Ритуально

Я хочу дышать спокойно – не выходит спокойно

Мои ясные мысли кровоточат очень больно

Рядом с тобой я сам не свой

Рядом с тобой я твой

***

После того, как ты долго и упорно умоляешь кого-то делать или не делать что-то, говорить или не говорить что-то, думать или не думать о чем-то, стоя на коленях, грязным, измазанным в грязи и пыли загородных сельских дорог; после того, как ты втоптал самого себя в грязь, закопал, засыпал себе в глотку землю, закашливаясь ею, в итоге проглотил всю и даже не повел лицом; после того, как ты, дрожа от страха и боли, пытаешься сохранить единственное, что у тебя осталось: гордость, честь, звание свое собственное в твоей голове, звание, придуманное тобой же в странных кошмарах, когда метало по кровати как бешеного, всего в поту и слезах, и когда ты решил, что теперь ты – человекобог, не более, не менее; После всего этого настигнувшая тотальная апатия становится ножом в спину. Тем, что увидеть не ожидаешь. Что видел исключительно в кошмарах, напоминающих культовые фильмы ужасов. Что, может быть, более увидеть тебе вовсе и не дано будет. Из всего изложенного выше следовало бы подытожить, что апатией нужно наслаждаться. Особенно тогда, когда более тебе в жизни наслаждаться вовсе нечем. Все то, что Орлов имел и думал, что все это будет с ним всегда, он потерял. Потерял за считанные секунды. Он совсем не заметил, когда они пролетели мимо него стремглав. Возможно, в этом виноват очень мощный двигатель Вернера: он способен разгонять машину до такой скорости, на какой любые посредственные жизненные события будут разбиваться о лобовые стекла гораздо стремительнее, чем Денис мог бы осмыслить их, переварить в собственной черепной коробке маленькой для такой деятельности площади. Ему бы хотелось стать музыкантом. Стать нормальным. Ступить туда, где он был до определенного момента, ступить и не сметь, ни в коем случае не сметь даже допускать себя до мысли, что хочет с этого пути соскочить на извилистую дорожку. Хотелось бы, да, это важно, важно это «бы», последние месяцы не дающее ему жить, как и вздохнуть, набрать в легкие побольше воздуха и выдохнуть – не-ет, оно застряло у него в груди; воздух сочится промеж букв, режется на разной формы комочки, теряет больше половины объема, из раза в раз пытаясь насытить обладателя легких столь важным газом. В поле дышится легче. Действительно легче, Дэн заметил это не без облегченной улыбки. Он трезво осознает, что прямо сейчас за ним наблюдают, возможно больше – слышат его мысли, наполненные разными словами, желаниями, стремлениями и предубеждениями, что может показаться, будто он под наркотиком или просто выжил из ума. Наркотики он попробовать никогда не хотел. Не хотел тогда, когда хотел стать музыкантом. Он отдает себе отчет в том, что сейчас многое изменилось. Из его жизни пропал важный человек: пропала Маша. Она и только она всегда ставила его на ноги, во всем поддерживала, была той опорой, ради которой Дэн не прекращал сворачивать горы и чувствовал себя самым человечным человеком из расы. Чувствовал себя существующим, действительно согревающим теплом своего тела землю под ногами, деревянные доски их квартиры, бетонные полы его клуба; чувствовал себя всегда здесь, а не завтра или вчера. Майор тоже недавно сказал ему подобную важную вещь, добавив к своей реплике уже приевшееся «сынок». Не то, чтобы Орлов хотел и прислушивался к этому человеку: он несколько Дудайтису не доверял, не отдавая себе отчет, почему конкретно. В его голове просто посеялось сомнение крупным семенем. Вытравить его получалось едва ли. Да и, если задуматься, смысла в этом не проглядывалось. Но он – человек мудрый. Чуть ли не нутром Дэн осознает, что прислушиваться к нему необходимо. Что нельзя отпускать его мысли, не нужно рассеивать их по ветру. Иначе он может навсегда остаться в вакууме своего сознания без права зацепиться за единственное, что имеет силу его вытащить. Все равно толком не ободряла мысль о чужом присутствии в своей голове. От этого резкого голоса требовательного нрава хотелось блевать недавно съеденным по обычаю супом. Хотелось вытравить его, да нечем. ... . Этот голос всегда поттрунивает его, всегда шепчет ему что-то на ухо, скорее всего, Орлову это чудится. Он ведь настолько свыкся с майором, с его этим «сынок», настолько много слизи последний пустил Дэну в вены, что, скорее всего, отойти от этого не выйдет. Но все же. Оно существовало. Что-то не столько майорское, сколько... чужое. Где-то меж борозд его сознания. Там, где бродят свободные ионы, каждый стараясь занять как можно больше места. Оно зреет в скользкой темноте, как плод, который ему не нужен. Оно подначивает его. Оно все чаще и чаще срывается на крик. Оно плачет навзрыд и требует закончить муки. Завершить начатое. «Ведь ты зна-а-ал, зна-а-а-ал, к чему все шло, ведь догадывался, а? Скажи же, догадывался? Ты смышленый малый, помнишь, майор говорил...?... ТАК НЕ ПЫТАЙ МЕНЯ. Ты мерзок и поганен. Ты человек лишь наполовину, на-по-ло-ви-ну... Остальная половина забита ММННООЙЙ!» Это и есть тот самый странный кошмар. После него он всегда придумывал себе новое звание. Последнее и закрепленное уже несколько пар месяцев твердило: «Самый Боязливый Мнительнщик». Возможно, и все же, майор – единственный, кто мог бы его вытащить из пучины сомнений. Но важнее ведь тот, кто мог бы его в эту пучину потенциально, или, все же, вполне очевидно, толкнуть...

Я на месте

2:55

Здесь ритуально

2:55

Хахахахаха какое ублюдское слово 2:57 Прибереги до встречи, я проржусь 2:57

Пошел ты

2:58

Ща приду 2:58

Жду

2:59

Он ритуально дожидается ровно трех часов ночи и приподнимается на локтях, сдувая с глаз пряди спутанных от отсутствия как таковой гигиены волос. Вокруг тишина, пустота. Тишь, да гладь, да чья-то благодать. Руки щекочет мягкая трава, забиваясь под слегка задранный край футболки, касается спины. Земля холодит позвонки. Может, на его одежде уже отпечатался след луговой грязи. Может, но это ничего. Это нестрашно. «Это совсем не страшно. Это ГлУпо. ГлУУУУУпость. Она совсем ничего не. зна.чит. НЕ ЗНАЧИТ. понимаешшшшшь?». Он кривится в лице и откидывается головой на землю, намеренно больно ударяясь об нее затылком, так, что его собственная внутренняя обезьянка с тарелками, ударившись об теменную кость черепа, выронила из рук инструмент, теперь несщадно колотящий Денису по вискам и глазным яблокам. Он закрывает глаза, силясь сосчитать все звездочки, крупным рассеянным скоплением поселившиеся на его внутренней стороне век. Когда разлепляет веки, смутно замечает прямо над собой силуэт. Небольшой ростом человечек вглядывается в его лицо, в, верно, не жизнерадостную сейчас гримасу, перешагнув одной ногой через одну его ногу. Внутренний писк, оставшийся после мерзкого голоса, затихает, когда до ушей долетает знакомое: – Муравьи в жопу заползут. Крот щурит глаза, хотя в темноте этого особо не заметно. Глядит сверху серьезно, но лишь спустя секунду тишины коротко прыскает. Орлов недолгой вспышкой заражается, но быстро мрачнеет, хмурится. – Ты принес? В противовес серьезнее, чем надо, прямо спрашивает Дэн. – Не, я по приколу приехал, на траву посмотреть и тебя бедолагу потравить. Испытывая гордость, очевидно, за свое чувство юмора, Крот вновь обнажает клыки. – Конечно принес, бля, Дэн, говно вопрос. Крот следом протягивает свою длинную до того тонюсенькую ладонь, что можно ее целиком обвить половиной Дэновской; последний же за нее цепляется с глухим хлопком и подрывается в нетерпении, но, все же, обязанный вытерпеть обычное головокружение из-за «чего-то там не того» с гемоглобином. По нему бежит волна мурашек от предвкушения, от желания, смешанного с несколько параноидальным, но все же кое-чем обоснованным страхом: Вернер никогда не подпускал наркоманов к себе близко; и, в целом, Орлов осознает, что с большой вероятностью его босс узнает о произошедшем уже в течение недели, найдет его, где бы он ни прятался, да пересчитает ему все ребра без задней мысли. В фантазиях Дэн видит, как Игорь плюет ему в лицо, шипя сквозь зубы тихое: «Подонок». Он выуживает из глубины кармана джинс купюру. Одну. За одну таблетку. Пятьсот трудом и по́том нарытых рублей. Ими он поистине мог бы гордиться, если бы в это время хватало совести не учитывать то, о чем он думал, когда работал. Какая цель преследовала его и его внутреннего «спутника». – Ну-ка, – с ехидством Крот всматривается в лицо представшему перед ним Дэну, – скажи свое то ублюдское слово. – Какое нахер «ублюдское» слово? – Ну то! – задорно, с некоторой даже жестикуляцией. – которое приберег до встречи! – Бля-я, Кро-от... – Орлов не сказать, чтобы счастлив этой заминкой перед его, вероятно, спасением. К глазным яблокам закрадывается головная боль, подступая ближе большими шагами. – Ну че ты кота за яйца тянешь? Хорош меня мучать! Последнее слово он кричит чуть жестче, чем позволяет ситуация, да сует другу купюру, давно выжидающую в его руках. Ему ехидство Крота сейчас было несколько снисходительно, но более, все-таки, напрягающе. Как высокий забор, перегорождающий ему ясное лицо свободы. Долгожданной, манящей свободы без тех тисков, обвивших его горло, не оставив возможности вывернуться. Внезапно воздух рядом с его щекой разрезает чужая тонкая ладонь, а лицо обдает внезапным всплеском, будто по нему пустили электрический ток прямо от левой щеки. Удобно, Крот ударил правой, наотмашь, в лице изменился моментально, гримаса извечной напущенности, напыженности и пафоса исчезла, оставив место какому-то сырому абсолютно спокойному ожиданию. Какому-то упоению с едва заметным проблеском воодушевления. Все мысли из головы Дэна вылетели моментально. Кажется, что даже его «спутник» мог бы потеряться за края его черепа, вылететь через глаз, ухо или нос, но эта вошь, хоть и заходится в падучей, но успевает цепануть. Она приказывает ему выпрямиться. Когда он вообще успел сгорбиться? Схватившись за щеку, куда пришел удар нехилой силы, он стал дышать еще тяжелее, чем ранее, теперь воздух из него выталкивает не только то самое «бы», а реалии настоящего. – Ты че... Распрямляясь, он находит в себе силы на то, чтобы возразить, и остается лишь несколько инстинктивно податься вперед, как в моменте с силой, по ощущениям, еще большей, его вторую щеку обдает волной жжения, словно к его лицу приложили раскаленный вулкан. Его «спутник» что-то шипит, шепчет, пищит ему на ухо, но Дэн сложился теперь в другую сторону. Какой-то импульс бьет ему в голову, что он осознает то, что сейчас происходит: то догнал животный инстинкт. Его яростно хлещут по щекам, следовательно, ему грозит опасность, хоть и потенциально, но этой мысли хватает, чтобы выпрямиться быстрее, резче, и с бо́льшим напором податься вперед. Но бестолку: Крот предсказуемо отбивает его попытку сопротивления, даже не поймав толком, выигрывает ловкостью и какими-то махинациями неожиданной силы валит Дэна на траву. Последний бьется о твердую землю плечом, от чего шипит сквозь зубы, но все еще что-то догоняет, пытаясь высмотреть в темноте глаза Крота. – Ты че, сука, творишь?! Дэн сплевывает куда-то далеко слюну, образовавшуюся во рту сейчас в избытке. – Это я-то че творю? – той же громкостью зеркалит Крот. – Ты на себя посмотри, долбаеб! Ты совсем чокнулся, ублюдок?! Дэн тяжело дышит. В темноте ночи без какого-либо источника света его лицо едва видно, но молнии злости, смешанной с отдаленной помесью презрения, долетают до глаз Крота блеском чужого взора. Отражаются они об напор напротив. – Ты че, думал, я тебя на серьезе оснащу всеми твоими хотелками? – понижая голос, Крот приземляется рядом с Дэном на корточки. – Что я тебя, блять, отдам в эту глубокую жопу со всеми потрохами? Чтобы тебя Вернер, блять, выпотрошил и в подворотне оставил, как Пулю? Не-ет, друг мой, так нихуя не делается. Дэн чувствует в себе прилившую силу почти физически, поэтому резво выпрямляется, хватая Крота за грудки, стремясь откинуть на траву рядом. Последний кооперируется быстро, сопротивляется давлению в противоположную сторону, так, что Дэн не успевает сообразить, как по челюсти ему прилетает чужой кулак, а сам он уже придавлен к земле весом чужого тела, чьи бедра крепко-накрепко, почти до боли, сжимают его бока. – Слушай меня, мудозвон, – чужое дыхание сквозь зубы опаляет зону уха, близ чего только что пришелся удар. Дэн пытается хаотичными движениями скинуть фигуру с себя, но отвлекается на почти смертельно сильную головную боль. – Я тебя буду пиздить долго, без зазрения совести, ровно до того момента, пока из твоей тупой головы не выйдет последняя мысль о том, чтобы накидаться. Уяснил, придурок? Дэн морщится отвращенно, ощущая острое желание плюнуть оппоненту в лицо, вывернуться и пиздануть в ответ. Вместо этого выпаливает громче, чем следовало бы с его шатким неврозным состоянием: – Ты че это в добродетели заделался, а, Крот? – сплевывает-таки, жаль не в лицо, а рядом. Тьма ночи не позволяет увидеть потемнение цвета слюны ближе к темно-бордовому. Может, оно и к лучшему. – Я принес тебе деньги. Столько, сколько нужно. Могу накинуть еще столько же. Че ты выебываешься? Ответом служит очередной удар кулаком по второй щеке. Дэн старается выпрямиться, ведь писк в голове становится практически невыносимым, и еще чуть-чуть, и он дойдет до своей «кульминации». Но Крот предсказуемо ловит это, толкая его обратно в плечи, следом прижимая их к земле коленями. Теперь у него остается лишь одно положение – чтобы бить. Наотмашь, с больши-и-им удобным замахом. Дэн давится собственным яростным шумным вдохом. Он сглатывает, сжимая челюсти до боли привычным жестом, лицо его оттенила хмурость, злость и боль: и внутренняя, и внешняя. – Я завтра же выстрелю себе в висок, если сегодня не приму. Смелое заявление. Дэн едва видит, но нутром улавливает, как Крот оголяет зубы в насмешке. Рука опускается на горло Дэну и стискивает словно играючи, без какой-либо прямой угрозы. Пока что. – Не, не выстрелишь. Дэн вскидывает брови и дергает плечами – и этого тоже не видно, но Крот чувствует своими коленями. Играется длинными тонкими пальцами с шеей, царапает острыми ногтями. Через секунду выпаливает: – Ты же, блядь, даже никогда не пробовал. – Да откуда ты знаешь? – Да потому что ты чистый, как младенец, бля! И не дай, нахрен, Бог, чтобы ты в это влез, мудила! Крот вновь встречается своим кулаком с чужой щекой, словно уже в воспитательных целях, нежели от злости... ... и именно из-за этого Дэна начинает чуть ли не колбасить от ярости и негодования: от того, что его верный друг, на которого он понадеялся, доверил свое собственное здоровье и определение слова «жизнь», сейчас похерил нахрен все, еще и шлейфанув это парой-тройкой ударов, жгущих кожу, не переставая! Да какое вообще, к черту, право он имеет покушаться на чужое, чуть ли не дарованное право жизни и в эту минуту разбивать его об землю так же, как он «без зазрения совести», о чем и выразился, рассекает его лицо?! Честь в нем, видимо, начинает постепенно проваливаться в сон, хотя все еще пытается подать признаки активного хаотичного движения по мозгу – но все стремительнее устает, замедляясь. Черепная коробка его как бы тоже начинает холодеть, тело замерзает, Орлова пробирает мощный озноб, руки покрываются мурашками. Все в мозгу словно стынет, теперь остается лишь концентрация на лице прямо над ним: на чужих глазах, выедающих его изнутри, прищурившись, на чужих сомкнутых в полоску губах, как Крот обычно делает при стрессовых ситуациях, на чужой тонкой шее, которую Денис мог бы целиком обхватить ладонью, да что там ладонью – одними пальцами мог бы. Кажется, будто все начало немного успокаиваться. Чувство начало отлегать от мозга. От сердца. Как вдруг тонкий писк, крик, после которого и часто во время которого обычно аплодируют стоя в оперных театрах, пронзает его черепную коробку изнутри: от виска до виска, от темени до лобной кости, сплетает все мысли в тугой-тугой узел, и тянет-тянет-тянет-тянет-тянет, параллельно вопя что-то истошно громко, что вновь приходится откинуться затылком с силой на землю, зажмурив глаза, но боль это не заглушает ни на толику секунды; тогда он бьется вновь, и вновь, и вновь, и вновь, и еще несколько раз, силясь, кажется, выкрикивая что-то истошное примерно так же, как его «спутник»; мечтая избавиться от этого вопящего внутри беса, пытается выгнать его через все отверстия, существующие в его голове, через поры, по длинным волосам – неважно, скорее бы оно все прекратилось, иначе он, наверное, умрет!...

...

Крот хватает его за грудки, вскидывает, встряхивает, сам слегка отъерзав назад, и швыряет его на землю, кажется, что со всей оставшейся ненавистью, но нет: хоть и с очевидным знанием дела, но с некоторым испугом от того, насколько сильно терзает его абсолютно чистого друга, словно тот на дозе уже много лет. И вновь мажет кулаком по чужим скулам. Столько раз, сколько Дэн не считал, ведь считать не хотел бы. После, по ощущениям, десятого или около того удара, все вдруг затихает. Во рту чувствуется отдаленно, почти на интуитивном уровне, металлический привкус. Жжение, от скул распространившееся по ощущениям по всему лицу, а там и по телу, сейчас немного подрагивающему в подобии озноба. Хотя ветра нет, его руки мурашит, пальцы дрожат, земля под затылком обменивается теплом с чуть ли не самим головным мозгом. Дэн вертит головой в разные стороны, замечая, что она не трещит по швам от боли. Напротив: ощущает он лишь материальное – как к его разбитой щеке липнет сухая земля. И теперь это «бы» на мозг не давит. Теперь оно вдруг перестало наполнять все бескрайнее пространство сознания Дениса. «Оно» исчезло, теперь же не оставив после себя даже привычный тонкий писк. Он звучно выдыхает через нос. Совсем тихий звон в ушах тоже покидает его. Денис прислушивается. Сначала к себе, силясь удостовериться в том, что освободился. Прислушивается с минуту, ожидая каждую секунду, что вот сейчас на него выпрыгнет эта чушь, начнет вновь скребсти когтистыми лапами по сознанию... Нет. Пусто. Ничего. На его лицо лезет облегченная улыбка. Он выдыхает ртом, а его успокоение передается воздушно-капельным к Кроту в мозг. Потом прислушивается к округе. На нем все еще крепко держится Крот с занесенной назад рукой, как бы в «боевой готовности»; он дышит так же тяжело, как сам Дэн. Улица молчит, лишь редкие дуновения прохладного ветра холодят его оголенные щиколотки благодаря задравшимся джинсам. Ночь. Тишина. Повсюду. И в его голове тоже. Тишину разрезают лишь их практически синхронные выдохи. Крот сидит неподвижно, вглядываясь в чужое лицо в ожидании, на протяжении трех, или, может, пяти минут; он почти отдышался, но его жаркие выдохи все еще долетают до чужого лица; пока Денис, по ощущениям, вновь мучительно медленно складывает по кирпичикам разбившиеся почти в клочья константы собственного сознания, Крот помогает ему, смазывая эти кирпичики бетоном, чтобы они схватились намертво. Прислушавшись к своему телу, Дэн слегка морщится: лицо дико ломит после несчетного количества ударов силы хоть и, конечно, неполной (ведь Крот мог бы сильнее, гораздо сильнее), но ощутимой. Но от этой боли, почему-то, в большей мере становится приятно, нежели дискомфортно. Как-то тепло, по-родному. Словно тиски вокруг его шеи вдруг на секунду перестали существовать, даруя право вдохнуть полной грудью. Убить, да или хотя бы накостылять Кроту в ответ почему-то не захотелось. Он упрямо не понимает, почему. Почему в кулаках внезапно исчезло наитие бороться, противиться. Ударить, опрокинуть и причинить так много боли за то, что тот осмелся, счел нужным нести ответственность за чужую жизнь, за чужую судьбу. Так, по логике, совершаться не должно, и вообще-то вся эта тема с наркотиками – личное дело каждого, и Дэн понятия не имеет, по какому такому закону, долгу Крот вписался сюда как мамка, запрещающая сыну курить с друзьями в пятнадцать лет. Но вместе с тем, как он принял, что не понимает побуждений Крота, он заметил для себя еще одну вещь: это было, очевидно, важно. И Крот, похоже, сделал правильное решение. Признавать этого не хотелось, но от этого чувства несколько оскорбленной гордости набить лицо другу все еще не доходило наитие, как бы он не пытался найти это ощущение меж пыльных щелей своего сознания. Дэн мыслями загнал себя в тупик и почти инерционно заглянул Кроту в глаза. Вот так: словно нагой, как оголенный провод, но по нему вдруг перестал течь ток. Как будто Крот имел какой-то свой личный рубильник, подошедший к высоковольтным проводам Дениса. Стоило ему нажать туда, куда надо (в данном случае – на лицо Орлова несколько раз. Метафорично до глухого смешка), с очевидным знанием дела – и все исчезло. Все его проводники вновь стали свободными, не обремененными тяжестью электричества, впитанного в себя с течением жизни. Он теперь перестает желать забытия, потерянности, не хочет пропадать с радаров здравого смысла и трезвой способности мыслить. Он чувствует отдаленно стыд за все то, что надумал и собирался совершить. Но это чувство перекрывает ощущение такого облегчения, словно с его плеч действительно свалилась огромная груда неструктурированного мусора. Оказывается, не всегда существовала надобность ее структурировать – можно было вот так просто от нее избавиться. Одним махом; n-нным количеством отрезвляющих ударов. Дэн ухмыляется. Глаза его несколько веселеют. – Слезь с меня, упырь, я не собираюсь тебе отсасывать. – Дэн кивает на близость таза Крота к его собственному лицу. – Даже интересно, как ты, в таком случае, собираешься меня благодарить. – выдыхает ехидно Крот, падая рядом с другом на траву. Они оба всматриваются в звезды в бесконечном космическом пространстве. Их количество бессчетно, сосчитать их поистине невозможно, как бы сильно не хотелось: на данный момент мир знаниями такими не обладает. Крот и Денисом – уж точно. Дэн только знает, что каждой звезде дано свое название, а еще знает пару созвездий: им его в детстве папа научил, лет в шесть, лишь паре: Ориону и Кассиопее. Денис нашел их на ночном небе сейчас и улыбнулся. Что ему шесть, что ему двадцать – о-о, это не имеет никакого смысла. Вообще никакого. – Я бы мог стать космонавтом и улететь в космос. – на грани слышимости делится Дэн, едва осознавая, что говорит. – И там бодрить экипаж музыкой. Мне всегда именно так и хотелось. – А я бы мог стать биологом. – друг встрепенулся, приподнялся и мечтательно-печально взглянул в чужие глаза, опершись на руку. – Ты вообще знал, что я на «отлично» закончил биохим? – Не-е, – качает головой Орлов, склоняя ее набок, чтобы вернуть Кроту взгляд. В разбитую щеку впиваются комки сухой земли, но чувство этой боли бодрит, так что он замирает. – Не знал. А че не пошел? – Да батя ублюдок. – Крот отворачивается, вновь вглядываясь в даль звездного небосвода. Он сглатывает, и в темноте Дэн все же различает, как дергается его острый кадык. – Кинул нас с мелкой. Мама-то давно умерла. И свалил. Бабло нужно было под зарез... – Мне жаль. – спустя некоторую паузу проговаривает еле слышно Денис. – Моя мать делает вид, что меня не существует, из-за того, что я – музыкант. А папа покинул мир в мои семь. Крот лишь сочувственно поджимает губы – это Дэн видит, ведь с чужого мягкого профиля взгляд все еще не отвел, стремясь разгадать чужую реакцию подвижного лица. Чересчур мягкого подвижного лица. Не имело сейчас смысла, слышат ли их обоих в столь трогательном диалоге, впрочем, для обоих неожиданном: оно так, по наитию, интуитивно как-то. Никого ни к чему не обязывая, друг друга не обременяя. Значение имела лишь некоторая вероятность того, что кто-то может слышать их мысли, но она ведь до того мала, что оба хоть и испытывали некоторую смутную тревогу, но сумели не придать ей значения. Хотя сейчас, наверное, на это следовало бы обратить внимание... То, что Крот сделал, и то, что Дэн пару минут назад проклинал всеми правдами и неправдами, сейчас принесло свои плоды: стало легче дышать. Без мысли о том, что нужно забыться. – Спасибо, Крот. – Орлов приподнимается на локтях, следом садясь на земле. – Не знаю, нахуя ты это сделал, но спасибо. Ангел-хранитель, блять. – ухмыляется, тушуясь от своего слащавого, но все же довольно точного сравнения. – Говно вопрос. – Крот отводит взгляд себе на ноги, выпрямляясь следом за другом. – Я ес че всегда плечо подставить готов, все дела. Ну знаешь, как оно всегда делается. По-правильному. Они оба отбивают друг другу ухмылками, только скулы Дэна все еще неприятно саднят. – Пошли. – Крот подскакивает первый, протягивая уже известным жестом руку другу. – Ты пешком шел что ли? – Дэн устало выдыхает и встает вслед за Кротом с его помощью. – Я на дауна похож? Я еле нашел тебя в этой глуши! – попытка возмущения, хотя верится слабовато – тон ясно, что насмешливый. – Можем приходить сюда иногда, раз тебе понравилось. – с вялой улыбкой на лице саркастично добавляет Дэн. – Обязательно. – в той же манере бросает Крот. – А это все-таки мне. – Он поднимает с земли купюру, наступив на нее случайно, выпавшую из рук Орлова из-за внезапности всей ситуации. – Я и так живу на последние копейки, совесть имей. – Дэн оборачивается на друга, радостно шуршащего бумажкой в пальцах. – Ты бы ваще забыл про них, если б не я. – Я бы вспомнил и завтра вернулся бы. – В таком случае, – Крот вдруг кидает деньги обратно на траву, сопровождая этот жест глухим щелчком. Оборачивается на слегка оторопевшего Дениса со своим привычным ехидством в глазах. – Чтобы завтра вернуться. Только вместе, лады? Мне друзья-крысы не нужны. – Да херня вопрос. Они вместе долго, очень долго шагают до машины Крота, оставленной на границе поля, Дэн же впопыхах отошел подальше вглубь. Крот каким-то образом в этой тьме нашел на траве два подорожника, обплевал их и шлепком зафиксировал на чужих насколько разодранных щеках. «Несколько» – это мягко сказано. Вернер их по головке точно не погладит. ; . Они разговаривают о чем-то, о чем – оба едва ли помнили. Главной ассоциацией, тем одеялом, каким можно накрыть весь этот бесконечный диалог: в Дэне вновь проснулся проблеск надежды. Какое-то подсознательное ощущение того, что в его жизни еще не все потеряно, и что он все еще не до того одинок, чтобы отчаяться со смертоносными последствиями. Крот оказался, получается, нужным человеком в нужное время и в нужном месте. Хоть и мразью, конечно, был той еще, но то его отличает от простых подхалимных сволочей, что он знает, что такое дружба. Что он умеет ей дорожить и тонко чувствует если не всех людей, то Дэна определенно точно лучше, чем он сам. А еще этой ночью Денис впервые за полгода искренне проржался. Со слова «ритуально».