Букет из двух цветков

      Иногда мне кажется, что Нину я придумал, чтобы не чувствовать себя совсем одиноким. Уж очень похожи были у нас вкусы и взгляды на многие вещи, которые я считал важными. Тогда я открываю фотоальбом и разглядываю старые снимки. Их не так много — Нина не очень любила фотографироваться — но всё же они есть. И с них до сих пор смотрит на меня та странная девушка, с которой прошла моя юность. Смотрит без тени улыбки. Кадров, где Нина улыбается, не больше, чем подобных кадров с её любимыми Лавкрафтом и Яном Кёртисом. Даже на более ранних, детских чёрно-белых фотографиях, в том числе на школьной, где она одна из всех одноклассниц без причёски и бантов, а с вызывающе распущенными волосами, Нина такая же серьёзная и мрачная, какой я всегда её знал.       Когда я поступил в институт и начал ходить на лекции, из всей нашей группы именно Нина сразу же привлекла к себе моё внимание. Внешне она была настоящим воплощением столь близкой мне меланхолии — тёмные прямые волосы до плеч, округлый маленький носик, вечно не то заспанные, не то заплаканные глаза, молчаливая и неулыбчивая, и всегда в чёрном. Такой траурный вид делал Нину похожей на гота, только без атрибутов стиля — косметикой она не пользовалась, серёжек и вообще каких-либо украшений не носила, одевалась тоже просто — джинсы, водолазка, кроссовки.       По характеру Нина казалась такой же одиночкой, как и я сам — тихая и замкнутая, углублённая в себя. Но если я был просто стеснителен сам по себе, то Нина не была зажатой «серой мышкой». Хотя она при общении была спокойной, мягкой и сдержанной и одевалась неброско, в ней чувствовалась какая-то внутренняя свобода, а сдержанность была не от желания привлекать поменьше внимания, а черта характера, всё то же тютчевское Silentium. При необходимости Нина могла уверенно выйти к доске и перед всей группой решить задание или рассказать что-то по программе. В первую сессию на первом экзамене именно она без особых колебаний первой пошла отвечать. На уроках физкультуры выяснилось, что Нина неплохо играет в волейбол, но войти в сборную команду первокурсников факультета наотрез отказалась.       При встрече Нина часто здоровалась первой. Когда к ней обращались, она была вежливой и доброжелательной и всегда была готова помочь — дать чистый лист, ручку или маркер, подсказать на контрольных. Но сама она никогда ничего ни у кого не просила и ни с кем, даже с другими девчонками, не заговаривала. И хотя в её поведении не было никакого пренебрежения к окружающим, многие её недолюбливали за необщительность и отзывались о ней за глаза иронично.       Впрочем, вспоминали Нину редко. В институте она бывала не каждый день, порой опаздывала или уходила раньше. Обычно она садилась за первую парту и старательно всё записывала, а на перерывах между занятиями, когда почти все выходили из аудитории, оставалась на месте и задумчиво смотрела в окно или, откинувшись на спинку стула, медленно выводила в тетради какие-то рисунки или узоры. В такие минуты она казалась мрачной и равнодушной ко всему вокруг. Однако училась она хорошо и сдала первую сессию только на пятёрки. Я тогда удивился, ведь Нина совсем не была похожа на отличницу, как я их себе представлял, и моё любопытство только возросло. Я хотел узнать, почему она всегда в чёрном, что она любит из литературы и музыки, почему у неё старинное имя, которое было популярно в поколении наших родителей и бабушек, а среди ровесниц я встретил впервые. Но заговорить с Ниной прямо о чём-то, кроме учёбы, я не решался, и она продолжала оставаться для меня личностью странной и загадочной.       Однажды я всё же пообщался с Ниной не на тему учёбы. Вышло нелепо, словно в глупой американской молодёжной комедии.       Накануне 8 марта мы купили подарки нашим девушкам и стали решать, кто кого будет персонально поздравлять. Цветы и открытки быстро разошлись по рукам, и вскоре на столе остался только один комплект. Староста посмотрел по сторонам и неожиданно обратился ко мне:       — Хочешь Нинку поздравить?       Предложение застало меня врасплох. С девушками я тогда общался ещё довольно скованно. Наверное, вид у меня был озадаченный, потому что староста усмехнулся и махнул рукой.       — Ладно, я сам.       И тут меня словно что-то подтолкнуло изнутри.       — Да нет, я поздравлю, — решительно ответил я и забрал последний подарок.       Вскоре явились девушки, и началась церемония. Староста произнёс обычную в таких случаях речь, мы поаплодировали и начали вручать подарки.       Нина выглядела как обычно, безразлично-отстранённой, словно для неё не было в жизни никаких праздников. Проще всего было сказать дежурные слова и отдать подарок. Но Нина была слишком необычной, и поздравить её захотелось тоже как-нибудь вычурно. Я подошёл к ней, протянул тюльпан и открытку, кашлянул, собираясь с мыслями, и вдруг неожиданно для себя выпалил:       — С праздником, царевна Несмеяна!       Рядом кто-то фыркнул. Я замер, ожидая, что Нина рассердится или обидится. Но она посмотрела на меня с интересом, усмехнулась, взяла подарок и ответила:       — Спасибо, добрый молодец.       Я отошёл, терзаемый сомнениями. Мне казалось, будто Нина посчитала, что я посмеялся над ней, но не стала при всех устраивать скандал, и решил чуть позже всё выяснить.       На лекциях Нина не расставалась с тюльпаном и то и дело запускала в него свой носик. Я видел, что она рада подарку и вряд ли обиделась, но на душе у меня по-прежнему было неспокойно. Когда на перерыве Нина стала собирать сумку, намереваясь уходить, я подошёл к ней и сказал:       — Извини, что я так глупо тебя поздравил. Я не хотел тебя обижать.       — Ты меня не обидел, — ответила Нина с некоторым удивлением. — Наоборот, очень классно получилось.       — Правда?       — Конечно. Ты ведь рассмешил царевну, значит, всё в порядке.       Я невольно улыбнулся и уже бодрее добавил:       — Тогда хорошо. В общем… ещё раз с праздником!       — Спасибо, — ответила Нина уже серьёзно и вышла из аудитории.       После праздников всё продолжалось по-старому, словно ничего не произошло. Нина не выказывала ко мне ни неприязни, ни интереса, а сам я уважал как своё, так и чужое стремление к уединению и не навязывался.       Наша группа готовилась сдавать последний экзамен летней сессии. Мы собрались возле аудитории, читали лекции и обсуждали их друг с другом. Я волновался и, чтобы успокоиться, стал смотреть в окно. Корпус нашего института находился за городом, и за окном был виден перелесок, отделявший здание корпуса от трамвайной остановки. В стекло сыпал мелкий дождь, и метёлки пирамидальных тополей во дворе качались на ветру, словно подметали пасмурное небо.       Я напевал крутившуюся в голове песню: «I'm only happy when it rains…» и в такт барабанил пальцами по подоконнику. Все вокруг были заняты, и никто не обратил внимания на моё музицирование. Только Нина, не отрываясь от тетрадки, слегка наклонила голову в мою сторону, словно прислушивалась, но потом отвернулась и даже не взглянула на меня.       Вопрос на экзамене попался трудный, и я готовился довольно долго. У Нины, похоже, дело было не лучше. Она пропустила вперёд больше половины группы и пошла сдавать прямо передо мной, когда я уже поднялся было с места, намереваясь идти отвечать. Затем Нина уселась за одну из освободившихся парт и, пока я отвечал, листала лекции. Когда же я, наконец, разделался с билетами, она собрала вещи и тихо выскользнула в коридор.       Когда я вышел на улицу, дождь по-прежнему продолжался, и на улице было довольно прохладно. Настроение от благополучного завершения сессии было приподнятое, и я бодро зашагал под зонтом по тропинке в сторону трамвайной конечной.       Вскоре я заметил впереди на тропинке Нину. Она шла медленно, словно прогуливаясь, обняв себя за плечи. Хотя дождь был несильный, её волосы уже намокли и висели сосульками, но Нина словно не обращала на это внимания и брела, погружённая в какие-то свои думы. Сейчас она выглядела особенно меланхоличной, и я даже невольно залюбовался, но потом опомнился и решил, что эстетствовать не время. Я прибавил шагу, догнал Нину и накрыл её сверху зонтом. Нина молча посмотрела на меня и отвернулась, продолжая идти столь же неторопливо.       — Может, лучше под зонтом пойдём? — неуверенно начал я. — А то ты вся промокла.       — I'm only happy when it rains, — произнесла Нина, глядя по-прежнему куда-то вперёд.       Меньше всего на свете я ожидал услышать такой ответ. Я сразу вспомнил, как странно Нина себя вела, когда я напевал эту песню, и воскликнул:       — Ты знаешь Garbage?       Нина спокойно достала из-под прядей слипшихся волос наушник и подала мне. И я уже совсем не удивился, услышав там как раз эту песню.       Некоторое время мы шли рядом под зонтом и слушали музыку, которая так неожиданно нас связала. Я и подумать не мог, что кто-то из моих однокурсников, причём девушка, слушает современный альтернативный рок, и что она заговорит не об учёбе, а о музыке. Хотя говорить об экзамене было незачем — Нина ведь знала, что я его сдал. Неспроста она задержалась в аудитории и читала лекции, а потом гуляла под дождём в лесу. Конечно, она хотела пообщаться и ждала, когда мы сможем поговорить наедине.       Когда песня закончилась, я отдал наушник и сказал:       — Здорово!       Нина свернула наушники и убрала в карман куртки. Я решил на всякий случай притвориться, что ничего не понял, и произнёс:       — Извини, я тебе, наверное, помешал.       — Нет, — ответила Нина. — Послушать музыку я могу и дома, а поговорить о ней там не смогу, там её никто не знает.       — А что ты ещё слушаешь?       — Аланис Мориссетт, REM, Hole.       — Да, мне тоже они нравятся! Вообще люблю всё это направление — гранж и пост-гранж.       — Я тоже. Хотя я разную музыку слушаю, но эта самая любимая.       — А Nirvanа нравится?       — Немного. Курт Кобейн был хороший человек, но его творчество меня слишком угнетает. Joy Division могу слушать, а его — нет, разве только в акустике.       Я тогда ещё ничего не знал о Joy Division и не понял, почему Нина их упомянула. Но я постеснялся обнаружить своё невежество и поспешил продолжить говорить о Курте Кобейне.       — Я читал с ним интервью. Он был скромным, необщительным и уважал девушек.       Нина промолчала, но я почувствовал, что мой ответ ей понравился.       — А как ты узнала о такой музыке? Мои друзья слушают из рока или наши группы вроде «Кино», или металл.       — Мой двоюродный брат мне раньше много всего записывал — Цоя, Cure, Siouxsie & the Banshees. Они мне нравились, но средне, хотелось чего-то более тяжёлого и печального. Потом появились музыкальные радио, по телевизору стали показывать клипы, и там я понемногу нашла именно то, что нравится. Но брат такое не слушает, приходится кассеты покупать. Жаль, что видика у меня нет, а то я бы клипы записывала.       — Вот и я сначала слушал электронно-дискотечное, а потом захотел чего-то более глубокого и пришёл к музыке, которая близка мне по настроению и состоянию души.       Я подумал, что выражаюсь очень пафосно, однако Нина понимающе кивнула.       — Я не люблю танцевать, ходить на дискотеки и вообще туда, где много народу. Мне нравится там, где тихо и никого нет.       Дождь понемногу перестал, и впереди над самым горизонтом появилась светлая полоса. Подул свежий ветер. Мы шли по широкой песчаной прогалине, по сторонам которой таинственно темнели умытые дождём заросли с густо-зелёной молодой листвой. Впереди показался отдыхавший на кольце красный трамвай, забравшийся из города сюда, в лес, чтобы увезти нас к цивилизации.       На остановке было не так много народу, в основном такие же студенты, как и мы, но Нина отошла от них подальше и укрылась под раскидистой берёзой. Я последовал за ней, по пути нечаянно задел ветку, и с листьев на нас посыпались капли воды.       — Когда дождь на улице перестаёт, он продолжается под деревьями, — сказала Нина, убирая с лица и приглаживая блестящие мокрые волосы.       И тут я подумал, что сейчас самое время прочитать отрывок из одного из моих стихотворений. Я ещё никогда и никому не говорил, что пробую писать стихи, и тем более никому их не читал, но всё происходившее меня настолько вдохновило, что я смело продекламировал:

Через чёрные деревья

Мокрый свет от фонарей

Словно в детстве на перроне

В ожиданьи дальних стран

На него смотри и помни

Тех, кто очень любит дождь.

      Нина внимательно выслушала и спросила:       — Ты сочинил?       — Да.       — Прямо сейчас?       — Нет, просто вспомнилось вдруг.       — Хороший стих. Сразу представляются картинка и настроение.       Комплимент меня очень воодушевил, и я ответил:       — Спасибо! А ты вообще любишь стихи?       — Люблю. Я хочу английским как следует заняться, чтобы получше понимать тексты песен. У меня есть книжка «The Doors» со стихами Моррисона, но такие книги с текстами можно найти только об известных группах, а что другие поют, приходится на слух воспринимать.       — У тебя есть книжка про «Doors»?       — Да. Хочешь, дам почитать.       — Да, конечно! Но…       Я вспомнил, что учёба закончилась, и осёкся.       — Что?       — Мы ведь теперь только осенью увидимся.       — Я ещё на днях заеду в институт сдать книги в библиотеку. Так что можем встретиться там. Я тогда заодно и «Doors» возьму.       — А когда ты поедешь?       — Пока не знаю точно. У вас телефон есть?       — Да.       Нина достала из сумки блокнот, на обложке которого чёрной шариковой ручкой было выведено готическим шрифтом «Пора домой», и записала туда мой номер, который я ей продиктовал.       — Я тебе позвоню сегодня вечером или завтра и точно скажу. Ты не будешь занят?       — Нет, ведь каникулы наступили. Теперь отдыхаем.       — Кто как, — усмехнулась Нина.       — Ну совсем бездельничать я не буду. Я собираюсь за лето хотя бы немного научиться на гитаре играть. Аккорды мне уже один друг показал. Ещё придётся заниматься сельским хозяйством — бороться с врагами огорода, то есть с колорадскими жуками, поливать огурцы и кабачки, полоть сорняки. Но это не каждый день.       — Знакомая картина. У тебя дача есть?       — Нет, у нас просто участок в поле. А у тебя?       — У тёти частный дом, я ей летом помогаю иногда на огороде.       — Ты с тётей живёшь? — спросил я как можно осторожнее.       — С отцом, — коротко ответила Нина.       Казалось, что она хочет побольше рассказать о себе, но привычка быть скрытной заставляет её постоянно себя одёргивать и следить, как бы не сболтнуть лишнего.       — Я с дедом и бабушкой, — сказал я.       Нина молчала, и я уже начал себя укорять, что нечаянно затронул больную для неё тему. Но тут она спросила тихо и тоже аккуратно:       — А родителей у тебя совсем нет?       — Можно и так сказать, — уклончиво ответил я.       За свою недолгую жизнь я уже устал объяснять всем знакомым ровесникам свою семейную ситуацию. Многие из них начинали выспрашивать, как так и почему, чего я терпеть не мог. Но Нина вела себя гораздо деликатнее и не стала развивать тему, которая к тому же, видимо, для неё была столь же близкой и болезненной. Она словно забыла обо мне и задумчиво смотрела вдаль, на светлую полосу над горизонтом. Сейчас она казалась какой-то очень взрослой, и мне даже стало немного не по себе.       Наконец трамвай проснулся и подъехал к остановке. Мы зашли в салон и устроились на красных гладких пластмассовых сиденьях. Нина поёрзала на месте и довольно сказала:       — Я люблю такие сиденья, по ним скользить удобно, как по горке во дворе.       Трамвай отправился в путь. Сначала он продирался сквозь кусты, которые царапали стёкла, а потом выехал на широкую просеку и свободно поехал через сосновый бор с густым подлеском, в котором иногда попадались группы из нескольких берёз. Это была единственная в городе трамвайная линия, пролегавшая через лес, и мне очень нравилось ездить по ней.       Нина тоже любовалась пейзажем за окном. Но когда трамвай проехал загородную областную больницу, а впереди в просветах между деревьями показались жилые высотки, приняла обычный грустно-равнодушный вид, встала с места и сказала:       — Мне пора.       — Пора домой, — отозвался я с намёком на блокнот с моим номером. Но если Нина и поняла, то не подала виду — это она вполне умела, как я уже убедился.       Мы ещё раз вспомнили о созвоне и встрече и распрощались. Я проводил Нину взглядом. Вот она протиснулась через толпу пассажиров, а вот она уже на улице. Увидев меня в окне, она довольно ухмыльнулась и подняла растопыренную пятерню, словно индеец Никто, прощавшийся с героем Джонни Деппа. Я еле успел ей махнуть, как трамвай тронулся с места и помчался дальше.       Слева от меня на сиденье взгромоздился какой-то не очень трезвый мужик. Салон был битком и гудел как осиное гнездо, и я порадовался за Нину, что ей не приходится, как мне, ездить через весь город в такой толчее. Я отвернулся и уставился в окно. Теперь там был город — новые девятиэтажные кварталы. Я думал о том, что где-то там, в обычном доме и обычной квартире живёт необычная девушка со столь близкими и понятными мне увлечениями и мыслями, и на душе у меня было тепло.       Пасмурное небо в тучах, свежий бодрящий воздух, мокрый после дождя песок, шум листьев на ветру навсегда остались в моей памяти связаны с началом моих странных отношений с Ниной. И до сих пор в такую погоду я невольно вспоминаю, как мы шли в тот день по лесу навстречу нашему недолгому, но яркому совместному будущему.