Случай

Шахты. Маленький городок в Ростовской области, доселе совсем не привлекавший к себе никакого общественного внимания. Настоящая провинция. Гнетущая ночная темнота после восьми даже летом, поникшие людские лица, скрюченные буквой «Зед» спины, разбитые фонари на улицах, да знамёна советские всюду. Романтика двадцатого века. Улицы постепенно погрузились во мрак. Олег ненадолго успокоился у парадного входа в отель. Он облокотился спиной о колонну. На ней облупилась краска, и маленькие пластинки побелки остались на кожаной куртке следователя.  Олег курил. От нервов. От того, что весь его двухгодовалый труд пошёл псу под хвост. Не псу, психологу.  Шахтам выписали мозгоправа. Разведённого мужика средних лет, Вячеслава, с бородкой, в очках, тощего, как палку. Олег не догонял, какого чёрта ему в помощники записали самую паршивую городскую овцу. Он был призван утвердить портрет пойманного маньяка, покопаться в голове, найти неточности в абсолютно точном деле. У Олега не было сомнений, что он поймал хладнокровного убийцу.  У Вячеслава были.  Что же, никто Вячеслава за язык не тянул.  Олег откинул от себя сигарету щелчком указательного и большого пальцев. Сегодня он был как никогда готов отстаивать своё видение службы в милиции.  Обмениваться любезностями с дамой на входе не пришлось, комендант давно знала о предстоящем промысле, потому безмолвно пустила его, сунув в руки ключи от дополнительного одноместного номера.  Стук в дверь прерывает копошение в комнате. Незнакомый мужчина, сосед Вячеслава, басит «открыто!» откуда-то из глубины помещения. Олег не рассыпается в любезностях, не представляется собравшимся двум джентльменам. Всё происходит коротко: ключи оказываются в руке соседа, сосед оказывается за теперь закрытой дверью. Милицейская корочка даже не мелькает в руках.  — Привет, — Олег отходит от двери, протягивает руку мозгоправу. Мозгоправ —жмёт. Совсем уж вымученно, так, как заведено, сурово выверенным движением, — Пообщаться мне захотелось.  Мужчина поднимает свёрток, принесённый с собой. Бутылки звонко стучат друг о друга от тряски в чёрном полиэтилене. Прежде, чем свёрток остаётся поставленным на стол у дивана. На диван же забирается Олег, — На мировую выйти.  — Мы же не ссорились, — Вячеслав, всё ещё поднятый с нагретого места и стоящий у столика, говорил в манере профессорской. Его сугубо деловой тон резал уши, Олег надеялся, что разрешить ситуацию удастся без особых усилий, — Да и я не пью.  — Совсем?, — Олег поднимает из вазочки со стола небольшой лимон, проворачивает его в руках и осторожно подбрасывает, — А под лимончик?  — Ладно, чисто символически, — Сдаётся-таки врагу наш гордый варяг. Врагу остаётся лукаво подмигнуть, чтобы забрать у психолога стаканы и начать разливать армянские три звезды.  Рюмка за рюмкой, минута за минутой, да разговор завязывается. Сначала говорят о мирском, о погоде, о ситуации, ничего рабочего. Олег ещё трезв, Олег ещё может себя контролировать и не пытаться отгрызть Славе голову.  — Не-е-ет, Слава, ты сам подумай, — Олег мажет рукой со стаканом по воздуху, плавно проводя им какую-то свою воображаемую линию, — Она виноватая, она же ушла! Вот у тебя, Слава, ты ушёл или жена ушла?  — Да мы оба.. Ушли, — Слава подтягивает к себе миску с остатками фруктов, закидывает в рот орех.  Следователь подпирает голову кулаком, облокачиваясь о собственное колено, — Скрытный ты, Слава. Дружить со мной не хочешь.  Возможность получить ответ прерывается трелью телефонного звонка. Она рассекает воздух, и Олег от неё отшатывается, как от прокажённого.  Слава больше не смотрит на него, отодвигается от стола, чтобы поднять трубку с дисковой тупицы. Его, наверное, снова не соединили с семьёй. Он чутка взгрустнул и попросил, чтобы перезвонили потом.  Слава закончил разговор, а потом сел обратно. Устроился в своём кресле, в котором был похож на медведя на велосипеде, подтянулся к стакану и выпил снова.  — А ведь ты, Слава, обидел меня, — Олег оторвал лицо от кулака, выпрямился, чтобы подсознательно казаться как-то больше и лучше, — Думаешь, я злой следователь, который человека невиновного загубить хотел?  Слава ничего не говорит. Он делает такое лицо, что лучше бы Олег не говорил ничего вовсе. Хмурит брови, поджимает губы в каком-то своём отвращении. Склизком, липком отвращении к верному государственному псу.  — Ты про меня ничего не знаешь. Олег больше не говорит с ним, исповедуется в темноту. Ему хочется рассказать всё. Алкоголь уже достаточно развязал язык, чтобы психологу стало известно и про семью, и про сестру, и про горе, его постигшее, — У меня сестра одна. Все погибли, кроме неё. Она мне как мать была родная, да и сейчас, что уж скрывать.  Слава ничего не говорил. Он мотнул головой, придвинулся ближе, внимая к откровениям. — Она неживая теперь. Ходит, работает, дома сидит, фотографию дочери перебирает, — Голос серьёзного следователя дрогнул. «Про Анечку» всегда вызывало у него какой-то необъяснимый ком в горле, что аж под ложечкой сосало, — Племянница моя, Анечка. Её, знаешь, три года назад с отрезанной головой, с вырезанными.. — Перестань, — Слава его перебил, рефлекторно прикрывая свои глаза широкой ладонью, — Олег, не надо. Без подробностей.  — Надо, — Он вспылил, — Надо, Слава, надо. Чтоб ты знал, чтобы все знали.  Олег сорвался. Нет, Олег рванул со своего места, хватая Славу за ворот хлопковой рубахи. Она, белая и в мелкую синюю полоску, затрещала от силы, с которой сжимались на ней пальцы.  — Потому что маньяков я этих.. Ненавижу, — Олег выплюнул окончание фразы в лицо Славы. Он был в сантиметре от его лица. Слишком спокойного даже сейчас, когда над ним нависла если не опасность, так точно угроза.  — Рубашку отпусти, — Процедил психолог. Он блеснул грозой в отливе своих глаз, даже не предпринимая попытки подскочить с кресла и сойтись в драке.  Олег врезается в его губы почти болезненно. Ожидал от этого вечера всего. Подставы, разбирательств, отъезда Славы в его родной город, из которого его успешно выписали. Но точно не того, чтобы психолог, которого он знает пару, дай Бог, дней, ответит.  Слава берёт его руки в свои ладони. Сжимает запястья, стараясь то ли отвадить от себя, то ли прижать ещё сильнее.  Именно за рубашку Олег тянет Славу с кресла. Неудобного, маленького, с того, на чём они вдвоем ясно дело не поместятся. Тащит на диван. Незастеленный, но хотя бы удобный.  — Ты зачем?.., — Слава, уложенный на диван и придавленный весом Олега, целующего его щёки, вдруг заканючил.  Олег, не желавший прерываться, сползал по чужой шее ниже, едва забираясь губами под воротник, коротко вставлял между поцелуями «хочу». Повторял как в бреду, как путник в пустыне перед оазисом, как пьяница перед спасительным опохмелом с утра.  Слава сам приспустил джинсы. Он согнулся почти напополам, упираясь задом в Олегов пупок. Олег обхватил его за бёдра, дёрнул на себя штанины, чтобы окончательно избавить Славку от штанов.  Затем следователь в своём индивидуальном оперативном стиле стянул с себя уже свою рубашку. На ней было достаточно расстегнуть пару верхних пуговиц, чтобы вытянуть её с тела через воротник. Чтобы остаться обнажённым в каком-то смысле. Чтобы быть в компроментирующей позиции вместе с заносчивым психологом из города, который теперь точно не станет его другом.  Это не был акт любви, принятия или симпатии. Всё это было простым желанием. Ядрёным таким, похотливым желанием обладать чем-то, что тебе недоступно.  Поэтому всё было так быстро.  Олег расстегнул ремень, не выдёргивая его из шлёвок. Выдернул пуговицу практически с корнем, вжикнул молнией, ничего больше, что требовал бы полноценный акт соития.  — Тише, Слава, — Олег шепчет ему на грани слышимости, вжимаясь лбом в чужую грудь. Светлая рубашка впитывает каплю пота, сорвавшуюся с короткого ежика волос. Слава не говорит. Слава выше этого. Он анализирует, молчит, не ластится к рукам, как жена и любовница. Кусает губы, абсолютно раскрытый и готовый на сегодня сдаться. Хер залазит плотно. Без смазки, с плевком, с последующими фрикциями. Олегу надо, жизненно необходимо, чтобы Славик отмер, сделал бы хоть что-то, кроме безмолвного наблюдения.  И Славик делает. Он морщится, дышит резко, и Олег с огромным удовольствием продолжает выбивать из его лёгких кислород.  По щеке психолога скатывается редкая скупая слеза, и Олег сцеловывает её, размашисто лижет по скуле. Царапает язык колючей щетиной.  Утром они снова станут чужими. Утром Олег снова попытается сделать всё, чтобы Слава уехал из Шахт навсегда. Чтобы Слава не мешал весить на людей обвинения.