Зверюшка сбежала. Тэхёна не напрягло известие о том, что гостиная в его доме превратится в руины к моменту, когда он доберётся до дома, не схватило беспокойство за Лену, вполне способную сорваться и наброситься на Эдис с кулаками, и не дай Бог ей под руку в тот момент попадётся что-то колющее или режущее. Но вот фраза «зверюшка сбежала» заставила его напрячься и засобираться домой. Отдав помощнику распоряжение перенести его оставшиеся до конца рабочих часов дела на завтра, Тэхён накинул на плечо свою куртку, бросил в карман кошелёк с ключами и стремительно покинул головное здание одного из своих филиалов. Садясь в машину и заводя двигатель, он уже знал, зачем приехала Эдис, но мог только предположить, зачем Лена впустила её в дом и что послужило причиной перепалки. Но больше он надеялся, что Хвостик не сильно испугался и не убежал далеко. Тэхён боится уронить самообладание, если вдруг окажется, что Чонгук, выбежав из дома, потерялся и снова покалечился. Ехать вверх, в гору, всегда приходилось порядком получаса, но благо, что офис, в котором сегодня был занят работой Тэхён, находился не так уж далеко от дома. Потратив в конечном счёте на дорогу чуть больше сорока минут, Тэхён проезжает пост охраны и быстро паркуется у крыльца, едва не перекрывая вход. Завидев автомобиль отца, Лукас, всё время сидевший в ожидании на крыльце, тут же срывается с места и подлетает к его машине как раз к тому моменту, когда Тэхён захлопывает за собой дверцу и нажимает на брелок, блокируя замки. Парень взлохмачен, бледен, на толстовке высыхают следы чего-то липкого, то ли варенья, то ли вина. — Почему ты не сказал нам, что она подала на апелляцию?! — шипит Лукас вместо приветствия, и в его голосе мужчина улавливает смесь обиды и облегчения от того, что отец наконец-то здесь. Тэхён вопросительно вздёргивает бровь, разворачиваясь к дому. Его быстрые шаги — единственное, что выдаёт внутреннее напряжение. — Почему я должен был говорить? — отзывается он спокойно, почти равнодушно. — Она всё равно проиграла бы, а вас это никак не затрагивает. Лучше объясни мне нормально, что происходит. Лукас семенит следом, стараясь поспевать за длинным шагом отца. Гравий хрустит под подошвами, где-то вдалеке лает собака, но эти звуки тонут в том, что ждёт их за дверью. — Она приехала на такси, — выпаливает Лукас. — Выскочила из машины и начала орать сразу, как её пропустили через ворота. Я даже не понял сначала, что случилось. А потом Лена спустилась, и началось… цирк короче. Мысленно Тэхён уже задал себе вопрос, какой же идиот додумался впустить эту женщину на территорию, если ещё неделю назад он лично дал распоряжение не впускать Эдис даже под угрозой смерти. Но этот вопрос он разберёт потом, когда в доме снова будет тишина. Сейчас его волнуют другие две вещи: цела ли Лена и где Хвостик. Мужчина быстро заходит в дом, пересекает прихожую — рядом с обувной тумбой валяются чьи-то туфли, и одна на боку, будто её пнули, а на полу, стеклом вниз, лежит сбитая со стены картина, — и сразу слышит громкие женские голоса на повышенных тонах. Они перекрывают друг друга, наскакивают, как волны во время шторма, и в этом хаосе невозможно разобрать ни слов, ни смысла. Лукас мнётся у открытой двери, не решаясь входить обратно после того, как с большим трудом выбрался наружу. Но всё же переступает порог вслед за уверенной фигурой Тэхёна и равняется с ним плечом к плечу, хотя по лицу парня и видно, что в любую минуту он готов развернуться и бежать. Подходя к гостиной, Тэхён замечает, что дверь на кухню закрыта. Из-за неё не доносится ни звука, но судя по часто вибрирующему в кармане телефону, мужчина может предположить, что прямо сейчас там засела домработница и строчит ему сообщения с мольбами о помощи, ровно как Лукас совсем недавно. Тэхён не достаёт телефон, не утруждается ответить. Успеется. Он останавливается в дверях гостиной и застывает, оценивая масштаб разрушений. Картина открывается неприглядная: одно из больших окон выбито, ветер колышет шторы, и по полу разметало осколки стекла, сверкающие в лучах заходящего солнца, как россыпь остро гранённых алмазов. Вазы, что стояли на каминной полке — память о какой-то давней выставке, которую посещали Тэхён с Эдис ещё в первые годы брака, — разбиты вдребезги. Книги с нижней полки стеллажа вывалены на ковёр, страницы смяты, корешки переломаны. На стене тёмное пятно от пролитого красного вина, что уже начало въедаться в светлые обои. А посреди этого хаоса, не замечая ничего вокруг, стояли две женщины. Лена — растрёпанная, с мокрым лицом, в джинсах и старой футболке, которую она носила ещё в старшей школе. Её чёрные глаза горели гневом, но пальцы, крепко сжавшие папку, без слов транслировали в свет всю тревогу и страх загнанной в угол девушки. Сжимала она в руках какую-то документацию с логотипом швейцарского банка до побеления костяшек, но своим криком пыталась отвлечь от этого внимание. Эдис — напротив. Сорок три года, но выглядит на все пятьдесят. Сказались постоянные перелёты, коктейли, бессонные ночи в клубах и недавний развод, который она так и не смогла принять. Волосы, выкрашенные в платиновый блонд, выбились из некогда идеальной укладки, на щеках нездоровый румянец, в глазах истеричный блеск. Она была в дорогом костюме, но пиджак расстёгнут, блуза выбита из-под пояса юбки. — Убирайся из моего дома! — кричала Лена, и голос её срывался на визг. — Ты слышишь меня? Убирайся! — Это не твой дом! — Эдис сделала шаг вперёд, и её обтянутая капроном пятка хрустнула по стеклу. — Это дом моего мужа, и я имею право… — Ты не имеешь никакого права! — перебила Лена. — Папа с тобой развёлся, ты получила своё, и ты здесь никто! — Заткнись, блядь! — Эдис взмахнула рукой, и Тэхён заметил, что пальцы её сжаты в кулаки. — Ты всегда была папиной дочкой, да? Маленькой азиатской обезьянкой. Я всегда знала, что ты вырастешь очередной узкоглазой дурой. Губы Лены задрожали, но она сжала их в тонкую нить, не давая себе расплакаться. — Не смей так обо мне говорить, — произнесла она тихо, но отчётливо, и в этом обманчиво тихом тоне было больше ярости, чем в крике. — Ты приехала ко мне, за моими бумагами на швейцарский счёт, которые дедушка оставил на моё имя. — Отдай их! — Эдис снова шагнула, приблизившись теперь почти вплотную к дочери. — Ты не имеешь права на них, это мои деньги! Мой отец вложил их в этот банк, а твой папаша их прикарманил! — Он ничего не крал, — Лена прижала папку к груди, словно щит. — Твой отец прогорел, и папа выкупил его долги, именно это ты называешь кражей, но счет в банке дедушка оставил мне по своей воле, когда ещё находился в здравом рассудке. Представь себе, всё в рамках закона! — театрально удручённо вздыхает девушка. — Ах, в рамках закона, да? — Эдис засмеялась злым каркающим смехом, от него у Тэхёна невольно заломило в висках. — Ты забудешь про закон, когда я начну судиться с вами всеми! Я отберу у него всё! И ты, и твой брат останетесь без гроша, поняла? Лукас, так и стоявший за спиной отца, тихонько выругался себе под нос, уже представляя, насколько подавленной после этого эпизода будет его сестра. — Ты ничего не отберёшь, — Лена покачала головой. — Только в очередной раз опозоришься. Уходи, мама. Пожалуйста. Уходи, пока не стало хуже. — Не указывай мне, уродина! И тогда Эдис сделала то, чего Тэхён, признаться, от неё совершенно не ожидал. Она резко наклонилась, схватила с журнального столика тяжёлую бронзовую статуэтку — какую-то абстрактную композицию, подарок от партнёров по бизнесу, — и занесла руку для удара. Лицо Лены исказилось. Она бы не успела увернуться, просто потому что не могла поверить, что её родная мать действительно способна её ударить. И если сейчас, в ясном уме, она правда готова нанести собственной дочери вред тяжёлым предметом, то каков шанс, что однажды она сможет и прикончить её? Из-за бумажек… Удар не достиг цели. Тэхён оказался за спиной Эдис быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Его пальцы сомкнулись на её запястье стальной хваткой. Эдис взвизгнула от неожиданности и попыталась вырваться. Дёрнулась, но рука осталась как в тисках. — Отпусти меня, Ким! — прошипела она, нелепо дёргаясь. — Это не твоё дело! — В гостиной и в коридоре есть камеры, Эдис. — Тэхён говорил громко, чеканя каждое слово. — Только что ты намеревалась причинить вред нашей общей дочери тяжёлым предметом. На мгновение женщина замерла. Её тело обмякло, но тут же снова напряглось, возобновились попытки выбраться из болезненной хватки. — Ты… ты не посмеешь… — Посмею, — перебил он резко, не оставив времени на оспаривание. — Если ты сейчас же не уйдёшь, я вызову полицию, отдам им видео с камер и позабочусь о том, чтобы тебе присвоили максимальное наказание за порчу имущества и за попытку нанесения вреда здоровью. Как думаешь, твой дорогущий адвокат захочет влезать в уголовное дело и спасать твой эгоистичный зад? Она дышала тяжело, с присвистом, и Тэхён чувствовал, как бьётся тонкая жилка у неё на запястье. Пальцы Эдис сжимали статуэтку всё слабее. — Я просто хотела забрать свои бумаги, — пробормотала женщина, и в её голосе впервые понизился до разговорного тона. — Это нечестно. Те бумаги на виллу в Ницце. Ты обещал, что она останется за мной, а теперь хочешь переписать на детей? Я не позволю. — Никто ничего не переписывает. Вилла записана на Лену с рождения, так хотел твой отец, и счета в швейцарском банке числятся на её имя тоже по его инициативе. Ты об этом не знала потому что никогда не интересовалась документами. Иногда Тэхён думает, что зря даёт вторые шансы тем, кто этого не заслуживает. Он дал Эдис возможность уйти с имуществом и средствами на существование, он дал ей больше, чем должен был. И теперь желание отобрать у неё свою милость скребётся кошкой, просясь быть исполненным. — Уходи. И возвращайся с адвокатом, если хочешь, но учти: я раздавлю тебя в суде, как в прошлый раз. Мне не трудно. Эдис замерла. Её пальцы медленно разжались, статуэтка с глухим стуком упала на ковёр, утонув в ворсе. Она отвернулась, дёрнула рукой — Тэхён не отпустил её, и не отпустит, пока не дождётся нормального словестного ответа. — Отпусти меня. Я уйду, — процедила она, даже не глядя на мужчину. Ещё пару секунд понаблюдав за её дёрганьем, Тэхён разжал руку. — Иди. Эдис выскочила из гостиной, на ходу поправляя блузу, сбивая с рукавов невидимые соринки, и уже у самого выхода, натянув свои туфли и взявшись за ручку двери, обернулась. Её жёсткий и полный ненависти взгляд скользнул по Тэхёну, по Лене, по Лукасу, что так и стоял в дверях, не решаясь войти. — Я ещё вернусь, — бросила она. — С адвокатом. И с полицией! Вы пожалеете, что связались со мной! — Жду в нетерпении, — откликнулся Тэхён, не повышая голоса. Дверь громко хлопнула. Через окно он видел, как женщина идёт по дорожке к воротам, спотыкаясь на неровных камнях, как застывает на мгновение, когда охранник открывает калитку. И ведь даже не хромает после того как пяткой наступила на стекло, всё так же нелепо уверенно шагает, задрав подбородок. Её фигура скрылась за поворотом, и только тогда Тэхён позволил себе выдохнуть. Лена так и стояла посередине разгромленной гостиной, всё ещё прижимая к груди серую папку, и молча переводила взгляд то на отца, то на брата. Её губы дрожали. Не выдержав, она шагнула к подошедшему Лукасу, уткнулась лицом в ворот его толстовки и разрыдалась. — Она н-не… не хот-т-тела уход-, дить! — слова путались на её губах, и слёзы текли по щекам, оставляя тёмные разводы на флисовой ткани толстовки Лукаса. Он обнимал её, похлопывая по спине, и не мешал плакать. Сам он тоже был бледен с перепугу, но старался никак это не показывать. Уж точно не когда сестра рыдает в три ручья на его плече. — Всё, Лен, — бормотал он, укачивая девушку, как маленькую. — Не реви, теперь же всё хорошо. — Е-если вернётся, — всхлипнула Лена, поднимая заплаканное лицо. — Если… — Не вернётся, — осёк её Лукас. — Её теперь к воротам даже на пушечный выстрел не подпустят. В последний раз шмыгнув носом, Лена вытерла щёки тыльной стороной ладони и, наконец, неуверенно улыбнулась. И Лукас уже знал, что пройдёт пара минут, Лена полностью придёт в себя и будет делать вид, что ничего не было, но внутри будет сгорать со стыда и вспоминать свой «позор» каждую ночь в следующие несколько лет. — Хочешь, поедем в город? — лучшего решения, кроме как быстро отвлечь её, Лукас не находит. — Погуляем по ярмарке в центре, съедим чего-нибудь вредного. Торты там, пирожные всякие. — Только если за твой счёт, — хмыкнула Лена, но её голос уже окреп. — Так уж и быть, нахлебница, — хохотнул Лукас, в шутку закатив глаза. — Идём собираться? Кивнув, Лена отстранилась от брата и поправила растрёпанные волосы. Потом обернулась к Тэхёну, что так и стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль. Туда, где исчезла Эдис, наверное?.. — Пап, ты с нами? — чуть повысил тон Лукас, перехватив его взгляд. — Тебе тоже надо отвлечься. Вечером в городе обещали фейерверки. Тэхён медленно покачал головой. Его лицо было непроницаемо, да и вообще, в обычное время, по нему никогда нельзя быдо понять, что отец испытывает и какие мысли его гложат. Лукас пробовал, присматривался, думая, что вот-вот уловит в его мимике какую-то закономерность, но дело оказалось гиблым. — Пока откажусь, — наконец ответил мужчина. — Не найду Хвостика — никуда не поеду. Лукас усмехнулся, но совершенно беззлобно. — А, точно, — махнул парень рукой в сторону заднего двора. — Он выпрыгнул в окно, когда начался этот балаган. Я за ним уже не успел. Тэхён уже повернулся к выходу, но на пороге задержался, бросив через плечо: — Вы идите. Я позвоню, если вдруг что. Подхватив Лену под локоть и поведя наверх переодеваться, умываться и собираться, Лукас уже знал, что звонка от отца им ждать не стоит. Они прошли мимо домработницы, которая наконец выбралась из кухни и теперь, бледная, стояла в коридоре, сжимая в руках телефон и тряпку. — Уже порядок, — коротко кивнул ей Тэхён. — Убери стекло, и можешь идти. Завтра клининговая компания приедет, я позвоню. Женщина облегчённо выдохнула и закивала, прижимая руку к груди. Выйдя на задний двор, Тэхён ощутил специфический запах коры, влажности и снега. Сам по себе снег не пахнет, это ведь просто кристаллизованная вода, но почему-то обоняние всегда распознаёт его присутствие. Солнце уже почти село за горы, оставляя на небе багровые разводы, такие же, как вино на обоях в гостиной. Он остановился на крыльце, прислушался. Ветер. Где-то далеко нескончаемый лай собаки лесного смотрителя. Собственный пульс, гулко отдающийся в ушах. И, наконец, шорох. Активный, нервный, доносящийся из заснеженых зарослей ежевики, что росли у границы леса, прямо за старой яблоней. Тэхён двинулся на звук, не торопясь, но и не мешкая. Кусты ежевики были густыми, колючими, но он довольно быстро понял, откуда идёт шуршание: примерно из середины, там, где на снежной верхушке забавный след от маленького вытянутого тельца горностая. Словно Хвостик прыгнул в куст с разбега. Наклонившись, Тэхён раздвинул колючие побеги и пригляделся. Хвостик сидел на примятой траве под кустом и жадно, сосредоточенно запихивал в рот ягоды. Обе лапки были перепачканы тёмно-сизым соком, мордочка так особенно, и даже усы, казалось, напитались ягодным цветом. Он двигался быстро, суетливо, будто боялся, что ягоды вот-вот исчезнут, и едва успевал проглотить одну, пока вторая уже ждала в зубах. Тэхён не сдержал короткой, почти беззвучной усмешки, но Хвостик всё равно услышал, вздрогнул всем маленьким тельцем, обернулся и замер с набитым ртом, ягодным соком, текущим по подбородку, расширенными чёрными глазами, в которых сначала плеснулся испуг, и только потом узнавание. И облегчение. Он пискнул. Громко, на высокой ноте. Секунда, и он выскочил из куста прямо под ноги мужчине, царапая колючками лапки, но не обращая внимания. Тэхён присел на корточки, и в то же мгновение белый зверёк влетел в его ладони, вцепился в рукав, забрался по ткани на грудь, замер, дрожа, и принялся настойчиво тереться носом о шею, пачкать её ягодным соком и оставлять мокрые разводы. — Тише, — усмехнулся Тэхён, привычным образом поглаживая его по спинке. — Она ушла, можем возвращаться. Но Хвостик не двигался с места. Только прижимался сильнее, весь в колючках, соке и мелких царапинах на подушечках лап. Больше почти не двигался, давая убаюкать себя чужому ровному низкому голосу, которому он непозволительно быстро научился доверять. Тэхён вернулся в дом с зверьком в руках, с рубашкой, испачканной в тёмно-красных разводах, и на пороге столкнулся с Лукасом и Леной. Они уже переоделись, Лена даже успела накрасить ресницы и выглядит теперь так, будто и не ревела вовсе. — О, нашёл, — заметил Лукас, кивая на пушистый свёрток на шее отца. — Если это всё, что останавливало тебя от поездки в город с нами… — он усмехнулся и развёл руками, — мы всё ещё ждём. Чуть призадумавшись, Тэхён всё же покачал головой. — В другой раз, — он поднял Хвостика повыше, показывая сыну, что тот, кажется, уже засыпает, свернувшись калачиком и совершенно не смущаясь своей грязной морды. — Мы останемся дома, отдыхать. Лукас хотел было что-то добавить, но Лена потянула его за рукав, шепнув: «Оставь их». Через минуту они уже вышли, тихо притворив за собой дверь. Домработница, уже собравшая осколки и запихавшая их в мусорный пакет, только горестно вздохнула, глядя на разгромленную гостиную и разбитое окно. Убрала самую опасную часть беспорядка и, покивав самой себе, ушла вслед за двойняшками. Оставшись в тишине, Тэхён поднялся на второй этаж. Хвостика он отнёс в ванную. Пришлось повозиться: зверёк не любил без веской причины мочить свою шерсть, и стоило только мужчине открыть кран, как он тут же проснулся и забился в угол раковины, жалобно попискивая. Но Тэхён был терпеливым. Он смочил мягкое полотенце, взял Хвостика на руки и осторожно, движение за движением, стёр ягодные следы с мордочки, с лап, с белой шубки, что под мокрыми разводами всё равно оставалась ослепительно чистой. Зверёк в конце концов расслабился, даже прикрыл глаза, когда Тэхён промакивал ему уши. — Ну вот, — выдохнул мужчина, когда последнее пятно исчезло. — Как новенький. Хвостик довольно пискнул и снова потянулся к нему на руки. Когда они вернулись в спальню, Тэхён переоделся в домашнее старые серые спортивные штаны, мягкую футболку с вытертым воротом, которую носил уже лет пять, и рухнул на кровать, устроившись спиной к подушкам. Бестыже наблюдавший за его переодеваниями Хвостик тут же забрался ему на грудь, свернулся клубком и замер. Телевизор они включили не сразу. Сначала Тэхён просто гладил зверька по пушистой спинке, слушая его ровное, успокаивающее дыхание, смотрел в потолок и думал. Потом взял пульт, пролистал каталог в приложении по подписке, остановился на чём-то лёгком, комедийном, без драк и погонь, но не нажал на кнопку пуска. — Хочешь что-нибудь глянуть? — неожиданно для себя спросил мужчина. Зверёк тут же встрепенулся, поднял мордочку и издал короткий нетерпеливый писк. Тэхён усмехнулся и, уже взявшись за кнопку пуска, снова замер. — Знаешь, — начал он, не глядя на зверька, ведь собирался просить о том, в чём запросто мог получить отказать, — я хочу смотреть кино… рядом с тобой. Не с Чонгуком-горностаем, а с Чонгуком-человеком. Наступила странная тишина. Секунда. Другая. В какой-то момент Хвостик на его груди заворочался, сполз на простыни и юркнул под одеяло. Чёрный кончик хвоста мелькнул и исчез. Одеяло зашевелилось, вздыбилось, и через несколько мгновений из-под него показалась голова. Спросонья, растрёпанная, с влажными после умывания прядями, падающими на его лицо. Чонгук высунулся только по плечи, и смотрел на Тэхёна огромными чёрными глазами, в которых читалось и смущение, и какой-то детский восторг от собственной смелости. — Да, вот так, — заторможенно кивнул Тэхён, и голос его прозвучал куда мягче, чем он сам ожидал. Рядом с Хвостиком он часто стал делать всякое, от чего прошлый Ким Тэхён покрутил бы пальцем у виска. — Тебе очень идёт без одежды и под моим одеялом, — добавляет с ухмылкой. Чонгук мгновенно покраснел. Даже в полумраке спальни было видно, как румянец заливает его щёки, шею и обнажённые плечи. Он опустил взгляд, вцепился пальцами в край одеяла и натянул его почти до подбородка. — Выбирай фильм, — скомандовал Тэхён, чтобы отвлечь его от нахлынувшего смущения. — Какой захочешь. Подняв глаза, Чонгук неуверенно кивнул, взял пульт, неуклюже, двумя руками, будто боялся уронить, и принялся листать каталог. Движения его были порывистыми, нетерпеливыми, он тыкал в кнопки, то ускоряясь, то замирая, когда на экране появлялась очередная яркая промо-карточка фильма или сериала. В конце концов он остановился на какой-то анимационной комедии, переливающаяся всеми цветами заставка заполнила экран, и Чонгук довольно выдохнул, будто сделал великое дело. — Хороший выбор, — кивком одобрил Тэхён, хотя сам никогда в жизни не смотрел ничего подобного. Фильм шёл своим чередом. На экране что-то взрывалось, персонажи бегали, смеялись, попадали в нелепые ситуации, и Чонгук постепенно отпустил одеяло ниже груди и подался вперёд, забыв о своей наготе. И он задавал вопросы, часто странные, наивные, иногда совершенно неуместные. Словно ребёнок, впервые познающий мир. — А почему у него зелёная кожа? — спросил он, когда на экране появился очередной инопланетянин. — Потому что это мультфильм, — терпеливо объяснял Тэхён. — Там всё может быть не как в жизни. — А что значит «переодеться»? — Сменить одежду. Надеть другую. — А зачем он тогда снимает её, если потом опять наденет? До чего же он невинная простота. Вопросы Чонгука, такие живые и искренние, разбивали вдребезги его нерушимую стену спокойной отстранённости, которую Тэхён привык носить с собой, как бронежилет. Картинка на экране сменилась сценой со свиданием второстепенных героев в кафе. Чонгук нахмурился, силясь понять, что происходит. Пользуясь его полной вовлечённостью в фильм, Тэхён начал перебирать его волосы. Медленно, кончиками пальцев, пропуская шелковистые пряди сквозь них. Чонгук не отстранился, только чуть склонил голову в сторону чужой руки, но скорее машинально, как делал в звериной форме, когда его гладили за ухом. — Кафе, — вдруг снова заговорил Чонгук, не отрывая глаз от экрана, — это место, куда можно прийти и купить готовую еду за деньги? Тэхён помолчал пару секунд. Вопрос был простым, но в нём уже звучало что-то большее, не просто любопытство, а скорее осторожная надежда. — Да, — ответил он. — Именно так. Если захочешь, мы как-нибудь вместе съездим в город и заглянем в кафе. Чонгук прикусил губу, едва заметно покраснел и кивнул. Озвучить своё полное согласие словами он сейчас не решался. Фильм шёл дальше. Тэхён всё так же перебирал его волосы, успокаиваясь сам и замечая, как рядом расслабляется Чонгук. В какой-то момент тишина стала плотной, почти осязаемой, и Тэхён задал вопрос, который крутился на языке уже давно: — Ты всегда был в лаборатории? Чонгук замер. Экран перед его глазами вдруг перестал существовать. Картинка с цветастыми героями, их жестами и диалогами, превратилась в белый шум, в котором больше не было смысла. В груди сжалось что-то, отдалённо похожее на тревогу — ту самую, о которой он читал в чужих книгах, что тайком открывал в лаборатории, пробираясь в зону отдыха для персонала, когда отец был занят. Он молчал. Минуту. Две. Три. Тэхён не торопил. Он просто сидел рядом, позволяя Чонгуку чувствовать жар своего тела, и всё так же перебирал его длинные белые волосы. Не давил, не нервничал, не пытался угадать ответ за него. Просто… ждал. Спокойно и терпеливо ждал, пока юноша решится на ответ. — Я там родился и вырос, — выдохнул он тихо, медленно поворачивая голову к Тэхёну, чтобы встретиться с ним взглядом. Говорить, глядя в стену, Чонгуку было тревожнее, чем сразу глядя в глаза. Поза мужчины, его лицо, его взгляд, всё говорило о спокойствии. Он не пытался судить, не прятал необоснованного отвращения. Он просто слушал, и от этого юношу гложило странными, неизвестными прежде эмоциями. За неимением других определений в лексиконе, пока что он мог назвать это только «трепетом». — Но я не всегда сидел сложа руки. Отец обучал меня английскому и корейскому по народным сказкам, — голос его, поначалу дрожавший, постепенно креп. — Ещё я немного знаю алгебру и геометрию, и базу из астрономии. Ну, знаешь, про планеты, млечный путь, метеориты, космический мусор и чёрные дыры. Но географию знаю поверхностно. Больше ничего… хотя нет. Он запнулся и нахмурился, поджал губы. Тэхён сразу заметил смену настроения, и осторожно наклонился ближе, обняв его за плечи. Хотел бы обнять за талию и притянуть к себе, но интуитивно чувствовал, что в этом случае юноша подобного не оценит. — Что? — шепнул Тэхён в самое ухо Чонгука. — Н-ничего, просто… — Чонгук запнулся, чувствуя, как сердце колотится быстрее от близости мужчины. — Я всегда знал, что никогда не выйду из лаборатории. Образцы выпускают только в руках хозяев. Меня не должны были продавать. Отец обещал. Но… в последние дни, когда его не было рядом, приходили другие учёные. Показывали обучающие видео. И я… я поздно понял, что меня готовили к продаже. Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом, словно подбадривая сам себя, твёрдо закончил: — Но я сбежал. На последних словах его голос дрогнул, но не от страха. Скорее от странной гордости за самого себя. Перед его глазами пронеслась картинка побега: разбитое окно в подсобке, острые осколки, распарывающие бока, боль, казавшаяся вечностью, и бесконечная, мокрая и тёмная дорога. — Мне было легче попытать удачу на воле, пусть даже с большим риском смерти, чем уехать в дом к незнакомцу и делать с ним… ну, те, — Чонгук заикается и отворачивается, но его уши и шея, оставшиеся у Тэхёна на виду, густо краснеют, — вещи из обучающих видео. Про себя Тэхён подумал, что сейчас Чонгук всё равно находится в доме незнакомца, который уделяет ему слишком много не дружеского внимания. Но вслух озвучивать не стал. Вместо этого, поразмыслив, тихо спросил: — Ты упомянул отца. Это кто-то из учёных или твой настоящий отец? Чонгук на долю мгновения растерялся, переваривая смысл вопроса. — О, ну… он учёный, — кивнул юноша, теребя край одеяла. — В те несколько лет до моего рождения в лаборатории не хватало биологических материалов. Из-за переезда на новую локацию и смены оборудования все только-только запущенные эксперименты проваливались. Это был конец девяностых, кризисный период. Только поэтому отец тогда использовал свой материал. Думал, что очередной модифицированный эмбрион не разовьётся. Но как итог — появился я. Он произнёс это так буднично, словно рассказывал о погоде. Будто быть «модифицированным эмбрионом» это естественная норма. Тэхён слушал и чувствовал, как внутри растёт что-то горькое и тяжёлое. Он осторожничал, задавая вопросы о прошлом юноши, но не мог себя сейчас остановить, ибо следующий раз, когда Чонгук заговорит так же открыто, мог подвернуться куда позже. Или не подвернуться вовсе. — Ты сказал, что всегда знал, что никогда не выйдешь из лаборатории, — фильм на фоне совсем позабылся, его больше никто не смотрел. Ни Чонгук, с затаённым дыханием прислушивающийся к ощущениям от рук мужчины на своей коже, ни Тэхён, испытывающий на ощупь горячую кожу на плече и шее юноши. — Почему? Ты был предназначен для разведения и поэтому не ждал, что тебя продадут? — Р-разведения? — удивился Чонгук. — Нет! Дело не в этом. Я просто… был другим. И им было сложно меня нормально изучить. Когда я был меньше, меня даже пытались вскрыть, для более тщательного исследования. Но отец вовремя помешал. Тэхёну сильно не нравилось всё то, что рассказывал ему Чонгук. Эти истории, завёрнутые в обёртку обыденности, цеплялись за слух и казались чем-то диким. Аморальным. Но Чонгук говорил о них как о своих будничных неурядицах — мелких неприятностях, с которыми можно жить и не тужить. А Тэхён слушал и не знал, что чувствовать. Жалость? Гнев? И раз Чонгука держали не для разведения и не ради постоянного доступа к биоматериалу, тогда… — Тебя не продавали потому что ты единственный, — вдруг прошептал Тэхён себе под нос, словно испытав озарение. — Ты единственный можешь полностью перевоплощаться. В ответ на слова мужчины Чонгук просто заглянул ему в глаза. И ничего не сказал. Но одного его молчаливого взгляда Тэхёну хватило, чтобы понять: он попал точно в цель. Больше они не разговаривали. Пытались продолжить смотреть фильм, но Чонгук заснул на плече Тэхёна не больше чем через двадцать минут после их недолгого, но несомненно тяжёлого разговора. Его длинные белые волосы рассыпались по груди мужчины, дыхание стало ровным и глубоким, ресницы перестали вздрагивать. Тэхён не будил его. Он сидел не двигаясь, прислушивался к размеренному дыханию юноши и анализировал всё, что узнал о своём Хвостике. Картина, складывающаяся из обрывков фраз, огорчала его до глубины души. Но вместе с тем наполняла странной, почти болезненной нежностью. В свои тридцать восемь лет он нашёл не просто зверька, не просто сбежавшего гибрида. Он нашёл существо, которое никогда не знало, что такое нормальная жизнь. Которое не чувствовало на своём примере, что такое дом, семья, любовь. И теперь это существо спало на его плече, доверчиво приоткрыв рот, и чувствовало себя в безопасности. Осторожно, чтобы не разбудить, Тэхён невесомо коснулся губами макушки Чонгука. Его волосы пахли ежевикой, чем-то диким и неуловимым, тем самым, что он никак не мог обозвать. Как в прошлом, так и в запахе Хвостика преобладала какая-то сложность. Его происхождение нетипично, личность необычна, не говоря уже о внешности и забавных животных привычках, уникальным образом проявленных во вполне человечном поведении. До чего же всё стало запутанно…

• • •

Через неделю после того памятного вечера, полного скандалов и откровений, у Тэхёна наконец выдался выходной. Настоящий, полный выходной, когда можно проснуться без будильника, не смотреть на часы и не думать о том, что через два часа у тебя совещание. Тэхён проснулся первым, и первое, что он увидел, было лицо Чонгука. Юноша спал на боку, повернувшись к нему лицом, и его ровное, едва уловимое дыхание касалось плеча мужчины. Длинные белые волосы разметались по подушке, спутавшись с тёмными прядями самого Тэхёна, и на их фоне лицо Чонгука казалось ещё более бледным, почти прозрачным. Мужчина вдруг поймал себя на мысли, что может смотреть на него вечно. В последние дни Чонгук всё чаще засыпал в кровати Тэхёна в своей человеческой форме. Это случалось не по расписанию и не по договорённости, просто в какой-то момент юноша переставал быть зверьком и оставался человеком до самого утра. Но Тэхён заметил закономерность: стоило Чонгуку выйти за пределы спальни, как он тут же обращался в животное и не возвращал себе человеческий облик, пока снова не оказывался в безопасности стен спальни мужчины. Будто комната была его убежищем, а всё, что за дверью, чудилось чужим и опасным миром, в котором он не решался показываться без шубки. Тэхён не торопил и не спрашивал, что и почему. Просто наблюдал и подмечал. Он осторожно, чтобы не разбудить, наклонился к лицу Чонгука. Замер на секунду, вдохнул чужой сладковатый запах, смешавшийся за прошедшие дни с ароматом шампуня и чистого белья, и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на переносице юноши. Губы коснулись тонкой кожи между бровями, и Чонгук чуть повёл носом во сне, но не проснулся. Тэхён отстранился, бесшумно выбрался из-под одеяла, подоткнул его край, чтобы юноша не замёрз, и тихо ушёл в ванную. Тэхён стоял под горячей водой, закрыв глаза, и чувствовал, как напряжение последних дней стекает с него вместе с мыльной пеной. Пар затягивал стены, делая очертания комнаты размытыми, почти сюрреалистичными. Он думал о сегодняшнем дне. Это было не спонтанное решение. Он обдумывал его несколько дней, взвешивал, прикидывал как лучше, как безопаснее, как правильнее. Сегодня он хотел вывезти Чонгука в город. Не совсем самостоятельно, конечно же, для их общей безопасности Тэхён назначил бы пару охранников и велел бы им следовать за ними чуть поодаль, чтобы те не мешали их прогулке. За себя он не особо переживал, но если Чонгука всё ещё разыскивают, то не мешало бы иметь подстраховку. Юноша хотел попасть в город, это было видно по тому, как он замирал перед телевизором, когда на экране показывали городские улицы, как ловил каждое слово в рекламе кафе и магазинов, как тихо выдыхал, когда герои фильма шли по паркам или сидели за столиками на открытых верандах. Он не просил, вернее, он вообще никогда ничего не просит, но Тэхён видел и прекрасно всё понимал. И помнил своё обещание, данное неделю назад: «Если хочешь, мы как-нибудь вместе съездим в город и заглянем в кафе». Он не был до конца уверен, что это хорошая идея. Было много рисков. Как Чонгук поведёт себя в людном месте? Не испугается ли? Не привлечёт ли внимание своей белоснежной внешностью? Тэхён мог спрятать его под капюшоном, но всё равно оставались опасения. Но Тэхён пришёл к выводу, что постоянно сидеть в четырёх стенах это не выход. Чонгук заслужил увидеть мир, в котором ему предстояло жить не из клетки и не через маленькое окно в лаборатории, а по-настоящему. И если что-то пойдёт не так, то Тэхён будет рядом и найдёт решение проблемы, что бы ни случилось. В ресторан он его пока не поведёт. Слишком много правил, слишком много людей, слишком много взглядов. Начнут с малого: прогулка по городу, тихое кафе в переулке, где мало посетителей, и, может быть, парк, если погода позволит. Никаких толп, никакого давления. Только он, Чонгук и их подобие свидания в говодской обстановке. Тэхён выключил воду, вышел из душевой кабины и потянулся за полотенцем. Движения были автоматическими: вытереть лицо, плечи, грудь, живот. Он накинул полотенце на голову и принялся тереть волосы, стараясь максимально убрать лишнюю влагу, ибо не любил часто использовать фен, как любила Эдис после каждого приёма ванных процедур, и предпочитал, чтобы они высыхали сами. И в этот момент, сквозь шум воды в трубах и собственное дыхание, он услышал тихий, прерывистый, жужжащий звук. Как вибрация от звонка. Тэхён опустил полотенце на настенную сушилку и обернулся. В дверях ванной стоял Чонгук. Закутанный в одеяло, что сползало с одного бока, обнажая ключицы, и нелепо волочилось по полу, собирая капли воды с плитки. В руке он сжимал телефон Тэхёна, что всё ещё вибрировал, но уже затихал, уходя на голосовую почту. Но Чонгук, кажется, этого даже не замечал. Он стоял с широко распахнутыми глазами, не моргая, и смотрел на Тэхёна. На его обнажённое и мокрое после душа тело с каплями воды, стекающими по груди, по животу, по бёдрам. Он не отводил взгляда. Не двигался. Не дышал. Только смотрел, и его зрачки были расширены настолько, что и без того огромные чёрные глаза сейчас казались ещё чернее и глубже. Тэхён замер под его взглядом и вдруг остро, почти болезненно осознал, что стоит перед юношей полностью голым, всего в нескольких шагах, и что в воздухе между ними происходит что-то неуловимое, электрическое, от чего мурашки бегут по коже, и отнюдь не от холода, тянущегося в ванную из-за открытой за юношой двери. — Чонгук-и, — это имя на его губах, с этим странным, тянущим окончанием, кое он добавил интуитивно, легло на тишину ванной тяжёлым, бархатным звуком. Чонгук неконтролируемо вздрогнул. Шумно и глубоко вдохнул, словно только что вспомнил, что всё-таки нужно дышать, и медленно, с явным усилием, поднял глаза на лицо Тэхёна. И тут же его собственное лицо залилось краской. Щёки, шея, уши… всё вспыхнуло лихорадочным румянцем, да таким ярким, что даже в бледном освещении ванной было видно, как ярко он весь пылает. К своему стыду, спросонья он почему-то подумал, что раз не слышит звука льющейся воды из ванной, то это значит, что Тэхён там просто умывается или чистит зубы. И он никак не расчитывал увидеть его полностью в чём мать родила.

…святая простота.

— Телефон, — выдохнул юноша едва не дрогнувшим голосом. Он заторможенно отвернулся, будто только сейчас понял, что смотрит не туда, сделал шаг к тумбе у раковины и аккуратно, почти осторожно положил затихший телефон на поверхность. — Звонил… кто-то. Он не смотрел на Тэхёна. Смотрел в стену, в плитку, в кран, да куда угодно, только не на него. Его плечи дрожали, и точно не от холода. — Спасибо, — отвернувшись, Чонгук не видел, но точно чувствовал в голосе мужчины улыбку. Юноша издал неопределённый звук, что-то среднее между «пожалуйста» и сдавленным стоном, и шустро развернулся, чтобы сбежать выйти. Но плитка под его босыми ногами оказалась слишком влажной от пара и брызг, и его ступня скользнула вперёд по поверхности, теряя сцепление. Он потерял опору, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но бесполезно. Одеяло соскользнуло с плеч, обнажая его целиком, и Чонгук уже приготовился упасть, удариться спиной и затылком о холодную плитку, закрыть глаза и провалиться сквозь землю от стыда. Но не упал. Сильные руки схватили его за талию со спины. Тэхён встал за ним, прижимая его к себе, и его распаренное после душа тело ощутимо обжигало тонкую кожу юноши. Непроизвольно Чонгук застыл в его руках. Он чувствовал всё: жар чужого тела, прижавшегося к нему вплотную со спины, твёрдые мышцы груди, в которые он упирался лопатками, горячее прерывистое дыхание прямо над ухом. Чувствовал, как пальцы Тэхёна сжимают его талию, не больно, но крепко, будто он боялся, что юноша растворится в воздухе сразу же, как только он его отпустит. И ещё кое-что. Что-то твёрдое и горячее упиралось ему в поясницу, в самую нижнюю часть спины, и Чонгук вдруг удивительно легко догадался, что же это на самом деле. Понял, потому что всё ещё слишком отчётливо помнил те самые обучающие видео из лаборатории. Дыхание перехватило, а сердце забилось где-то в горле, потому что размеры, которые он видел на экране, были… меньше, чем то, что он ощущал своей кожей. Глаза — в стену.

Мысли — в панику.

Тело — в огонь.

— Всё нормально? — шепнул Тэхён низким беспокойным голосом, и его губы задели ухо Чонгука. От одного мелкого прикосновения у юноши подкосились колени. И не в переносном смысле, а реально, физически, ноги перестали его держать, превратившись в вату. Но руки Тэхёна держали крепко, не давая осесть на пол. — Нет, — едва слышно выдохнул Чонгук в раскинувшуюся перед глазами пустоту. — Я ног не чувствую. Всё тело от шеи и ниже превратилось в одну сплошную переполненную электричеством точку, и эта точка пульсировала в такт сердцу, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, шмякнется на пол, и продолжит беспорядочно пульсировать отдельно от него. Тэхён почти беззвучно усмехнулся, но Чонгук ощутил вибрацию этой усмешки спиной. В следующее мгновение мужчина подхватил юношу под бёдра, приподнял, не спрашивая разрешения, и усадил на широкую тумбу у раковины, рядом с оставленным телефоном. Холодный мрамор коснулся голых ягодиц Чонгука, и он вздрогнул от контраста — снизу ледяной камень, сверху жаркое тело Тэхёна, зажавшее его в ловушку. Он инстинктивно вцепился пальцами в плечи мужчины, и только теперь осознал, что они оба голые. Что одеяло валяется на полу, что на нём нет ничего, кроме волос, привычно рассыпавшихся по груди и спине, и что Тэхён смотрит на него так, будто видит впервые, но при том испытывает неподдельный интерес. Теперь они сидели напротив друг друга. Чонгук на тумбе, его ноги, чуть разведённые в стороны, свисали вниз, касаясь коленями бёдер Тэхёна, стоявшего между ними как маркер для предотвращения возможных попыток Хвостика закрыться и сбежать. Большие горячие ладони мужчины нашли своё место на внешней стороне его бёдер и слегка сжимались, будто пробуя кожу на ощупь. Гладкая прохладная кожа Чонгука под ладонями казалась Тэхёну чем-то невероятным. Мягкая, нежная, покрытая едва заметным пушком. Чонгук смотрел на него не в силах отвести взгляд. Его глаза блестели в полумраке ванной, и в них плескалось что-то новое, от чего у самого Тэхёна сердце ускоренно билось в груди. — Почему, — начал юноша, но запнулся, чтобы сглотнуть, ибо ком в горле помешал сказать сразу и без разрывов в речи, — с тобой мне всё время нечем дышать? Слова упали в тишину, как капли в воду, и разошлись по поверхности кругами, искажая реальность. Тэхён смотрел в его чёрные глаза, на приоткрытые губы, на родинку под нижней губой и чувствовал, как внутри него, в том самом месте, что он считал давно окаменевшим, прорастает что-то первобытное, голодное, с трудом поддающееся контролю. — Потому что чувства часто сопровождаются физическими ощущениями, — вкрадчиво он прошептал и наклонился ближе намеренно так, чтобы его губы почти касались губ Чонгука. Дразнил и себя, и парня. — Тебе от этого больно? Юноша едва заметно мотнул головой, боясь пошевелиться сильнее. — Н-нет. Только горячо. Только горячо. Эти два простых слова, честные, невинные, но наполненные таким подтекстом, которого Чонгук сам даже не осознавал, разорвали последнюю нить терпения Тэхёна. Он глухо, обречённо застонал, — как человек, который понимает, что бороться бесполезно, что он уже проиграл в ту самую секунду, когда впервые заглянул в большие чёрные глазки-бусины, почудившиеся в тот миг слишком огромными на фоне запачканой маленькой мордочки, — и уронил голову на плечо юноши. Лоб упёрся в ключицу, влажные волосы защекотали чужую сухую кожу. Тэхён глубоко и жадно вдохнул неповторимый запах Чонгука. Но уже через секунду он поднял голову. В его взгляде, уверенно устремлённом на юношу, не было привычного спокойствия. Там горело что-то другое, тёмное, требовательное и опасное. Но Чонгук не испытал никакого испуга. Вместо страха в его груди распустился странный, яркий, щекочущий цветок. Будь он реальным, то наверняка имел бы форму тех неповторимых бордовых лилий, которые Хвостик любит часто таскать в дом и оставлять своему человеку в качестве знаков внимания. Тэхён положил руку на затылок юноши, пальцами зарывшись в спутанные белые волосы, и медленно притянул его к себе. Так медленно, что Чонгук в любой момент мог бы отстраниться, если бы захотел. Мог бы отвернуться, вздохнуть, пискнуть по-звериному и превратиться в маленький белый комок, что юркнет под дверь и спрячется в шкафу. Но он не захотел. Лишь замер, глядя на приближающееся лицо Тэхёна, на его чуть приоткрытые, влажные после душа губы, и его собственные непроизвольно разомкнулись. Первый поцелуй был совсем не нежным. Тэхён впился в рот Чонгука с голодом, которого сам от себя не ожидал. Целовал настойчиво, жадно, проводя языком по нижней губе, требуя впустить его глубже, и Чонгук, не умеющий сопротивляться, не умеющий целоваться, не умеющий даже дышать в такой близости, доверчиво открылся. Наконец ощутив вкус Чонгука, — сладковатый, с лёгкой горчинкой, напоминающей свежие ягоды и утренний чай, — Тэхён замер на секунду, поражённый тем, как легко этот вкус уже врезается в память, и продолжил, но теперь медленнее, осторожнее, давая юноше время привыкнуть, научиться отвечать. Чонгук был очевидно неумелым. Его язык двигался робко, неловко, иногда слишком быстро, иногда замирая, будто он пытался повторять, но на деле не знал, как правильно себя вести. Он то набрасывался на язык Тэхёна с заведённым энтузиазмом, то отстранялся, смущённо прикусывая губу, и тогда Тэхён ловил эту губу, прикусывал в ответ, но не больно, скорее предупреждающе, и снова возвращал их обоих в поцелуй. Влажные звуки, вздохи и приглушённое мычание наполняли ванную, смешиваясь с каплями воды, что всё ещё падали с насадки душа. Пар уже почти рассеялся, но в комнате им всё равно было жарко. Чонгук дрожал от переизбытка ощущений, от того, что в голове не осталось ни одной мысли, только сплошной белый шум и этот мужчина, целовавший его так, будто хотел выпить до дна. Пальцы юноши скользнули с плеч Тэхёна на затылок, запутались в его влажных волосах, притянули ближе и он сам, без подсказки, углубил поцелуй, втянул нижнюю губу Тэхёна в рот, прикусывая. Телефон на тумбе завибрировал снова. Кто-то звонил в третий раз за последние несколько минут. Но ни Тэхён, ни Чонгук не обратили на это внимания. Мир сузился до двух пар губ, до языков, до горячих ладоней, блуждающих по голым спинам и бёдрам, до дыхания, что срывалось и путалось. Сколько прошло времени, минута, пять, десять? Тэхён не знал. Он оторвался от губ Чонгука всего на секунду, чтобы перевести дыхание и заглянуть в его глаза, — заволоченые дымкой, влажные, с расширенными зрачками, в коих не осталось ни капли испуга, только удивление, желание и такая чистая, неподдельная радость, что у Тэхёна против воли сжалось сердце. — Ты… — начал было Чонгук, но не договорил. Тэхён снова припал к его губам, уже более нежно, почти ласково, и юноша выдохнул в поцелуй, заново отдаваясь ему целиком и без остатка. Язык Тэхёна скользил по нёбу, по внутренней стороне щёк, по зубам, и каждое движение отзывалось в теле Чонгука дрожью, которую он совсем не мог контролировать. Возможно, чуть позже Тэхён будет корить себя за нетерпеливость и за то, что набросился на юношу, что и поцеловаться-то толком не умеет, как на последнюю каплю воды в знойной пустыне. За то, что позволил своим физическим потребностям взять верх над разумом. За то, что не спросил, хочет ли этого Чонгук, и просто взял, потому что не мог иначе. Но сейчас он ничего не мог с собой поделать, потому что это невообразимое существо с белыми волосами, чёрными глазами, родинкой под губой и невинными вопросами о мире сводило его с ума. С первого дня. Тэхён, думавший, что его сердце заковано в бетон, считавший себя скучным, ровным и предсказуемым вдруг понял, что имела в виду мама, говоря ему в далёком детстве «не зарекайся» на его наивные обещания не пить и не курить, когда станет взрослым. Он отстранился на долю секунды, чтобы заглянуть в затуманенные глаза Чонгука и убедиться, что тот не передумал, не испугался и не хочет сбежать. Но юноша смотрел на него с таким обожанием, с такой отчаянной надеждой на продолжение, что Тэхён застонал теперь уже не обречённо, а сдаваясь на милость победителя, и снова впился в его губы. Тэхён проник языком глубже, чувствуя, как Чонгук отвечает ему, и пусть всё ещё неумело, но уже смелее, уже находя ритм, не отстраняясь, не замирая, а наоборот, приближаясь, прижимаясь всем телом. На тумбе, рядом с ними, телефон завибрировал в четвёртый раз. Тэхён протянул руку, не отрываясь от губ Чонгука, нажал на кнопку отбоя и отключил звук. Уже не думая, не анализируя, не просчитывая риски, он обхватил бёдра юноши, приподнял их, притягивая к себе ещё ближе, и сильнее углубил поцелуй. Чонгук тихо, почти беззвучно всхлипнул, и вцепился в плечи Тэхёна ногтями. А ванную заливал бледный утренний свет из высокого узкого окна под потолком, капли воды на стенах медленно высыхали, мир за стенами просыпался в своём обычном, скучном, сером субботнем ритме, не зная, что в этом доме, на этой горе, в этот самый момент кто-то делал первый шаг к чему-то огромному, непредсказуемому, но имеющему удивительно большой потенциал.