Пятая, пломбир

— Так, эти картины, — Эрик написал четыре номера, — ко мне в мастерскую. Эти, — Курильщик внимательно осмотрел названия картин. “Интервалы между зубьями”, “Полководец опять в облаках”, “Мышки не успели” и “Пьяный псих” вызвали наибольший ажиотаж. Как только их не называли, какие прилагательные к ним не применяли! Они были и несуразные, и яркие, и неподробные, и откровенные, и… — Закончил, нет? Такси приехало уже. — Черный, да, сейчас, я только… Курильщик записывает последние картины на следующую выставку. Закрывает дневник. Оглядывается. — Все наши вещи я аккуратно сложил в чемоданы и отнес в багаж, — учтиво говорит Черный, помахивая кончиком галстука. — Да? Отлично, — Курильщик кладет ручку и дневник в место между бедром и стенкой коляски. Смотрит на Черного. Белая рубашка, бежевые брюки, красный галстук, жилет, пиджак, пальто, запонки и часы. Набор хорошего мальчика и истинного джентльмена. А украшается это все Черным. Курильщик потирает веки. — Галстук можешь уже ослабить. Я свое шмотье вон, — он показывает на себя: мятая полосатая рубашка, выцветший галстук и джинсы. Черный фыркает. — Безымянный я, — он указывает на себя, а конкретно на галстук, который тут же ослабляет. Душит, как бы не хотелось признавать. — И ты, звезда. — Не начинай, а, — Курильщик выкатывает из-за стола, поворачивается и катит к Черному так, чтобы тот мог схватится за ручки коляски. На эту выставку приходил тот поток людей, которые считают себя “критиками”, ими не являясь ни по складу ума, ни по бумажке. Таким не в приоритет направление работы, хотя это как раз то, что лежит в ее основе. То, что уже передает примерный посыл. В том, что люди не увидят в картинах точь-в-точь то, что видит Курильщик, он понял и принял. Но то, что их интересуют вещи куда более нематериальные и приземленные… Ну, например то, что угол не может быть таким большим или он “неправильный”. Или что тень чайки не может так изображается. Или что подкладку он не до конца покрыл. В общем, пришлось немного поругаться, тыкать пальцем и далее некоторых выгнать. Трудоемкая работа, но Эрик отважно справился сам, пока Черный мучился с идеями для чего-то там, что “не терпит отлагательств” и что “важно для них обоих”. Как итог, Черный… выглядит как Черный. Все еще. А Эрик от своего утреннего прикида взял только одежду, немного язвительности и страшно огромную щепотку обреченности. — Я не начинаю, я просто говорю, — Черный не думая выкатывает Эрика из залы на улицу, где им активнейшим образом сигналит смуглый дядька-таксист. — Э, извините! Сейчас! Курильщик, держись, пандус крутой. Они проезжают по пологому скату, при этом Черный слегка оттягивает коляску назад, чтобы она врезалась в кого-то. Эрик сильнее вжимается в кресло. Нет, а все-таки, как ни крути, а вот угол, под которым делали этот пандус, точно неправильный. Приступок, подступенок, приступочка, подступеночка, ступень, подступенок, ступенька, подступеночка, ступенечка, подступеночка порог, подступенок, порожек и подступеночка. Они спускаются вниз. Они вздыхают одновременно: — Вух. Черный доверительно кладет руку на плечо Курильщику, тот поднимает голову кверху, моргает, и тихонько говорит: — Да. Черный сильно толкает коляску вперед и отпускает. Та летит в сторону такси, грозясь шлепнуть Эрика, но тот успешно маневрирует и к двери прижимается боком. Курильщик ловит Черного взглядом. Тот показывает ему четыре – то бишь четыре минуты – и сваливает. Дядька-таксист выходит с важным видом. — Я Эин, — грассирует он, очевидно подразумевая, что он “Эрин”, — приятно познакомиться. Ваш… — он оступается. Курильщик устало говорит “менеджер”. Он мог сказать “спутник” или “вторая половинка”, а может еще что похуже: он давно перерос свое, м, не стеснение, а скорее мысль, что он такой особенный и невероятно порочный, потому что у него пестики с тычинками не дружат. Черного же, как бы он не стремился косить под Наружного, а иногда и конкретно так под Наружность прогибаться (а такое было, Эрик просто умалчивает), и вовсе сбило толку, что их отношения не принимаются обществом или что обществу не все равно, какие они. И, конечно, гомофобных сообществ Курильщик с ним старается избегать, но, как правило, это не единственная причина не приходить туда. В общем, при желании Курильщик мог вывалить всю свою подноготную, подтвердить теорию среди ожесточенных фанатов и критиков, что: “он фрукт, закатившийся в своего менеджера". Именно так высказался журналист на предпоследней странице про разоблачение Эрика Циммермана. На последней странице были номера закрытых мальчишеских баров. Но Курильщику не хотелось лишних вопросов. Закон позволял – и ладно. — Меня попросили оказать вам некоторые услуги, позволите? — Да. — Прекрасно. Музыка? Сидение к… — Музыку включите, желательно спокойную. Сидение… Переднее. — Изысканный вкус! И вот, Курильщик со своим изысканным вкусом сидел в машине, пытаясь предугадать, что случится с их отношениями на этот раз. Черный боялся. Неизвестно чего, но боялся. И каждый раз этот страх бил точно по их отношениям. Черный шарахался от любого намека на что-то, чего боялся. Слово не так – и он уже пытается переводить тему, хотя точно знает, как по-идиотски это выглядит, как Эрик смотрит на это. На него. Черному даже не нужно этого делать, он это знает: Курильщик к многим выкрутасам своего окружения привык, закрыв на это глаза. Но нет же, все равно объясняется перед ним, будто под вечер не зайдет в одну с ним квартиру. — Уселись? — “говоря о дьяволе” хотелось бы сказать, — Прости, задержали на полчаса, — но да, слишком времени прошло. Черный шуршит пакетами. — Едэм? Ответ синхронный: — Да! Машина брюзжит, таксист говорит что-то не очень приличное и вот, они трогаются. Курильщик не задает вопрос, даже не достает блокнота и не оборачивается на Черного, смотрит на него через зеркало. “Зеркала – враги народа” – прекрасное название для ненаписанной картины. Эрик кивает сам себе и запоминает. Разглаживает складку на брюках. За окном мелькают башни-многоэтажки, размываясь. С каждым проезжанным километром они все ниже и ниже, ниже и ниже. Поворот. Кажется, это Пятая Авеню. Деревья, рассаженные по обеим сторонам, едва ли конкурируют с огромными зданиями. Курильщик, впрочем, их за это не ругает. Они замедляются. Снова пово… — Приехали. — Спасибо. Сейчас вещи соберем и вы, — Черный вылезает из машины, открывает багажник, — можете ехать. Когда Курильщик перелез в коляску, а такси уехало, он не дал себе покатить. — Куда мы? Это Пятая Авеню! Здесь… — Никого не убили, не зарезали, не изнасиловали, не ограбили, не побили и не добили. Я все проверил. Район не настолько плохой, как о нем думают. Просто много… Просто этот район известен людьми с ориентацией. Курильщик умолк. — Ты меня поэтому… — Нет! Курильщик откатил назад, Черный выставил руки вперед. Продолжил тихо, осторожно. — Я имею в виду. Ах, в этом районе продают пломбир, который я ел в детстве. — Пломбир? — Это было до, — он ведет рукой, очерчивая круг. Курильщик медленно кивает. — В общем, хотелось бы, чтобы ты попробовал. Со мной. Курильщик недоверчиво осмотрел Черного, а потом, подтащив один из чемоданов к себе на колени, сложил руки на груди. — Хорошо. Черный выдохнул с характерным свистом. Курильщик повернул голову в бок. Стоматология. — Черный. — Нет. — Черный. — Пожалуйста, — умолял Черный. — Я шучу. Черный на это заявление удивился: не было похоже, что он шутит. — Черный, мы едем есть мороженое, а после стоматологии ты есть не то что не будешь, потому что врач запретил, а потому что сам не захочешь. Я тебе говорю, эти врачи! Впрочем, ему ли понимать в юморе? Он приехал сюда за… — Кусок клубничного и шоколадного, пожалуйста. Да, с собой. Вес? Ну, — он оборачивается на него, тот машет рукой. — Сколько хватит оставшихся денег, — Курильщик протягивает купюру. Купюру забирают, вместо нее – два брикета. — С собой, говоришь? — Ну понравилось мне, да. Или ты теперь будешь бороться с моей новой зависимостью? — Курильщик, ну я это делаю не просто так. Я говорю: миру еще нужны гении. А какой гений может прожить дольше, если не тот, кто не курит? — Черный…