Лебединая песнь

судьба имела идиотское чувство юмора. Ален был фаталистом по своей натуре и никак не мог избавиться от странного чувства, которое расцветало в нём всякий раз, когда он наблюдал как будто со стороны за параллелями, периодически прослеживающимися в его жизни. вот он сидит и без особого аппетита ковыряется в еде на подносе, больше вовлечённый в чужую беседу, чем в собственный обед. справа от него сидит левша, так что они периодически бьются локтями, и каждый раз он мягко извиняется, поглаживает по чужой руке. напротив - чистая экспрессия, сама жизнь в человеческой оболочке, что-то обсуждает с левшой, пока иногда свои реплики не вставляет уже сидящий сбоку от живчика - глубокая синева мистических глаз. и в каждом слове, в каждом жесте окружающих его людей он слышал и видел другое. не эту, а другую левую руку. не такую бледную - с жидким золотом загара, аккуратно держащую все столовые приборы, словно это был не военнослужащий, а настоящий интеллигент. он ел не торопясь, говорил только прожевав, и то и дело улыбался, слегка щуря свои тёплые глаза. и голубой проникновенный взгляд тоже был. разве что на лице с тонкими чертами, сплошь усыпанном мелкой россыпью веснушек. светлые - не чёрные - пряди волос сияли каждый раз, когда лучи солнца из окна попадали на них. а ещё… – приём, земля вызывает Алена. как слышно? – стальная вилка звонко ударилась о стенку гранённого стакана, так что Прост даже вздрогнул. под надзором пронзительных практически чёрных крупных глаз он неловко улыбнулся, потирая шею под отросшими кудрями. – я снова задумался? – всего на пару минут, – тут же поспешил успокоить его Элио, накрыв ладонью плечо. Жиль по ту сторону стола лишь фыркнул и закатил глаза. Дидье между тем преспокойно ел, однако даже его губы невольно растянулись в улыбке. – простите, ребята. что вы обсуждали? – Жиль в своём репертуаре, – всё-таки пробормотал в ложку Пирони, за что вполне заслуженно получил тычок в бок. – а что, это неправда? с беспомощным видом Прост переводил глаза с одного на другого, препирающихся о чём-то тихим голосом, и тогда Элио, заметив его смятение, пояснил, склонившись к самому уху: – они спорят по поводу эскалации конфликта на Ближнем Востоке. всё ещё непонимающе моргая, Ален шёпотом вопросил: – а нам-то какая разница?.. в смысле это, конечно, печально, но это ведь сильно далеко. Элио как-то уж слишком отстранённо пожал плечами в ответ и глубокомысленно изрёк, помешивая ложкой витаминизированный напиток: – далеко очень быстро может превратиться в близко. Жиль настаивает, что слышал от старожилов о грядущей мобилизации. тёмно-зелёные глаза Алена никуда не сходили с сидящих напротив приятелей, для которых в момент будто бы перестал существовать весь мир, и в нём остались они вдвоём и их причудливые диалоги, которые, пожалуй, не понимал больше никто. что это за вещи такие говорил Жиль? разглядывая его миловидный профиль с яркими, запоминающимися чертами, молодой лётчик думал о том, что иногда живой и острый на язык друг мог выдавать без особого фильтра такие спорные вещи, что моментами казалось, что он вовсе не умеет думать, служба для него - сплошные игрушки, а сам он не более чем пятилетний мальчишка в теле мужчины. однако Ален слишком любил и уважал его личность за весь тот колоссальный объем жизненного ресурса, которым тот обладал и щедро делился со всем своим окружением, и потому терпеливо сдерживал скрытую под семью замками язву. что удивительно, эту неожиданную сторону своего характера внешне всегда собранный и миролюбивый Прост мог открыть только в их обществе, поскольку понимал, что здесь будет понят и принят безусловно, и это давало карт-бланш на всё. в том числе и на небольшие капризы с толикой яда. эти ребята вообще, наверное, были единственными, с кем Ален поддерживал стабильное общение на протяжении всего его пребывания на базе. подстава со сменой ролей от Жака на деле ударила по Просту куда сильнее, чем можно было предположить - далеко не все были согласны с решением вышестоящих лиц, но француз всё никак не мог понять одного в этой позиции: был ли этот негатив исключительно обращён против начальства или реальная проблема заключалась в нём самом? мотивы Рене, с которым произошёл крупнейший скандал, до сих пор оставались мутными для всех - до того нелепо звучали его обвинения. из хорошего было только то, что после своего протеста Арну сначала отстранили от полётов, а затем и вовсе перевели в другую военную часть, освободив их обоих от необходимости находиться в одном экипаже. итак, после выходки Лаффита самолёт уже утратил одного старого члена устоявшегося коллектива, затем, как по закону подлости, был вынужден уйти Стефан. в отличие от остальных, швед напротив был очень расположен к довольно закрытому Алену, никогда не отказывал в помощи, и в какой-то момент их общение даже стало больше дружеским, чем рабочим. именно Стеф первый подошёл к Просту после назначения, чтоб, похоже, попытаться успокоить? вселить надежду? Ален так и не понял, но что ощущалось однозначно - это то, что, может, Стеф как и все считал это решение начальства откровенным бредом (Ален был совсем зелёным, его налёт часов оставался пока что небольшим для повышения, да и года управления было недостаточно, чтоб понять машину), но всё равно был на его стороне и готов был со своей стороны сделать абсолютно всё, чтоб экипаж любимого Лебедя процветал. подобная благосклонность окончательно растопила сердце француза, и он, признаться честно, позволил себе прикипеть. беда пришла с того угла, от которого не ждали: после прохождения классической комиссии Юханссону категорически перекрыли доступ в небо. врачи сослались на какие-то проблемы с сердечно-сосудистой системой, а сам штурман не вдавался в подробности и на любые расспросы отвечал чуть тоскливой, щербатой улыбкой. Ален, только узнав о переводе товарища на другой род деятельности, остолбенел как замертво, выпучив в миг опустевшие зелёные глаза. голубой взгляд напротив горел печалью и откровенной виной. старожилы ещё долго потешались, что сердце Стефа оказалось слишком нежным для военной авиации, но Просту, утратившему одновременно и друга, и просто лояльного к нему человека, было горько и больно от подобных обсуждений. так Лебедь потерял в короткий срок двоих. в минуты самых тягостных размышлений, когда Ален запирался в кабине самолёта, скрючивался в кресле командира корабля и утыкался лбом в панель управления, троица вертолётчиков ощущалась солнечными лучами, пробивающимися через грозовой фронт. Прост знал, что, выглянув в лобовое стекло, он засвидетельствует неизменный состав: Элио чуть в стороне, косящегося на двери ангара в желании покурить, пока есть возможность, Дидье по другую сторону, деловито засучившего руки в карманы форменных брюк, и Жиля, что как неугомонная батареечка скакал между другими двумя и всячески размахивал конечностями. каждый был ровно на своём месте, как то повелось ещё со времен академии. от этого сразу становилось спокойно, даже дыхание выравнивалось и больше не бередило грудь. сама судьба предполагала их встречу, ибо вертолётчики испокон веков обучались отдельно от классической авиации, в своих учебных заведениях. пересечься с ними в обыденной жизни можно было только непосредственно на территории рабочего аэродрома, если, конечно, тот располагал такими мощностями, чтоб суметь принять у себя и самолёты, и вертушки. но никто не отменял существование всеобщих военных сборов, где могли присутствовать курсанты вообще со всех уголков необъятной. примерно так Ален и познакомился сначала с шебутной парочкой, а уже затем с их лёгкой руки - со спокойным и утончённым де Анжелисом. шумные (или шумный), неугомонные, они случайно чуть не снесли Алена с его порцией еды в очереди, тянущейся вдоль стола полевой кухни. Дидье тогда ловко подхватил тарелку с кашей, не обронив ни ложки на землю, а Жиль придержал поднос в целом. темноволосый мужчина забавно щурил свои чёрные как ночь глаза на улыбчивом лице, и Ален на мгновение замер, разглядывая его открытые черты и поджимая неловко губы. когда он из чистой вежливости захотел заверить их, что всё в порядке, и те ни на йоту его не потревожили, язык от неожиданности запнулся, по привычке стремясь выдать родную речь. под взвешенным и чуть холодным взглядом льдистых глаз Прост тут же перестроился на понятный всем вариант и прибегнул к чуть ломанному английскому. чтоб в итоге всё равно услышать французский ответ: – зачем ты нас успокаиваешь? это ведь мы потревожили тебя. – как вы поняли, что я говорю на французском? – Прост перехватил удобнее поднос, куда вернули пластиковую тарелку с кашей и следом поставили стакан компота, но лицо его, озадаченное и немного напряжённое, было обращено к ответившему. натуральный блондин весь в сплошной россыпи веснушек позволил ответственным за полевую кухню наполнить его поднос (на фоне тёмненький успел разговориться с поваром), и тот удостоил Алена лишь качанием пшеничной головы. мягко подтолкнув Проста в спину, мужчина со смесью эмоций выдал: – ты стоял передо мной и всё время что-то бормотал на французском, было не так уж и сложно. и да, прости, пожалуйста, Жиля, у него бывает такое, что шило в заднице ноет, всё хочется выкинуть какой-нибудь фокус. Ален заглянул за собеседника и увидел, как вышеупомянутый Жиль как раз корчил рожицу в сторону кого-то другого, стоящего в очереди, очевидно дразня. закусив изнутри щеку, Прост неловко улыбнулся и мягко уточнил: – а если он Жиль, то как зовут вас? – Дидье Пирони. я уже пару раз видел тебя здесь, сидишь всегда один. если хочешь и не боишься Жиля, можешь сесть к нам. Дидье мотнул головой куда-то в сторону и вдруг добавил: – но иногда с нами садится ещё один парень. он явно тебе понравится, просто предупреждаю на случай, если пожелаешь тусоваться с нами. Ален, застывший посреди обеденного шатра с горячей едой в руках, утомлённый муштрой и отвратительными условиями, особо не думал над этим предложением. впервые за долгую бытность после его смерти француз выбрал поступать неожиданно даже для самого себя, без оглядки на «за» и «против», просто подчиниться кому-то, кто очевидно знает лучше. и это знакомство оказалось поворотным: с тех пор каждый день не был похож на предыдущий, полосы препятствий, изнурительный бег на длинные дистанции и стрельба уже не настолько давили на психику, потому что то и дело в толпе Ален слышал знакомые голоса то с возмущением, то со смешками. эти маленькие детали на поверку создавали крепкое чувство присутствия. когда тренировки завершались, он всегда знал, куда ему идти в огромном шатре, к кому садиться и с кем общаться. времени на пожирание себя сложными размышлениями банально не оставалось, потому что всё это напрочь вытеснили дружеские подколы, скаберзные анекдоты и предложения совершить всякую ахинею, на которую Прост на удивление охотно соглашался. с ними периодически ещё коротал свободные часы Элио де Анжелис, третий парень-вертолётчик. вежливый, с нескрываемыми манерами и практически аристократическим чувством такта, он никогда не осуждал остальную троицу за их придумки, лишь задумчиво улыбался и изредка качал головой. Ален замечал, как тот то и дело косился на выход, и именно так и узнал о единственной его пагубной привычке. дело было в том, что Элио курил как паровоз и умудрялся всеми правдами и неправдами доставать сигареты даже в тех условиях, в каких они находились прямо сейчас. и даже так для него это не было просто актом закрытия никотиновой нужды: каждая выкуренная сигарета сопровождалась целым ритуалом, в которые новый знакомый охотно пускал Проста. тишина, красивый вид, по возможности место, куда можно присесть или даже прилечь, и открытое небо над головой. находясь рядом с итальянцем в таких ситуациях, Ален не накрывал нос рукавом, не кашлял и не тёр слезящихся глаз, как большинство некурящих в окружении Элио. он лишь смотрел в ту же сторону, куда смотрел де Анжелис, глубоко вдыхал тщедушной грудью отравленный воздух и совершенно не досаждал болтовнёй, не в силах разрушить столь интимный момент. каждый раз, туша бычок, Элио беззлобно щурил свои тёмные глаза, облизывался в метаниях, стоит ли поднимать эту тему, но так и не озвучивал своего недоумения столь крепкой любовью Алена дышать табаком. он оставлял ему то необходимое для комфортного манёвра пространство, которое позволяло в дальнейшем французу самому открыться ему, если на то будет желание. потому что де Анжелис чувствовал - в этом вопросе ничего простого не было. для Алена, между тем, наступила пора перемен. до встречи со странной троицей Прост и сам был странным скитальцем, обнажённым нервом, лишённым оплётки, и бил током и себя, и окружающих. смерть брата будто срезала с него нежный, тонкий скальп, оставляя гиперчувствительную плоть, и всё это сумбурное, скомканное время между похоронами, поступлением и учёбой в академии он умудрялся латать себя всевозможными подручными средствами: то пытался встречаться с подругой детства, которую, впрочем, скоро бросил, то заводил новое вынужденное общение, которое сам же обрывал. Прост был везде и нигде одновременно, бултыхался среди серых лиц и липких прикосновений и по ощущениям тонул, лишаясь последних сил. пока на типичных сборах, под кое-как натянутым брезентовым тентом троица забавных и очень разных людей, сами того не понимая, не стали вшивать кусочки себя на место полусгнивших лоскутов, какие криво и косо старался лепить на свою душу сам Ален. один учил терпению и спокойному взгляду на расклад вещей, останавливать поднимающуюся со дна панику, давить её на корню, когда её вмешательство не требуется; другой всего за пару дней успел напомнить, что значит улыбаться и даже разбиваться в искреннем смехе, встряхнул и поднял на ноги; третий просто был, рядом, около, далеко, но его присутствие, тепло и уверенная поддержка ощущилась всегда. он наделял происходящее смыслом, добавлял небольшие, но важные штрихи в картину, которую любезно рисовали для Алена Дидье и Жиль. Элио вдыхал в неё жизнь. каждый день, проведённый рядом с ними, одновременно напоминал Алену, каким он был и каким мог бы быть, если бы не, привязывал ближе тяжёлыми канатами и вместе с тем дарил осознание, что без них он уже не сможет, не выплывет, пробуждал первобытный страх потерять что-то только обретённое и успевшее стать важным за короткий срок. думая об этом, Ален мрачнел, весь сжимался в своей форме не по размеру и будто хотел мимикрировать под цвет стула своим зеленеющим лицом. наблюдая за этим, Жиль озабоченно переглядывался с Дидье, а Элио по заведённой привычке укладывал ладонь на жилистое небольшое плечо, аккуратно массируя, как бы давая тем самым понять - «мы никуда не денемся». Алену так уже однажды обещали, так что верилось слабо. в конце концов первым не выдержал именно Вильнёв, вдруг вспылив: – знаешь, что, Ален? прекращай тут своё Лебединое озеро. у тебя на лице постоянно написано, что ты думаешь о нашей дружбе и о нас, – Прост обомлел. Жиль сказал слово «дружба»? – осталась ровно неделя, и я собираюсь провести её так, чтоб эти сранные сборы запомнились не только глотанием пыли и вонючим амбре от сослуживцев. а после этого, когда мы с тобой разделимся, ничего не помешает нам общаться на расстоянии. Ален, огорошенный чужим напором и иступлено кусающий нижнюю губу, не сразу сформулировал, что хотел сказать, и в итоге скорее проблеял, чем внятно проговорил: – но как? звонки ограничены по времени и в основном даются на родных. тогда Жиль снова улыбнулся, и глаза его заблестели в тон улыбке, немного сумасбродно, но до той степени живо, что внутри всё сводило от дрожи: – письма, Ален. письма никто не отменял. – ты будешь писать мне письма? – мы будем писать тебе письма. Элио что-то начёркает сам, Дидье и я напишем общее. всё в один конверт. с тебя останется только подождать, прочитать и отправить ответ. Прост, по очереди заглядывая в глаза каждому сидящему за столом, не смог поймать только синих томных блюдец Пирони: тот, расположившись сбоку от Жиля, долго разглядывал всю его фигуру, то ли поджав губы, то ли улыбаясь, и по его сложному выражению лица нельзя было понять, о чём он думал конкретно сейчас. складывалось впечатление, что он просто молча любовался. по всей видимости, никто не был против, и ребята-вертолётчики действительно хотели общаться с ним даже по переписке. это до той степени тронуло Алена, что он тихонько кашлянул, уткнулся взглядом в пустую тарелку на своём подносе и потёр пальцами глаза, скрывая за массажем навернувшиеся слёзы. Элио, искоса посматривая на него, по-доброму рассмеялся, тормоша за плечо. всё было решено. дни до конца сборов пролетели так стремительно, что Ален не успевал моргать и уж тем более - грузиться тяжёлыми мыслями. только солнце выкатывалось из-за кромки горизонта, окрашивая луга и лесополосу в яркие, лучащиеся цвета, как за отработкой заданий и мелочами полевого быта оно же успевало закатиться, но уже с другой стороны, вновь даря самые красивые закаты, от которых молодому курсанту спирало грудь. в большей степени - потому что он наблюдал их не один, а как в давние времена, с крепкими плечами и твёрдыми спинами по соседству. прощались слёзно, нехотя. вернее, плакать-не плакали, так чисто, по-мужски скупо утирали выступающие слёзы в уголках всё ещё мальчишеских глаз. не хотелось показаться смешными или глупыми, но эмоции так и выплёскивались наружу, ничем не сдерживаемые. несчётное количество раз чужие ладони потревожили только отрастающую копну волос Алена, соизмеримое количество раз его же приобнимали и тискали прямо как очаровательного младшего братца. – не вздумай грузиться без нас. успешно учись, нормально ешь, выполняй все нормативы так, чтоб мы за тебя не краснели. и пиши об этом, обязательно пиши. хотя… нет, мы всё разузнаем и первыми напишем. просто жди, – так и лилась живая, бурная, как горные пороги, речь, пестрящая отеческими наставлениями, а Ален с улыбкой слушал, не отводя глаз, сжав побелевшими пальцами лямки походного рюкзака. их автобус отбывал с минуты на минуту. – непременно встретимся. встретимся, вот увидишь. это «встретимся» эхом отдавалось в голове, достигало напряженных коленей, поднималось обратно и перетекало из уха в ухо, сворачиваясь тёплым пушистым комком где-то на грани между основанием черепа и сознанием Алена. всего пара недель, пара сказанных в конце приободряющих слов, алые лучи солнца, запутавшиеся в золоте чужих волос, а для француза всё уже было предрешено: он привязался к этим людям и очень сильно хотел им верить. впервые за очень долгое время. может, Жиль прав, и они правда встретятся?.. да, в этом нет сомнений. окончательно в него вселила уверенность мягкая, по-джентельменски утончённая улыбка Элио, которая ещё долго маячила у него отпечатком перед глазами, даже когда уже попрощался, даже когда сам покинул место их сборов в трясущемся по ямам автобусе, наполненном такими же, как он, желторотыми курсантами. и Жиль оказался прав. письма приходили, конечно, не чаще, чем раз в месяц, но приходили исправно и все плотно исписанные разным почерком. Прост, получив почту, не дожидался возвращения в казармы, вскрывал прямо там, на ходу, жадно впитывая всё, что ребята только пожелали ему доверить. в основном они делились тем, как проходила их учёба, какие дисциплины им больше нравились, что нового выкидывали преподаватели или за что они чуть не получили выговор на этот раз, но было там место и для личного. тогда к основному письму, написанному по очереди, прилагались небольшие записки, то варварски вырванные из тетрадей, то какие-то крошечные чеки из прошлой, гражданской жизни, то ещё бог весть что (однажды Ален разбирал писанину Жиля с фантика от конфеты и понадеялся, что та хотя бы была вкусной). Дидье обходился довольно обтекаемыми формулировками, чувствовалось, что он не особо желал приседать на уши младшему в их компании. Элио иногда писал короткие, но меткие советы почитать что-то, послушать или съесть, поскольку считал, что это действительно стоило того, и служба не была приговором для культурного развития, в то время как Жиль делился всем как есть, на раскрытой ладони протягивая всего себя: Ален этого не знал, но, оказывается, у Вильнёва был младший брат, сводный, но тем не менее горячо любимый, жаждущий пойти по тому же пути. его взрослый приятель на бумаге размышлял о том, что опека над подростком легла на него тяжким бременем, что ему горько от того, что в силу обучения он не мог забрать Жака жить к себе и был вынужден полагаться на свою невесту. ей он сделал предложение недавно, подумал, что время пришло, и она того заслуживала. однако всё это вкупе сильно беспокоило Жиля - какой станет его жизнь после выпуска, хочет ли он чего-то приземлённого, семью, детей, дом или он поторопился. ответственность сковывала мятежный дух, выдавливала красной тушью по бумаге отчаянные и зловещие слова: «я просто хочу летать». но стоило только выкроить чудом пару минуток у аппарата в коридоре, переминаться с ноги на ногу в ожидании ответа и наконец услышать снятую трубку, как чужие страхи магическим образом испарялись, голос обрушивался лавиной заразной смешливости, и Прост, прильнув виском к холодной стене, размышлял, а точно ли ту записку оставил Вильнёв. может, она попала в конверт случайно… Жиль этот вопрос в любом случае вслух никогда не поднимал. Ален, строча ответные письма, так и не решился завуалированно уточнить у него, всё ли в порядке. шли месяца, за ними - годы. периодически пересекаясь на сборах и каникулах, компания общалась так же близко и активно, будто вовсе и не было между ними постоянной пропасти в виде времени и расстояния. истину выдавали лишь едва заметные изменения в манере держаться, окончательно сходящая с моложавых лиц юношеская припухлость да более серьёзные рассуждения. близился выход во взрослую жизнь. ровно за год до выпуска Алена остальная троица завершила обучение, став полноценными пилотами винтовых железных махин. Ален, не имея возможности связаться через личный телефон, не сразу смог дозвониться до ребят, успев побегать по поручениям старшины и выстояв целую очередь. однако его вызов приняли практически моментально, тут же сняв трубку, что недвусмысленно говорило - его звонка ждали. долгий обмен поздравлениями, хохот и подколы, а затем неловкая тишина - и вопрос, разрядом тока прозвучавший по ту сторону провода: – ты же не забыл наше обещание? Ален не забыл, но, честно сказать, опасался того, что из чужой памяти некогда сказанное стёрлось как юношеская глупость. прочистив горло, он на пару тонов тише спросил в ответ: – о чём ты, Жиль? мы много чего обещали друг другу, всего уже и не упомнишь… – голова садовая… – в трубке раздался усталый смешок, весьма непривычно для всегда энергичного Жиля, и Прост против воли улыбнулся, разглядывая пустой коридор. – мы решили пока что этот год поработать по направлению путёвок. заканчивай свою канитель. после твоего распределения попробуем умаслить начальство и перебазироваться к тебе. всё равно техника почти везде одинаковая… даже если потребуется переучиться, это не станет проблемой. в конце концов уговор есть уговор, хотели же вместе работать… Ален слушал молча, по ощущениям почти не дышал, пока Жиль каждым сказанным предложением планомерно пришивал к ране на его сердце последнюю, недостающую заплатку, сам того не зная. канадец ещё долго о чём-то болтал, но Прост не вникал, просто стоял, подперев стену, неожиданно согретый мыслью, которая теперь, спустя долгие годы, уже не казалась такой странной. пусть он всегда скорбел по нему, всегда помнил о том, почему вообще пошёл именно по этому пути, по-прежнему делал всё, чтоб стать ближе, Ален утратил брата, безвозвратно и навсегда - холодный факт, подчёркивающий действительность. а голос в трубке и какие-то звуки на фоне, сомнительно напоминающие двух других его друзей, обсуждавших детали распределения и ждущих своей очереди на «поболтать с малым», натурально открыли глаза на то, что он приобрёл. их троих оказалось совсем не сложно назвать семьёй. наверное, он навечно будет связан по рукам и ногам страданиями о былом и что могло бы быть, если бы не, но в его жизни существовало ещё нечто важное. теперь в ней присутствовала сама жизнь. с появлением Лебедя Ален с нерешительностью даже позволил себе задуматься о том, что всё наконец налаживалось. работа приходилась по духу в разы больше, чем обучение в академии: меньше теории, больше практики, взрослые, серьёзные задачи, совсем другое воздушное судно, практически то самое, о чём он грезил, когда наблюдал в детстве за лётчиками гражданской авиации. его окружал сплочённый, умудрённый опытом экипаж, где каждый был готов протянуть руку зелёному мальцу. ребята, между тем, как и звучал уговор, переводились на базу, но постепенно, по одному, чтоб у начальства не возникли претензии. последним стал Жиль, поскольку переводился не один, а перевозил с собой сразу же и опекаемого братца, и новоиспечённую жену - потребовалось больше времени на поиск служебного жилья, чтоб молодая семья не ютилась в халупе два на два, как большинство работников аэродрома. на горизонте маячило беззаботное и весёлое бытие, постоянные хождения по одним и тем же барам в их крошечном городишке, бесконечные постыдные истории и откровенно идиотские выходки, к которым невольно присоединялся любой, кто однажды имел неосторожность спутаться с Вильнёвым и Пирони. однако реальность оказалась такова, что вместо частых посиделок им пришлось иметь дело с огромной нагрузкой, особыми требованиями и всеми прелестями адаптации на новом месте. конечно, техника была той же, на какой все трое уже успели набрать определённое количество часов налёта за то время, пока Ален доучивался, однако сами судна отличались от того, к чему все привыкли. либо их долгое время не эксплуатировали за невостребованностью, либо вертушку приходилось в срочном порядке чинить, чтоб на ней было не страшно банально подняться в воздух. к тому же у каждого судна имеется свой характер, свои индивидуальные повадки, которые отличают его от массы, и пилоту важно знать их все, чтоб прекрасно понимать, на что машина способна и что может в теории выкинуть. на узнавание уходило приличное количество времени, так что Ален если и виделся с ребятами, то только на общих обедах либо когда те торчали в ангарах или на улице, всячески ползая вокруг винтовых махин. «ты ещё его облизни», - беззлобно подумал однажды Прост, наблюдая, насколько близко склонился к носу «акулы» Жиль - тот то ли пристально, в считанных сантиметрах рассматривал оборудование, то ли колупал отходящую от металла краску, этого француз так и не понял. однако, когда разразился скандал с Лаффитом и передачей места командира Лебедя, все трое были тут как тут. отложив любые маловажные рабочие задачи, неотступно поддерживали его где-то на фоне. Ален ценил то, как они как будто никогда не покидали его, но и не досаждали своим пристальным вниманием. в период, когда на него и без того оказывалось огромное давление, и многое ему было нужно обдумать и переварить наедине с собой, поведение Элио, Дидье и Жиля было глотком свежего воздуха. возможно, именно их слова и воля и - самую малость - участие Стефана не позволили опустить руки, напомнили о цели, которая оставалась неизменной годами, о том, ради кого он всё это делал. изменились обстоятельства, груз ответственности, но не суть. и Ален не пожалел о том, что пусть в моменте и струсил, но не отказался от избранного пути. небо наверху было голубым и ярким, это он бы ни на что не променял, уже не смог бы по-другому. белое блестящее крыло с изменённой стреловидностью прорезало густую пену кучевых облаков, и Лебедь будто плыл по бескрайнему морю, оставляя за собой длинную траншею ровно в ширину самолёта как знак того, что он здесь был секунду назад. что такое всего одна секунда присутствия внутри кабины махины, движущейся на скорости в два маха, когда как на земле это мгновение равнялось целой прожитой жизни? жизни, полной неожиданных поворотов, неоднородно состоящей из череды чёрного и белого. выглядывая вниз, из крошечного, слегка взявшегося инеем окошка, и тихонько, спокойно дыша в маску, Ален ощущал себя не более чем просто безмолвным наблюдателем, белой птицей, незыблемо парящей на высоте свыше двенадцати километров. здесь всегда было безмятежно, предсказуемо и как дома тепло. небо, солнце, чуть изогнутая кромка горизонта, белые трогательные облака под днищем, одним словом - спокойствие, пока там, внизу, уже звучали первые звуки штормового предупреждения. жирные заголовки в прессе, громкие заявления по радио, но никаких прямых действий, сплошное хождение политиков по кругу, друг напротив друга. тучи сгущались, на базе царил нездоровый анабиоз: люди выглядели подавленными, бездумно слонявшимися по территории аэродрома, не в полной мере понимая, чем им следовало заняться и чего можно было ожидать от следующего дня. давно зревший абсцесс должен был вот-вот лопнуть, и далеко не все были к этому готовы, поскольку долгие годы обстановка пусть и была напряжённой, но оставалась стабильной. угроза активных боевых действий всегда маячила где-то за углом, но это отнюдь не означало, что гром обязательно грянет именно на их веку. Ален, проходя мимо гаражей, с явной растерянностью заметил, как механики вместе с инженерами слаженно возились над деталями техники, что не один месяц находилась в отстойниках для техобслуживания - и никто до этого момента не двигался даже в сторону барахливших самолётов, чтоб что-то перепроверить или залатать. они готовились к чему-то, будто бы заранее уже всё знали, и это открытие не понравилось французу, так что он довольно шустро ретировался в том направлении, куда изначально шёл. в столовой обстановка оказалась не лучше. мрачные, в миг осунувшиеся лица, минимум разговоров и ставшего привычным смеха, лишь сухие короткие слова, будто красные печати на личных делах, и блеск номерных жетонов на груди. как напоминание того, что все они были на мушке. находились и те, кто отрицал любую угрозу и убеждал в этом и окружающих, мол, такое происходило и не раз, заканчивалось всё благополучно, вам нечего бояться. их слушали с отпечатком иронии в каждом жесте. ребята нашлись там же, где и обычно. только вот, подойдя к своему месту и разместив поднос с едой на углу стола, Ален не спешил отодвигать стул, а осмотрелся вокруг. Пирони нигде не было. – а где Дидье? он сегодня не обедает? – как можно миролюбивее и расслабленнее спросил француз, наконец усаживаясь рядом с Элио и заглядывая тому в лицо. он выглядел смурным, с едва заметными мешками под глазами, и сидел, откинувшись на спинку стула со сложенными на груди руками. вместо де Анжелиса ответил Жиль: – поди побежал записываться в добровольцы. Прост недоверчиво моргнул, с силой зажав между пальцев приборы - видно было, как тот всячески боролся с медленно крадущимся страхом. мужчина напротив тихонько фыркнул, поднимая глаза от стакана с чёрным кофе. такие же чёрные, но в этот раз не живые, со странным, лихорадочным блеском. – че ты пялишься как овца на волка? не знаю я, где он, в столовой он ещё не появлялся. Элио цокнул языком и, не сводя карего взгляда с Вильнёва, пробормотал в сторону Алена: – говорят, они сильно поругались… – говорят - кур доят, а ты бы лучше занялся своим обедом, – перебил итальянца Жиль и угрюмо взялся за еду на подносе. привыкшие к его сложному, вспыльчивому характеру, Прост и де Анжелис переглянулись, Элио слегка пожал плечами и добавил чуть тише: – сверху поступил полусекретный приказ готовить к отправке несколько единиц боевой техники. собираются старожилы и… эти двое решают, кто полетит. француз, обескураженный услышанным, медленно вернулся к изначальному положению, уставился на ещё дымящуюся в подливе котлету в окружении слипшихся макарон, и мысли в его голове в данный момент ничем не отличались по виду от приунывшего гарнира. один большой липкий ком из обострившихся переживаний и непонимания, который, как снежный шар для снеговика, катали по его пустой голове, налепляя на поверхность всё больше опасений, и в итоге он весь теперь состоял из одного большого страха. то есть как его друзья всерьёз хотят отправиться на боевое задание? становилось понятным, почему Элио справа от него исторгал настолько упаднические настроения, а Жиль напротив весь елозил по стулу, как неприкаянный, и не скрывал своего болезненного возбуждения. неторопливо, больше механически откалывая кусочки фарша, отупело пялясь на раздербаненную котлету, Ален не решался есть - обед никак не лез в глотку после того, как происходящее наконец коснулось и его, всё смотрел в стол, только без конца облизываясь и кусая губы. внутри всё сжалось и мерзко похолодело, когда он всё-таки выдохнул: – Жиль, ты это серьёзно? – абсолютно, – так просто и твёрдо. будто уже поставил подпись. – я мечтал об этом. – убивать людей? – не удержался от укола Элио. Вильнёв блеснул глазами. как назло, перед глазами Проста всплыла та самая записка с выдавленными на ней, пророческими красными словами «я просто хочу летать». – нести свет истины. де Анжелис выглядел не особо вдохновлённым, с почерневшим лицом пялился куда-то в угол столовой, где висел на кронштейне небольшой телевизор. репортёр не замолкал о близости военных действий. сюрреализм чистой воды. тёплая рука с крепкими пальцами, привычными к штурвалу огромного самолёта, очень нежно накрыла кулак, сжавшийся на кружке кофе. грея кожу, ощущая под пальцами жизнь, которая может так глупо прерваться в любой момент, Ален негромко спросил: – а Джоан, что она думает? – я с ней не говорил, – непреклонно, как отрезал. – а как же Жак?.. ты готов оставить его одного? – и вот этот последний туз в рукаве возымел эффект. напускная уверенность куда-то делась, медленно рассеиваясь, как утренний туман, глаза Вильнёва забегали по помещению, и он неловко улыбнулся. – но он не останется один. у него есть Джоан, есть вы… и вообще я не думаю, что всё будет так плохо. вы все излишне драматизируете… будто не было ни разу за эти годы ни одного вооружённого столкновения. брови Алена мучительно надломились, и всё больше морщин проступало на лице с каждым сказанным другом словом. рука на руке крепко сжалась, почти импульсивно. – Жиль… – Ален, прекращай. я всё уже решил. я заполнил документы ещё утром, механики сейчас заняты осмотром Акулы. после обеда всё решится, начальство составит официальный документ. как же страшно это звучало. Ален временами забывал, где он находится, чем управляет, что он в конце концов служит, а вокруг него - сплошные вояки, скрепленные обязательствами и присягой, но вот такие моменты… моменты, когда рушится весь привычный тебе уклад жизни - именно они напоминали о его местонахождении, роде деятельности и потенциальной неспособности отказаться, если от него чего-то потребуют. однако одно дело - не хотеть и делать, совсем другое же - идти добровольцем. хотелось со всей мочи садануть по этой тёмной башке, чтоб точно выбить оттуда всю дурь. но это было практически невозможно, ведь это был Жиль Вильнёв. если он что-то вбивал себе в голову, повлиять на это было практически нереально. единственным рычагом давления оставался Жак, но даже он в нынешней ситуации не сработал. всё, что оставалось их компании, - это сцепить зубы, молча наблюдать и просто надеяться, что всё обойдётся. когда Жиль встал из-за стола вместе со своим подносом, Ален тут же вскочил следом, возможно, чуть шустрее, чем полагалось, потому как обычно мягкий взгляд Элио снизу был очень красноречивым. француз не стал объясняться, проследовал за другом на выход, где они оставили на специальном столе грязную посуду, и уже на улице Вильнёв вдруг печально произнёс: – так ничего и не поел, – на что Прост лишь отмахнулся. – потом… я хотел с тобой пройтись. размашистый, как и всегда, шаг не замедлился и не ускорился после этих слов, выверенный, чёткий, ритмичный - ещё одна деталь, которая ясно давала понять, что Жиль всё уже для себя решил. но несмотря на это, он всё равно обернулся и подарил другу столь редкую за день тёплую улыбку, и её отблески мелькнули на мгновение в глазах. – Ален, прости. – за что? – ты и сам всё знаешь, – на горизонте замаячило административное здание, а голос Жиля стал тише, гуще и эмоциональнее. – у меня есть какое-то дурное чувство, но я всё-таки склоняюсь к тому, что это всего лишь страх. все боятся, но кто-то же должен туда лететь, правильно? почему этим кто-то буду не я? потому что ты - Жиль, хотелось сказать Алену, но горло сдавило болезненным спазмом, и он только тихонько кашлянул, утыкаясь глазами в носки начищенных доблеска ботинок, шагающих в ритм чужих. а Вильнёв между тем продолжал рассуждать: – всегда мечтал показать себя, показать, что могу и из чего состою. это отличная возможность. тем более, знаешь… искусственное это всё, пластиковое по ощущениям, гонять песок и пыль на аэродромах на военном вертолёте. одно дело - транспортники, но ведь эта машина создавалась для совсем другого… о чём ты вообще говоришь?.. – я, когда сажусь за штурвал, такие ощущения испытываю… будто на своём месте наконец, но меня упрятали в клетку, и я только и делаю, что тупо слоняюсь вперёд-назад. предписания, регламенты, тренировочные вылеты, которые направлены на то, чтоб мы просто мхом не покрылись... а в чём их смысл, если отсиживаться в безопасности и дальше? недавно выбеленный угол здания поравнялся с ними, и какой-то молодой солдат сидел сбоку, мирно выдёргивая из-под бордюра просочившуюся траву. Жиль вдруг всплеснул руками. – я жить хочу, понимаешь! но чувствую себя живым, только когда творю всякую ересь… и сколько было истины и горя в этих словах. Ален остановился, поджав чуть задрожавшую губу, и бросил взгляд на вход в управление базы. – Жиль, я… – да не надо, я знаю, что ты хочешь сказать. тебя вообще здесь не должно было быть, – Вильнёв тоже остановился, но не поворачивался, в глаза не смотрел. вместо этого Просту был предоставлен его профиль с мягкими, округлыми чертами, совершенно не сочетающимися с крутым нравом. вертолётчик выглядел бледным. и как всегда был прав. повисло неуютное молчание после того, что не следовало озвучивать вслух. справившись с собой и своими эмоциями, Ален отвернулся спиной ко входу, поправил короткий рукав рубашки и нарочито спокойно проговорил: – сходи узнай, что решило начальство. я подожду тебя тут. мужчина кивнул. и скрылся в здании. дверь за его спиной громко хлопнула, как бы отрезая от реальности и от друга. пока Жиль отсутствовал, постепенно поднимался ветер. ровным белым шумом на фоне шелестела листва раскачиваемых туда-сюда деревьев в соседней с базой лесополосе. оттуда долетал запах цветущей столетней липы. от её тягучей приторности пощипывало нос, и Ален успел задуматься о том, какой вкусный мёд вышел бы, если бы кто-то вроде Джеймса организовал небольшую пасеку на территории аэродрома. а что в этом такого? неплохая идея, в некоторых военных частях разбивали целые огороды и сады, так чем они были хуже? прямиком на ствол берёзы, росшей рядом с администрацией, приземлился поползень. его активные, совершенно хаотичные передвижения по белой коре, испещренной чёрными разломами, привлекли внимание терпеливо ждущего мужчины, и вот уже Прост во все глаза наблюдал за тем, как крошечное серое тельце на тоненьких ножках носилось то вверх, то вниз по дереву, выискивая пропитание. только видно было периодически всполохами огонька жёлтые пёрышки на брюшке. крошка была настолько упорной и целеустремлённой, что невозможно было не задуматься о том, что она отражала в себе жизнь во всех её проявлениях. казалось бы, что может быть общего у поползня и человека? хрупкие птичьи косточки против зубодробящей мощи одной бедренной кости; сдави пташку неудачно в кулаке - и жизнь покинет тельце малышки. людей, конечно, не убьёшь в сомкнутом кулаке, как минимум, потребуется аж два таких кулака, и чтоб они сжались на шее со всей мочи, достаточной, чтоб удушить, однако жизненные силы из такого тела тоже уходят парадоксально легко. Ален сам стал тому свидетелем, хотя это последнее, чего он, если честно, мог желать. белая накрахмаленная постель располагалась у самого окна, чтоб хоть какой-то воздух поступал внутрь, к ослабленному, измученному борьбой организму. свежий весенний ветерок проникал сквозь створки из лакированного дерева, с тихим стуком раздвигал их, путался в редких безжизненных прядях волос - остатках прежнего величия. некогда они это уже проходили, но Ален тогда был совсем мальчишкой и не в полной мере осознавал, почему брата бесконечно таскают по больницам, родители постоянно на измене, а врачи всё твердят про какую-то опухоль и необходимость в операции. теперь чёрные, такие же как у него, но жидкие вихры не скрывали шрамов от трепанации. розовая, блестящая цепочка рубцовой ткани, неспособная зарасти волосами, как напоминание о пережитом, как орден мужества на его - их - груди. очень глупо и прозаично как-то, что в итоге всему виной на этот раз был не подлый червяк, поселившийся в студёнистом мозгу и медленно пожирающий его. в этот раз Дэн сломался внезапно, буквально сломался, подвернув ногу и упав на ровном месте. перелом ноги как по волшебству, из-за малейшего соприкосновения с землёй - он упал даже не на каменную твердь, а в газон у дома, будто под небольшой толщей мышц находился не твёрдый каркас, а бамбуковые китайские палочки, связанные между собой резинками для денег. брат старался отшучиваться, пока они ехали в травмпункт, щёлкал Алена протянутой рукой по носу, чтоб растормошить и снять странное оцепенение, но по глазам - нервно бегающим чёрным глазам - было заметно всё: и то, что он сам находил это всё очень напрягающим, и то, что сам осознавал, что ничего хорошего ждать не придётся. у таких как он, выживших, как их ещё называли, вырабатывалось необычайно сильное чутьё, как будто смерти было достаточно коснуться их лишь однажды, чтоб они после этого всегда безошибочно определяли её могильное дыхание у себя на холке. хотспот был локализован в нижней части бедра, около коленного сустава - там, где кости растут как на дрожжах, что-то бесповоротно сломалось, и лесной пал из единичных факелов воспылал на картине КТ. сотни очагов… Даниэль сиял как увешанная гирляндами новогодняя ель. такая же срубленная под корень. несколько курсов химии, оперативное вмешательство, снова химия. на этот раз - красный дьявол. то не кровь, а яркий алый раствор на основе антрациклинов вливался капельницей в обезображенного болезнью человека как последняя надежда на лучшее. хотя и лучшим это назвать было нельзя, скорее подброшенной в воздух монетой с вопросом, что убьёт первее: ополчившиеся против него раковые клетки или добровольно получаемый яд. труп и тот выглядел живее, чем Даниэль, после полученного курса лекарств. смертельная слабость придавливала тело к постели, его бесконечно рвало, но сил перевернуться на бок не было, и приходилось очень внимательно отслеживать, чтоб вовремя больного подхватывать и подставлять судно. да и блевал он сплошной желчью, портящей зубы и делавшей поверхностное дыхание зловонным. в первый день из глаз текли багровые слёзы. врачи предупреждали о таком побочном эффекте, но Ален всё равно не мог прекратить постоянно подтирать красные капли, катящиеся по вискам вниз, на белоснежную подушку. смотрелось настолько жутко и отвратительно, что порыв был абсолютно объясним, и родители при виде всего этого лишь обречённо поджимали губы и качали головой. они всё своё горе выплакали ещё в самом начале. старшему сыну слезами теперь не помочь. вот и Ален не плакал, разучился как-то в миг. Даниэль в последние дни почти всегда дремал, смежив веки, настолько умиротворённый, что младшенький периодически пугался и с промедлением и внутренней дрожью проверял, точно ли тот дышит, склоняясь к самому его лицу щекой, затем успокаивался, когда ощущал неритмичное и редкое, но хоть какое-то тепло, и садился обратно на свой стул у постели больного. всем становилось ясно, что конец близок, один Ален не переставал надеяться, отчаянно и со всей отдачей, как может надеяться только пассажир тонущего корабля. в те моменты, когда болезнь отступала, и сознание Дэна прояснялось, он предпочитал просто поглядывать в небо за окном. Ален складывал на постели руки полочкой, упирался в них подбородком и то и дело что-то комментировал: то плывущие в высоте облака, то листву дерева, то птиц, садящихся на ветку, на которой мерно покачивалась сделанная ими вдвоём кормушка. рука с тонкими, иссохшими пальцами покоилась на его затылке, подушечками пальцев зарываясь в густые вихры - очень сильно хотелось, чтоб мгновение замерло. иногда даже брат улыбался, призрачно, тускло, едва приподнимая уголки пухлых губ. он так реагировал, когда замечал, как по дереву бегают поползни. поползень. что за дивная птица. – тоже хочу… – слова давались тяжело после долгого молчания, голос скрежетал металлом о металл, и чтоб Дэн не перенапрягался, Ален наклонялся к его лицу, слушая. – бегать хочу… как он. и летать… руку поднять уже сил не было, как и тряхнуть головой, но недвижимый взгляд на серого беспредельщика, носящегося по дереву без какого-то плана, иначе трактовать было нельзя. Ален ласково убирал с чужого лба жухлые волосы, касался его сухими губами и шептал так, чтоб Даниэль непременно услышал: – будешь, обещаю, – врал. брат умер. кровать перенесли туда, где она стояла до этого. прошли похороны, родственники успели приехать и уехать, дом погрузился в траур. но проходя мимо закрытого навсегда окна, юноша всё равно замечал юрких, проворных птиц, на которых так сильно хотел походить перед смертью его брат. многие считали предзнаменованием беды появление одинокого ворона, однако для Алена почти всегда этим символом становились поползни. потому, когда из дверей администрации вырвалось сразу два пылающих шара, пышущих гневом и норовящих сцепиться, Ален с отпечатком фаталистичного смирения на лице проследил, как злосчастная птичка сорвалась с места и, очень низко летя, исчезла где-то в высокой траве за зданием. едва перебирая ногами, с трудом очнувшись от транса, Прост побрёл к крыльцу, где уже скапливались зеваки. Жиль рвал и метал, что-то доказывая Дидье, размахивал руками, порывался схватить за грудки, француз же стоял расставив ноги по ширине плеч, со сложенными на груди руками и холодной маской на лице. такое же взбудораженное состояние выдавали только его потемневшие и блестящие точно дорогие сапфиры глаза. перед всеми разворачивалась не рядовая ссора, очевидно, что произошло что-то посерьёзнее, чем обычно, но смысл слов доходил до Алена с трудом, через раз, будто уши были забиты толстым слоем ваты или залиты водой. по обратную сторону, в толпе он заметил Элио. они пересеклись глазами, итальянец хмуро спрашивал без слов: что будешь делать? но Ален молчал, даже плечами не пожал, просто стоял одну секунду… две… три, пока Жиль всё не унимался. устав наблюдать за бездействием со стороны француза, де Анжелис шагнул между озадаченными механиками и подплыл к Вильнёву, ненавязчиво обхватывая за плечи со спины. не сводя глаз с Проста, Элио что-то сказал Жилю прямо на ухо, чтоб невозможно было прочесть по губам, и тот, кое-как утихомирившись, двинулся прочь, ведомый другом. напоследок он из-за собственного плеча сплюнул под ноги Дидье. тот дёрнул верхней губой, поморщившись как от пощёчины, и носком туфли перемешал плевок с мелким песком, которым засыпали ямку перед входом в администрацию. праздно шатающиеся стали расходиться, бурно обсуждая увиденное, так что Ален остался стоять один, сжав одной рукой локоть другой руки за спиной. ощутив на себе чужой взгляд, Пирони полуобернулся, пару раз моргнул. возможно, он ждал, что Прост двинется навстречу к нему, раз уж второго скандалиста увёл прочь Элио, но вопреки его ожиданиям друг стоял как вкопанный, тупо уставив свои болотные глаза на него. с неба упала пара крупных капель, так что Дидье подставил под них ладонь. собирался дождь. бросив ещё один взор на друга, словно в последний раз давал шанс последовать за ним, Дидье покачал головой и пошёл прочь - в противоположном направлении от того, в котором скрылись двое других парней. Ален остался один. прошло всего пару минут, и его плечи накрыло стеной мощного ливня. запрокинув голову назад, подставил лицо под больно бьющий поток воды, зажмурился, мгновенно вымок, как никому не нужный, неприкаянный уличный кот. почему-то внутри саднило. он что-то сделал не так?.. уже парой дней позже, от Ники француз узнал, что начальство решило отправить сразу обоих друзей: и Дидье, и Жиля. однако первый намеренно проторчал полдня в администрации и всё это время пытался всеми возможными способами убедить верхушку не отправлять Вильнёва в горячую точку. мол, он неуправляемый, команды для него - пустой звук, ТЗ выполняет абы как, подвержен излишней возбудимости, импульсивен. припомнил Дидье и все те кульбиты, что Жиль позволял себе выполнять на своей Акуле. с одним лишь но - опустил факт того, что их они вытворяли вместе, и всем на базе это было известно как ясный день. а вот мотивация этого поступка для большинства была непонятна. довольно скоро поползли слухи, и вокруг него все ополчились, отказываясь даже пересекаться в общих помещениях. негоже было как-то клеветать на лучшего друга и к тому же зачем-то препятствовать выполнению им своего священного долга. Лауда тогда с холодным прищуром глаз просканировал всего Алена на предмет малейших изменений в состоянии, напрямую спросил, не знает ли он, чем тогда думал Пирони, и тихо фыркнул, когда понял, что Прост правда не знал. не имел и малейшего понятия, что взбрело другому мужчине в голову. собралась парочка довольно скоро, по отдельности, игнорируя сам факт того, что работать им всё равно придётся, скорее всего, вместе. настолько быстро и незаметно это произошло, что Ален не сразу понял, что его мир как-то в миг опустел на двоих людей. а затем он опустел и в реальности. – Ален, можно тебя? – как-то подошёл к нему через пару месяцев Ники. Прост уже почти доел всё, что положил себе на поднос, так что, подняв зелёные глаза на стоящего истуканом Лауду, лишь кивнул, без возражений собрал грязную посуду и встал из-за стола. Ники терпеливо подождал, пока тот сдаст тарелки с приборами, и кивнул в сторону улицы. почему-то не остановился на крыльце столовой, а пошёл куда-то вдоль здания, обходя его по углам. вывел их к небольшой беседке, сокрытой плотными лозами винограда, где они в итоге и расположились. Ален не имел и малейшего понятия, что понадобилось австрийцу, тот с ним перебрасывался больше, чем парой слов, очень редко, а тут по ощущениям их ждал долгий и неприятный разговор. может, начальству что-то не нравится в том, как эксплуатируется на тестовых полётах Лебедь? или поступило новое предложение о переводе?.. уперевшись ладонями в деревянную скамью и наклонившись вперёд, мужчина вдруг увидел, как по дереву, стоящему чуть поотдаль, заметалась не понаслышке знакомая птица. поползень. в горле набух ком, который рефлекторно попытались сглотнуть, ладони неприятно намокли, одну из них удалось отереть о плотную материю брюк, оставляя тёмную полосу влаги. чиркнула зажигалка, и Лауда, зажав меж зубов подожженную сигарету, снял с головы фуражку, очень тихо опустил её на стол. мир тоже стих. – твои друзья… ты давно с ними связывался? Алену не нравилось то, куда клонился разговор. – нет. как только они оба переправились в место конечной дислокации, какие-либо контакты оборвались. вы и сами всё знаете… – ты прав. Ники кивнул, не сводя взгляда с носков своих вытянутых ног. его наполовину изъязвлённое шрамами лицо застыло неподвижной маской. сложно было по нему с ходу понять, что бушевало внутри - бровей, как и ресниц, на нём не осталось. делая тяжку за тяжкой, ветеран старой войны к чему-то готовился. поползень, между тем, вновь мелькнул на горизонте своим оранжевым брюшком. когда сигарета подошла к самому фильтру, Лауда бросил бычок в притащенную кем-то банку из-под консервов, тут же зажёг следующую сигарету и с ней в пальцах промолвил: – Вильнёва сбили пару дней назад. это ощущалось ровно что с ходу окунуться в прорубь. или не зажать уши руками рядом с пускающей залп гаубицей. или как услышать самую страшную вещь, которую только было возможно вообразить. но ведь это боевые действия, повсюду сплошная неразбериха, особенно с документами, вдруг кто-то что-то напутал. – а точно Жиля? Ники помалкивал, тихонько шипели бумага и табак, пожираемые огнём. ожидание давило на нервы. – да, точно, – рот сам собой приоткрылся, но оттуда не прозвучало ни звука, пока начальник продолжал. – ты же слышал, что Акул практически не поднимают в воздух, а с недавних пор и вовсе говорят о снятии с эксплуатации? якобы уж очень трудно всё делать в одного: и управлять, и выслеживать, и бить… хотя, если хочешь знать моё мнение, мы занимались ровно тем же самым пару десятков лет назад, только у нас не было такой электронной начинки, – Ален не понимал, зачем он всё это сейчас говорит. что за отвлекающий манёвр? – в общем, неплохая машина, революционная, но таким сорвиголовам, как Вильнёв, в одного туда нельзя, что и требовалось доказать. Прост медленно сглотнул густой ком слюны, ощущая, как на спине проступил холодный пот, а ноги в миг сделались ватными и мелко задрожали. слова Ники доходили до него с трудом, но то, что проникало сквозь защитный барьер, вызывало сплошные вопросы: почему Лауда так отстранённо рассказывает о случившемся? зачем звучит акцент на утрате боевой единицы, а не человека? что с Жилем? что значит - разбился? воздев одну ладонь, прерывая тем самым монолог Ники, француз озвучил последний вопрос вслух, на что наконец удостоился прямого взгляда выразительных серых глаз на обожжённом лице и коротко пожатых плечей под кителем. – то и значит, Ален. Жиля больше нет. Джоан скоро получит похоронку. им с Жаком положена неплохая выплата, за похороны тоже не надо платить. если, конечно, там будет что хоронить… там активно обстреливаемая локация, бои за эту высоту ожесточённве, так что подбирались с трудом все эти дни, пока… – Ники вдруг замолчал. сигарета закончилась. – пока - что? – взгляд Проста, пустой и безжизненный, уставился на бегающую по дереву птицу. чёртов поползень. не хотелось слышать, что такого произошло после этого «пока», интуитивно и так было понятно, что следующая новость его напрочь добьет. иначе зачем Ники доставать аж третью сигарету и мяться перед ним битые десять минут, словно девица на выданье. уже успел закончиться обед, и часть работников базы двинулась к облюбованной ими беседке, но, завидев посеревшего от чего-то Проста и такого же мрачного Ники в ней, мужики с шепотками просто поменяли направление. – Пирони тоже подбили. прикрывал группу, двигающуюся к месту крушения, но находился ближе к противнику, чем надо. успел катапультироваться. как в замедленной съемке повернув голову к австрийцу, Ален заметил, как губы «старика» дрогнули, дёрнулись, как будто его собственных оголённых нервов только что коснулись. загоревшийся было огонёк надежды тут же потух, не успев набрать силу, потому что Лауда грузно молчал, пытаясь найти слова. как если бы Ален был малолетним сынишкой офицера, погибшего при исполнении. все знали, насколько Крыса ненавидел расшаркиваться и передавать дурные вести, но почему-то всегда именно ему поручали озвучить неудобную правду. – неудачно? – нет, приземлился как раз неплохо. наши видели. многотонный язык во рту едва ворочался: – его расстреляли с той стороны? – нет, Ален. он сам пустил себе пулю в висок. из табельного. мир покачнулся как от удара, на пару мгновений завращался вокруг, пока француз всё ещё сидел. вдруг накатила волна жара, сердце, заполошно бьющееся где-то в груди, сорвалось в галоп, отдающийся в ушах, в ногах, в пальцах рук, да такой силы и скорости, что промелькнула обрывистая мысль, что Ален это не перенесёт. всё тело, казалось, пульсировало в такт перекачиваемой крови, желудочкам в бешенном ритме не хватало её, они задыхались, задыхался и Прост, который с момента прозвучавших слов не совершил ни единого вдоха. может, успело пройти десять минут, может, пять, а может всего секунда. интересно, о чём думал Дидье, прежде чем застрелиться? наверное, о Жиле. по горлу поднималась дурнота. ему показалось, что он это не вывезет, что его прямо сейчас просто разорвёт на части. – Ален? – прозвучало со стороны, и француз не обернулся, невзирая на то, каким обеспокоенным и на редкость горьким звучал голос Ники. встал на в момент осиротевшие ноги, опираясь на ажурную стену, сплошь оплетённую лозами винограда, сделал кое-как пару шагов на улицу, к свету солнца. и опорожнил весь свой желудок прямиком возле входа в беседку, на клумбу с крошечными анютиными глазками. вокруг поднялась суета, Лауда кого-то звал, чтоб затем Алена подхватили под локти и потащили сначала в столовую - отмываться, а затем - в медпункт - отлежаться хотя бы пару часов. но ему было всё равно. он находился в сознании, всё вроде как понимал и обрабатывал, но молчал, не мог издать ни звука, не двинуть ни рукой, ни ногой, как парализованный. а может его и впрямь парализовало. каково это, когда из твоего годами восстанавливаемого сердца вырывают сразу два куска? Ален теперь знал. думал, что будет биться едва-едва, трепыхаться, давиться кровью, но ничего из этого не происходило. всё было как всегда: ровный ритм, 77 ударов в минуту. просто чуть чаще, чем обычно. но духовно он ощущал, что ничего как прежде уже не будет, и от этой раны он вряд ли уже когда-нибудь оправится. теперь у него оставались только Элио и Лебедь.