Deus non est hic, sed ego sum

04.03.21. Данила не спит уже несколько дней, может неделю, он не помнит, не вопринимает: секунды смешались с минутами, сон и бодрствование — все одно, предобморочное состояние, осложненное эпигастральным синдромом , и навязчивыми обсессиями. В одном наушнике, прикрытом подушкой, набатом каждодневно бьют по барабанной перепонке басы нескладной музыки неизвестного исполнителя, — Кашин не слушает, лишь пытается отвлечься, вынудить мозг обрабатывать звуки, а не перерабатывать себя самого, — голова ноет, перед глазами темные круги. Руслан расслабленно сопит в подушку рядом на половине кровати, повернувшись к стене, лишь иногда его рука дергается, отпихивая от себя одеяло, краем касающееся пола. Кашин оборачивается, сглатывает. 5 лет знакомства. 4 года с их первой ночи вместе. Кажется, изменилось слишком многое, чтобы можно было просто избирательно оценивать произошедшее и жить как раньше. Данила думал, правда думал, много ночей: и после рыданий, в объятиях Ильи, — рассказал ему об угрожающих тенденциях Руслана, — и после пробуждений с синяками на руках, неопознанного происхождения, и после окончаний съемок клипов, выходил в смешанных чувствах негодования и непонимания очередных оскорблений и сомнительных сцен, придуманных Тушенцовым, якобы для развития и эстетизации образа: двое друзей против целого мира. Коряков, кстати, поверил: будучи лучшим другом Руслана, Илья замечал, что тот, последнее время, увеличивает дозы, принимает таблетки чаще: входит в терапию не только Карбамазепином , но более тяжелым препаратом Топимаратом ., значит состояние ухудшается. Да и без заглядывания в медицинский учебник известно, что данные препараты неврологического и психиатрического спектра в первые недели приема вызывают неконтролируемые приступы медикаментозной дисфории. Да и причин сомневаться в словах Данилы у Ильи не находилось: в самом деле, странные образы Тушенцов выбирал для своих видео, и Кашин постоянно ходил побитый, загнанный, бледный, будто воздухом не дышал совсем. И как было не предположить, что Руслан удерживает своего партнера в квартире? От ревности ли, от необоснованной злости — Коряков не мог знать, но, как представитель закона, находиться в стороне просто не мог. Чувствовал себя обязанным помочь, даже если придется пойти против своего лучшего друга. Илья однажды попытался проверить собственные предположения, пришел к Руслану домой, хотел поговорить. Тушенцов, увидев Корякова, сорвался, заявил, что «личную жизнь обсуждать не собирается, это не дело Ильи», и закрыл перед ним входную дверь. На следующий день Руслан в мессенджере извинялся, искренне, говорил, что не хотел обидеть, поступил глупо и импульсивно, ведь очень устал после одиннадцати часов записи трека, Коряков отправил в ответ улыбающийся смайлик, сделав вид, что поверил, но, даже при сильном старании, не внимать жалобам Кашина после такого не получалось совершенно. Последней каплей стало голосовое, отправленное Данилой в одну из ночей. На фоне слышались какие-то неразборчивые всхлипы, кажется Кашин, давясь слезами, просил новоиспеченного друга вытащить его из этой квартиры, а Руслан на заднем плане громко ругался. Коряков от усталости не вслушивался, потому не понял, что Тушенцов выяснял отношения со своим звукорежиссером, в последний момент перед выпуском трека испортившим пленку, и окончательно решил, что дальше так продолжаться не может: какой же он полицейский, если его друг живет в постоянном страхе и без вины получает побои? Кашин тяжело вздыхает, сдавливая пальцами собственный лоб: горячий. Всю ночь он набирал сообщения Илье, затем стирал, затем снова набирал: было стыдно писать в такое время, казаться навязчивым, но тело, в моменте, не слушалось. Страшные, нескладные, зато правдивые.

01:21 ночи

Данька:

«Илья, я так не могу. Я не понимаю, что происходит. Я не могу спать. Помоги мне. Пожалуйста.»

02:37 ночи

Данька:

«Забери меня, слышишь? Сделай что-нибудь. Я не выдерживаю. Мне нужна помощь. Объясни, что со мной.»

03:01 ночи

Данька:

«Две недели. Две недели. Я сам не свой. Я умираю. Точно, я умираю. Меня никто не понимает, не слышит. Даже Руслан. Именно Руслан.»

03:45 ночи

Данька:

«…..»

«Еще один день в таком состоянии, и я точно наложу на себя руки. У Руслана таблетки на столе лежат. Хочу их выпить. Много. Чтобы отпустило. Чтобы это кончилось.»

03:56 ночи

Данька:

«Помоги мне! Помоги!»

Кашин несколько минут болезненно стонет, уткнувшись в подушку лицом, пальцы до боли сжимаются на тонкой, красивой простыне, оставляя уродливые вмятины. Руслан спит. Беззащитно, удовлетворенно. И это главное. Кашин ворочается, превращая и без того непослушные, волнистые волосы на голове в полноценный запутанный комок. Раз за разом, как приступы накатывают волнами, так и молодой человек возвращается к одной мысли, волнующей его уже второй год: остались ли у него чувства к Руслану? Данила не чувствует сердцем, чтобы лицо Тушенцова, мелькающее по квартире, голос — приелись или какие-то его привычки раздражали. Был только страх. Липкий, темный. И непонимание. Первые два года все было замечательно: съемки, популярность, путешествия, общие секреты, новые образы, выходящие за привычные рамки комфортности: эпатажные, запоминающиеся, — Данила был счастлив. Просто быть рядом с человеком, внутри которого бурлит жизнь, который тянет за собой, казалось лучшим проведением времени, отведенного на жизнь. Но потом, что-то изменилось. Кашин начал терять память. Не сразу, постепенно. Просыпался и не понимал, как оказался на кровати, что делал вчера. Дальше — хуже. Тело не только стало само менять местоположение, на руках и ногах вечером, утром, за ночь появлялись расчесы, синяки, порезы. Данила был точно уверен: он не трогал нож. А Руслан был зол: когда обрабатывал раны насупив брови, когда очищал лезвия от запекшейся крови с пульсирующей жилкой на лбу. Руслан не знал, как помогать. Он перевязывал порезы пятый раз за месяц, и каждый раз, по приходе, видя на столе, на полу в комнате окровавленный нож, вынутый из тайника, организованного в новом месте, боялся, что Данила, на этот раз, не удержался, задел артерию или потерял много крови, пролежав долгое время с открытой раной. Руслан злился: на собственную беспомощность, на жизнь, которая не объясняла, что происходит, а только ударяла происходящим под дых, как обухом по голове, вынуждая смириться, потому что другого варианта просто не было, и на Данилу — за то, что тот не говорит, что с ним, как будто Кашину нравится издеваться, смотреть, как Руслан выгорает, давится, но терпит, словно это наказание за какое-то непонимание со стороны Тушенцова, но ведь он не обязан сам догадываться, что нужно сделать. Он не знает. Но Руслан старался сразу давить эту злость, переводить в текста песен, извлекать из себя в других местах, предназначенных для этого, например, в спортзале, потому что понимал: Данила и сам не знает, что происходит и вредит, в том числе и самому себе, не из огромного желания. Он даже не помнит. Просто так получается. Тушенцов, каждый раз возвращаясь домой, не знал наверняка, будет его в этот раз встречать живой Данила или труп. Придется ему, после многочасового нахождения на ногах, бежать за бинтами, останавливать кровь, приводить в чувства, или можно будет прийти, поесть, и поспать перед новым, тяжелым днем. Карьера рушилась: Руслан не успевал уделять трекам достаточное количество времени, пропустил два тура, — спустя три месяца, поняв, что возможности уехать не будет, просто отменил концерты, чтобы не обнадеживать слушателей, — стремительно терял аудиторию, которая вовсе не собиралась вникать в его личные проблемы. Коммунальные счета, траты на сводку песен, на обработку, на медикаменты и продукты — начинали медленно, но верно давить. А на фоне переживаний — обострение болезни, новые таблетки, увеличение дозы, побочные эффекты. Данила же два месяца как находился на законном больничном. Тяжелый период, опасность срыва, психолог порекомендовал отдых. Руслан обеспечивал практически все. Однако, несмотря на очевидные трудности, Тушенцов не хотел уходить. Не потому что думал, что Кашин без него погибнет, — хотя, возможно, в какой-то степени это могло стать правдой, — а потому что сам не хотел жить в мире, где прошлого, живого, любимого Данилы, который просто задавлен руинами болезни, — их когда-нибудь можно разобрать, — рядом нет. А Кашин не понимал, почему Тушенцов злится, почему так часто срывается без причины, ведь мог бы просто проявлять заботу, переживать, находиться рядом, но не дышать вот так загнанно, тяжело под ухом, не смотреть с ненавистью, словно на кусок мяса, теряясь в надеждах избавиться от непосильного груза с его грандиозными проблемами. Ответ, через пару месяцев, пришел сам собой, словно его кто-то заложил под черепной свод: «Руслан — причина этих кожных метаморфоз.» Данила только хмыкает, наконец проморгавшись, и оглядывается. Кашин даже не пытался спорить с собой, только стал наблюдать, чтобы подвердить свое предположение, потому что бессознательное уже знало: разум не лжет, Тушенцов что-то скрывает. Получалось плохо, память подводила, но поведение Руслана не оставляло сомнений. Его крики стали чаще: бесформенные, направленные в пустоту кухни, — всякий раз слыша пронзительные, сбивчивые тона, от которых дребезжала люстра, Данила сжимался, словно котенок, на своей половине кровати и дрожал, боялся, что грубые, тяжелые шаги вот-вот направятся к нему и дальше.. — даже думать было страшно. Кашин смотрел на себя в зеркало и ужасался, теряясь в неузнавании: красивое личико касалось напяленной маской, огромные, фиолетовые, наполненные внутренней жидкостью — отечные веки смещали на себя внимание с голубых, покрасневших от постоянного напряжения глаз, порезы на плечах, руках, бедрах, превратились в противные белые шрамы, — из-за них было невозможно носить открытую одежду, — рыжие, потускневшие волосы, выпадавшие в душе клочьями. Касался ладонью истонченной кожи на животе, синяков на локтях, коленях, и на ощупь кожа была грубая, отслаивалась, а в зеркале, вместо длинных, бледных пальцев, покрытых веснушками в области передних фаланг, виделись — уплощенные, с бессмысленными татуировками. Чужие. Несущие в себе желание к присвоению. Кашин не жил, а выживал. Все казалось хуже, чем Данила предполагал. Кашин в последний год крайне редко ходил на стрим-тусовки, все реже соглашался сниматься в каких-либо клипах CMH. Самое страшное случилось позже: очередная полученная непойми где от Руслана рана; Кашин, обрабатывает поврежденную кожу, отвлекается, задумавшись, и осознает, — в голове словно что-то наконец встает на место: из зеркала на него смотрит не тот Данила, которого он знал всю жизнь. А живой труп. Безжизненная оболочка. И причиной этому всегда был и будет Руслан. Потому что когда Тушенцов уезжал в тур, Данила терялся: звонил, писал, просил не оставлять его в одиночестве, в темноте, где каждый угол пугающий, — Руслан же, отвечал в презрительных тонах, отмазывался смайликами, обещаниями: в общем воротил нос. Кашин понимал, что зависим, что всякий раз, выбирая Тушенцова, предает себя, свои потребности, желания, и это серьезно. В какой-то момент, около полугода назад, Данила твердо решил уйти, забыть, попытаться пожить своей жизнью, однако спад был болезненным: молодой человек, к концу воображаемого эксперимента, полностью утратил интерес к своим друзьям, к занятиям, даже к музыке. В голове крутились постоянные, навязчивые мысли о Руслане, он, словно кумир, нет, Бог, был снаружи и внутри, опутывал личность прозрачными щупальцами и тащил в себя, в нутро, чтобы перемолоть жвалами в прах и поглотить жизненные силы, а главное заместить Данилу собой, что получалось отлично: интересы, идеалы, особенности — у Кашина это было отнято. Тушенцов привязал его к себе, страхом одиночества, минутными ласками, грезами о счастливом будущем. И это пугало не меньше его самого. Поэтому, Кашин избегал выяснения отношений, ведь Тушенцов, боясь потерять свою власть над послушной куклой на веревках, точно попытается уверить партнера в том, что страхи пройдут, а жизнь с ним станет лучше, что он изменится, или, еще лучше, что Кашин себе все придумал на нервной почве и нужно просто передохнуть. Данила знал — не изменится. И после паузы, и после жизни по отдельности. Исправлять просто нечего. Кашин, всякий раз общаясь с Русланом, встречаясь с ним в гримерках и дома, видел одно: Руслан — одержим. Порицает церковь; насмехается над моралью; вызывающе одевается; ведет себя..слишком странно, слишком злобно, словно с цепи сорвавшийся демон. Больной настолько, что заразился и Данила, ибо рядом с Тушенцовым молодой человек вел себя так, как не мог ожидать даже в ужасном, неконтролируемом кошмаре: заходил на различные стримы, где издевался над девушками, демонстрирующими свои навыки макияжа; оскорблял без зазрения совести целые группы людей, не боясь затем повторить сказанное в глаза, угрожал преследованиями, убийствами, выпячивал наружу фальшивую силу. «Да, он псих, мы не раз обсуждали это. Помнишь, как он ударил тебя, когда ты попытался спросить об возможном уходе? А как душить начал? Словно беззащитную пташку.» — мысли, перемешанные с шепотом, проникают внутрь расщепленного сознания. «У тебя не было выбора. И до сих пор его нет. Не уйдешь — умрешь.» Кашин закатывает рукава, осматривает обнаженные короткими рукавами оранжевой футболки руки с плеч до кистей. Бурые, мерзкие, кривые ножевые шрамы испещряют собою пространство почти до локтей. Они переплетаются, белизной покрывают смуглую кожу, на них даже не растут рыжие волоски, а местами выступают и вовсе кровяные пятна. «А ведь они могут переплести собой все тело, если я испугаюсь, останусь с Русланом. Могут стать моей сутью, выжечь личность, сознание. Стать его метками на моей коже.» Кашин качает головой, вынимая из уха разряженный наушник и пряча его в зарядный кейс. «Руслан — подсевший на дозы, слишком раздраженный, слишком недовольный, слишком надменный, слишком самовлюбленный, слишком безрассудный. И я такой же. Я теперь стал таким же. Больной. Меня рвет, плоть не выдерживает. Порознь я буду страдать, но первое время, а дальше.. я не пробовал. Хуже быть не может. А если останусь, вернусь — это снова начнется. И не закончится никогда. Я не смогу себя контролировать. Он нашел себе..девочку? Девочку. Подружку какую-то. Рассказал и познакомил, что я не ревновал. С ней, наверное, хорошо. Я все для себя решил, я это сделаю, уйду из его жизни, я буду отвечать за последствия. Я должен оставаться сильным, чтобы дожить до исцеления. Мне нужно лечиться.» Данила ощущает себя потерянно: у него совершенно не находилось никаких вариантов, как наконец попасть в психиатрическую клинику для лечения тяжелой стадии депрессии. Все, что Кашину предлагали, требовало добровольного согласия, и он знал, что препараты в период такого вида госпитализации прокалывают слабые, да и уйти с терапии можно в любой момент. Кашин, насколько помнит первую мысль с закравшимся сомнением, осознавал, что пройдет несколько дней и он захочет вернуться. Этот самый деструкт внутри, насильственно вросший в сухожилия и черепные нервы, не отпустит так просто, даже если получится убрать провоцирующий фактор. Возымеет силы, будет убеждать вернуться, требуя экстравагантного выпуска накопившейся, зудящей в костях энергии. Данила, как наркоман, боялся, столкнувшись с ломкой, сорваться, потому и не мог с полной осознанностью возложить на себя бремя ответственности за лечение. Жизненной необходимостью в последний месяц для Данилы стали размышления, попытки придумать что-нибудь и готовность пойти на любое ухищрение, чтобы ни по чьим мольбам, прошениям, требованиям из психиатрической клиники его не выпустили до самого окончания принудительного лечения. Причина должна была быть критической, проливающей свет на то, что Кашин не способен заботится о себе самостоятельно в условиях даже диспансерного наблюдения и проживания в миру.. Поверхностно посапывающий Руслан, наконец просыпается, потягиваясь, — видимо постоянные шорохи вырвали из поверхностного сна, — зевает, тут же болезненно морщась, хватаясь ладонью за подбородок, который сводит в болезненной судороге. — Д.да-мм. — Тушенцов резко выплевывает недослово, прищемляя губами пальцы, и, в попытках подавить голосовой тик, дергает головой назад, напрягая шею, одним лишь чудом не ударяясь затылком об деревянное изголовье. — Кис, в.в. с.спи.шь? — мышцы натягиваются, голова возвращается в исходное положение, а затем снова отлетает на подушку, с искусанного пальца на белую, чуть смятую простынь стекает бледно-алая струйка крови. Выпученные глаза закатываются, зрачки исчезают под веками. На фоне общей белизны нездорового лица выделяется несколько фиолетовых синяков, преимущественно в области рассеченной брови; чрезмерно ноет взбухшая со внутренней стороны от ночного скрежета зубами, казалось бы, чуть опущенная левая щека — мышцы и капилляры, поддерживающие тонус кожи, не так давно лопнули от постоянных ударов кулака, отчего кожа хоть и немного, но достаточно неприятно, противно обвисла. — Я не знаю — Данила вдруг запинается, прокашливается, словно неродное слово застряло в горле, но, отведя взгляд, все-таки выдавливает тихое, — Руслан. Кашин откладывает телефон на тумбочку, не поднимаясь с кровати, лежит, отвернувшись от Тушенцова, оголенные спавшим одеялом плечи напряжены, мышцы сжаты, — избегает, боится бросить на него и малейший взгляд. Быть может, наконец, ему стали неприятны проявления синдрома Туретта и тем самым исполнился самый главный страх Руслана? Но нет, причина оказывается в разы проще: зная, что Руслан ненавидит, когда его жалеют и предпочитает, чтобы его тики оставались незамеченными, Данила подавляет в себе призрачное желание придержать голову молодого человека, уберечь от новых травм, не поворачивается, терпит, теребит край растянутой футболки. Только по сбивчивому дыханию Кашин понимает: прошло, — и поворачивается, обесцвеченными глазами пробегаясь по местами кровящему лицу. Как же хочется помочь, да нечем. Что не сделай — тик произойдет, и будет больно. — Мне плохо. Руслан расстроенно кривит лицом, ощущая, как недовольно взвывает сонное тело от раннего пробуждения, пуская импульсы в голову, заставляя снова болезненно изогнуться, закатить и без того краснеющие, вымотанные карие глаза. — Блять. — скалится Руслан, растирая небольшие морщинки на лбу, делая глазами круговые движения, чтобы проверить состояние напряженных мышц, не лопнули ли они от подобных нагрузок. — Лежи. Просто лежи, не дергайся. Я сейчас чай тебе заварю, твой любимый, с жасмином. — в таком непроснувшемся до конца состоянии голос у Тушенцова обычно с хрипотцой, низкий, не сдержанный, полу рычащий, а потому успокаивающий: вот и у Данилы на помятом лице впервые за утро появляется дрожащая улыбка, но тут же гаснет. — Я..уснул рано. Прости. Устал на съемках. Ты кушал? Тушенцов постепенно и очень аккуратно, придерживаясь руками за тумбочку, встает с кровати, чуть пошатываясь, оглядывается и расстроенно хмыкает: на тумбочке, рядом с телефоном Данилы, лежит тарелка с остывшим рисом. Не тронутая. Со вчера. — Руслан.. — голос Кашина начинает дрожать, кажется, вот еще немного и он расплачется. — Я не хочу есть. И чая мне не надо. Иди куда-нибудь. Отстань от меня. — Данила нервно и от того поверхностно дышит, ощущая, как поднимается давление, уже кружится голова от смеси столь большого количества чувств, главные из которых: стыд и страх. Под ложечкой сосет до крутящей боли, Кашин чуть сгибается, проминая ладонями худощавую грудь, кости ребер и сердечника, чтобы хоть немного отпустило. Тушенцов осторожно подходит, садится на край кровати, — Данила лежит с полусогнутыми ногами, — поправляет бахрому полосатого одеяла, накрывая им дрожащие точеные плечи. Руслан мягко кладет теплую от сна ладонь Кашину на макушку и пальцами закрывается в спутанные, шершавые наощупь рыжие волосы, заправляя одну прядь за ухо, а кончики других у самого виска медленно приглаживая, массируя влажную кожу. — Хорошо. Не хочешь, не мучай себя. Я все равно заварю чай. Чтобы теплый был. Мало ли захочешь. Если что выльешь. Я потом еще заварю. И поесть тебе погрею. — Тушенцов вздыхает. — Деньги на счету, пароль знаешь. — говорит Руслан тихо, потому что на большее не хватает сил, мягко взъерошивает спутанные рыжие волосы, прислоняясь щекой к краешку холодного, болезненно-влажного лба. — Я.. заказал тебе витамины, завтра привезут. Может, все-таки суп сварить? Или бульон. Что-нибудь лёгкое. Хочешь? — Данила молчит. — Лоб горячий. — Тушенцов чуть отодвигается. — Может ты болеешь? Может врача вызвать? Ты не кушаешь, не спишь, я же волнуюсь. Ты слышишь меня? — Руслан ласково трогает молодого человека за подбородок, пытаясь повернуть его голову к себе. — Кис. Ну хоть что-нибудь скажи. Я не знаю, что делать. Но я хочу помочь. — Молодой человек, вдруг, на удивление мягко улыбается, чуть наклонившись, и, придерживаясь ладонью за деревянное изголовье кровати, целует неподвижно лежащего Кашина в потрескавшийся уголок обветренных губ. Кашин машинально отплевывается, дергается, отпихивает Тушенцова локтем от себя. Руслан выгибает в непонимании бровь, осторожно постукивая пальцами по изголовью, а потом, отстранившись, снова дергается, голова, наклонившись, едва не врезается в плечо. Данила бубнит сухо, безжизненно: — Отстань. — затем отрезает, отвернувшись снова к стене. — Помогать нечем. Молодой человек прокашливается, трет, мнет собственные пальцы, однако волнение не унимается, подкатывает комом к желудку, скручиваясь в узел, подлезая к узкой глотке, вынуждая сжать до едва слышного хруста зубы, прикусив десна поодаль, и запрокинуть голову, чтобы немного отодвинуть тошноту назад. Чувствуя, что Тушенцов все еще сидит рядом, будто не понимает или специально доводит, Кашин вспыхивает: — Не нужно мне никаких врачей, никакой еды, ты что, не слышишь? Мне плохо говорю. Отвали. Стыдно за собственную слабость, и не хочется быть обузой, сидеть на чужой шее, даже если для этого нужно обидеть. «Идиот, какой же я идиот.» — всхлипывает Данила, когда неподъемным грузом это оседает на черепных, височных костях, распирая полость головы, выдавливая глаза наружу. Снова переворачивается на кровати, зубами сдавливая ткань наволочки. «Идиот. Я все испортил. Хоть бы я сдох.» «У меня не было выбора.» — приходит на смену очередное, почти теплое осознание или самозабвение, растекающееся вязким сиропом где-то в области бронхов. Руслан скалится раздраженно, лишь на мгновение теряет контроль: дергается назад дважды, чудом не защемляя между позвонков шейный нерв. Утирая влажный рот рукавом черного, но легкого худи, с лаконичной огненной надписью Thrasher на зеленовато-ядовитом фоне, молодой человек чуть наклоняет голову и снова осторожно кладет ладонь Даниле на плечо, гладит по голове, по локтю — без надежды, скорее уже по привычке, или чтобы успокоиться самому. — Успокойся, пожалуйста. Ты меня пугаешь. Я слышу, что тебе не хорошо, я не заставляю тебя есть, я просто хочу, чтобы было.. Это разве плохо? — мягко шепча, Руслан перекатывает шелковистые рыжие локоны между пальцев, недовольно поскрипывает челюстями, — проявление бруксизма, — поглаживая Кашина по плечу, осторожно, не навязчиво. Данила с силой ногтем впивается в кожу на большом пальце, сдирая кусочек кожи, морщась до болезненной пульсации в висках. Будто совсем растеряв силы бороться со все нарастающими неприятными ощущениями под грудью или наконец сжалившись, выйдя из очередного дисфорического приступа, Кашин, без особого желания, но с искренней тоской в глазах оглаживает ладонью щеку Тушенцова, таким образом помогая ему остановить моторный тик, обводит и накрывает шершавой подушечкой пальца новую гематому на скуле. По коже головы со стороны правого полушария неожиданно пробегает табун морозных мурашек, а за ними еще один, волной, вздымая волоски, — Руслан довольно прищуривается, однако Данила, очнувшись от наваждения, снова раздраженно отворачивается. Ощущение теплой ладони пропадает и гематома начинает нарывать. — Да, плохо. Бесполезно. Не надо на меня переводить продукты. Иди, записывай свой трек. У тебя сегодня запись на сводку рано. — Руслан хмурится, потом тяжело выдыхает. — Я тебя не оставлю. — слабо улыбается Руслан, будто уговаривает сам себя. — Не в таком состоянии. Ты же знаешь. Я рядом. Я здесь. Но я не могу читать твои мысли. Мне тяжело видеть, что с тобой происходит. Кашин закатывает глаза, накрывая голову подушкой, снова болезненно стонет, выгибается в спине, чтобы хоть немного сменить положение поясницы, может она перестанет ныть. — Тяжело, не смотри. Никто не заставляет. Иди. Не порти себе настроение. — Боже, Дань, правда. Скажи нормально, что мне сделать, блять. — в голосе Руслана прорезается раздражение, но молодой человек тут же прикусывает губу, пытаясь успокоиться. — Я сижу с тобой часами. Не могу работать, плохо сплю. Я готов всё бросить, лишь бы ты…. А ты просто лежишь и молчишь. Или говоришь..говоришь то, что меня ранит. И я не понимаю за что. Я не понимаю ничего. Объясни, почему ты злишься на меня. Почему ты меня прогоняешь? Давай поговорим. Что происходит, Дань? Я тебя обидел? Задел? — Я уже повторил много раз, просто ты как обычно не слышишь меня. Или не хочешь слышать. — выдыхает Данила в стену. — Уйди. — Голос Данилы твердый, раздраженный, не понятно только от злости или от усталости, — такой же, как у Руслана, только направленной внутрь, на собственную слабость и нуждаемость. — Что? — Руслан замирает. Почти забывает вдохнуть, даже когда голова уже начинает кружиться от нехватки кислорода. Тушенцов плюется недовольно от тика, спазмировавшего гортань, выравнивается, заползая неосознанно пальцами в копну собственных жестких черных волос. Молодой человек не верит, до сих пор, со страхом и надеждой в сердце ждет либо подтверждения, либо опровержения этого страшного требования, чтобы окончательно убедиться, что это не галлюцинация его воспаленного мозга. — У-х-о-д-и — почти по буквам проговаривает слово Кашин, прокашлявшись и снова сжав свои локти под одеялом. — Я не могу тебя видеть. Ты меня раздражаешь. Мне легче, когда тебя нет. Нет, пристал же. Уйди. Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебя видеть, как же ты меня задолбал, лучше бы тебя вообще не было. Отголосок едкого тона, острого слова повисает в вязкой тишине. Внутри что-то лопается. Тихо. Со сдавленным всхлипом. Руслан выгибает бровь, — в то же время разозлено вздуваются ноздри, — а затем с отвращением отворачивается, делает глубокий вдох, ощущая, как пощипывает самые кончики пальцев, как голову и тело ведет в разные стороны, под воздействием тревоги, нашептывающей обреченные гадости, приходится под ладонью скрыть медленно скатившуюся с ресниц слезу. Кашин лежит с потупленными глазами, молчаливо пальцы передвигает на собственные бока, стискивая напряженные мышцы, искренне пытаясь перестать трястись, но выходит слабо, все тело от ступней до кончиков фаланг начинает энергично зудеть, в попытках выплеснуть из себя хоть так только накапливающийся с каждой секундой страх. «Вот сейчас. Сейчас уйдет. И правильно сделает.» — Ты это..серьезно? Данила молчит. Снова. Несколько секунд Руслан сидит неподвижно, глядя Даниле в затылок: на эти рыжие волосы, которые он так любит перебирать, на напряжённые плечи, на скрюченную спину с выступающими позвонками. Тушенцов с презрением скрещивает на вздымающейся неровно груди руки, некрасиво-опухшая от постоянных укусов часть верхней губы в расстроенных чувствах съезжает вниз, к подбородку. — Значит, так, — медленно, почти без интонации говорит Руслан. — Ладно. — молодой человек поднимается с кровати, берет полупустую пачку сигарет со своей тумбочки, — а ведь ему нельзя курить, — ключи от входной двери с верхней полки шкафа, где аккуратно, в алфавитном порядке по корешкам сложены книги. — Хорошо, —повторяет молодой человек, уже не оборачиваясь, прерывается на резкий выдох от спазмирующего тика. — Уйду. Разбирайся тут без меня сам. Плотная дубовая дверь закрывается не громко. Просто — щелкает. Данила остается один. Выдыхает спокойно, как будто правда исполнилась его главная мечта. Проходит минута, другая, внутри что-то начинает скрестись, в сердце или желудке, не понять. На щеках выступают красные пятна, по телу снизу вверх ползет жар. Кашин лежит, скинув одеяло на пол, сжав собственные ребра до посинения: он ждет, что Руслан вернется через минуту. Через две. Извинится, сядет рядом, обнимет, скажет: — Прости, я дурак, я не должен был, давай забудем. И я все-таки заварю тебе чай. «Хотя как он может после такого..» — недоверчиво хмыкает Кашин, мысли в голове опережают одна другую, превращаясь в нераспознаваемый гул. «Но ведь четыре года отношений. Он не может вот так взять и..» Руслан не возвращается. Данила лежит и слушает тишину квартирного пространства. Чайник не шипит, холодильник гудит мерно, значит закрыт, тарелка с рисом до сих пор стоит на месте. Данила с отвращением отпихивает ее в сторону, почти к краю, не заботясь, что та может под воздействием гравитации полететь вниз и разбиться. Только ветер за зашторенным окном шуршит чем-то и ветки тихонько стучат по стеклу. Кашин переворачивается на живот, сминает пальцами собственные волосы, спускается ниже, снова мучать простыню, переползает на половину, где еще минут десять назад спал Руслан, поворачивает голову к стене. Приходит окончательное осознание, бороться с которым становиться почти невозможно, да и не хочется: его оставили. Сказали «разбирайся сам» — и ушли. На нижних веках выступает предательская влажность. И внутри что-то обрывается. Окончательно. Не голос. Не мысль. Просто — последняя нить. Теперь, когда Тушенцов исчез, так по-дурацки щиплет глаза, во рту собирается горечь, противная слизь, хочется чая, о котором он говорил, но нет, Данила сам не встанет, даже ради собственного тела, (тем более ради него), удавится, будет лежать, час, два, хоть весь день. Пока Руслан не придет и не извинится. Кашин не привык признавать собственные ошибки, а уж тем более разрешать конфликты. Руслан проходит всю лестничную клетку, открывает тяжелую, серую дверь и выходит на каменный, общий балкон, огороженный сверху решеткой, чтобы никто не выпал. Тушенцов не надел куртку, поэтому молодой человек чуть ежится, но возвращаться не хочет, вытаскивает за фильтр сигарету из пачки и чиркает зажигалкой, найденной в общей пепельнице. Кончик вспыхивает, начинает дымить. Руслан затягивается сизым дымом, кашляет, отнимая сигарету ото рта. Производители обещали вкус вишни, а, на пробу, кажется, как будто вдыхаешь выхлопные газы автомобиля. Тушенцов затягивается снова, вопреки нежеланию, вопреки здравому смыслу, хоть бы только помогло: обжечь бы слизистую, спровоцировать никотином усиленные тики, а весенним холодом — лицо, чтобы всему телу стало больно, чтобы переключиться с этого гудящего, пустого ничего в груди, под хрупкими ребрами. Руслан подходит к железной решетке, сжимает прутья пальцами так, что костяшки выдавливаются вперед, белеют. Сквозь тусклое равнодушие, без особого интереса смотрит вниз, на блеклые крыши, чужие окна, на жизнь, которая идет где-то там — не у них. Данила поднимается, как во сне, на ватных ногах, — судя по всему неудобной позой на долгое время перекрыл каналы мышц, приносящие в них кровь и кислород. Кашин доходит до кухни, но взгляд падает не на чайник, не на плиту, а на металлическую плоскую стойку, привинченную к стене, на которой закреплены кухонные ножи. Данила странно, не по-человечески усмехается, обнажая клыки с двух сторон, и кровоточащие десна, снимает один из ножей, самый маленький, чтобы было удобно, затем закрывает глаза и прикладывает лезвие, сначала не острой стороной, к кисти с тыльной стороны. Железо холодное. Звучит хлопок двери, кажется балконной, а может это лифт приехал. Кашин вздрагивает, кончик лезвия дергается, но не причиняет вреда. «Это я виноват. Все я виноват. Он меня оставил. Он сделал правильно. Так и нужно. Я просто сложная тварь, которую никто никогда не полюбит.» Данила всхлипывает, когда в затылочной части появляется тупая, нудящая боль, ноги подкашиваются: снова отвратительная ломота выворачивает коленные суставы. «Он ушел. Я виноват. Я тварь. Я тварь. Я тварь.» безрассудно закручивается водоворот самоуничижения в бессознательной области, дисфория нарастает, перед глазами появляется странное ощущение, словно поставили грязное стекло и через него заставляют смотреть вокруг. Чувства притупляются, все внутри переворачивается снова и снова, падая в бездну, хотя, кажется, ниже уже некуда. Фаланги неосознанно, от накатившей ярости, обжимаются вокруг лезвия ножа, Данила шипит тихо, запрокинув голову, поцарапанными пальцами перехватывает нож в области рукояти, и, не опуская взгляд, наощупь, едва касаясь, проводит лезвием по коже, после резко отдергивает — все-таки больно. В самом деле, это не ласки Руслана. На тонкой коже появляются капельки крови. Кашин опускает взгляд, медленно поднимает кисть, проходясь бегло затуманенным страхом взглядом, затем опускает, слизывает алую жидкость языком. Солоно, горько. Данила сжимает рукоять, обитую черной резиной, крепче, давит на кожу сильнее, в том же месте. Поперек синеватых вен, спрятанных глубоко под мышцами и плотью, проявляется белесая, неровная полоса, постепенно, но уже быстрее, наполняющаяся обжигающей кровью, сердце ускоряется, болезненно трепыхаясь в основании трахеи. Кашин перетаскивает острый кончик выше, снова надавливает: клетки кожи под острием расслаиваются, в рваной ране не сильно, но заметно оголяются сухожилия, обвивающие желтоватую, пористую дерму, вязкая жидкость частыми, но протяжными толчками изливается из поврежденной, саднящей области, ползя в сгиб локтя, пачкая собой серую футболку молодого человека. Чувство пустоты в самом деле отступает, выводя глубоко спрятанное отвращение. Мысль, болезненная, стыдная приходит в слабо ноющую от продувающего ветра голову Руслана не сразу. «Сорвался. Дурак. Он болен, а я сорвался. Он сказал «уйди», а я ушёл. Молодец. Правильно. А теперь он лежит там один и думает, что я его бросил» — Руслан раздраженно, от собственной глупости и обиды, бьет ладонью по каменному краю балкона. Больно. Хорошо. Глубоко вздыхает, втягивая морозный воздух, который сдавливает глотку. «Ладно. Исправлюсь. Куплю его чертовы любимые фрукты. Груши, персики. Потом приду — извинюсь. Скажу, что погорячился. Что я рядом. Что я никуда не денусь. Даже если он меня гонит.» — Руслан слабо улыбается, собственной здоровой идее, стоит ещё минуту, втягивает в легкие дым забытой сигареты, затем тушит ее об стеклянную пепельницу, оставляя недокуренный бычок внутри. Проводит рукой по лицу, словно смывая усталость. Выходит с балкона, тихо прикрывая за собой дверь, вызывает лифт. До магазина пешком десять минут. Должен успеть. Кашин закашливается, руки дрожат мелкой дрожью: молодой человек резко подрывается, уронив нож на пол, и стремительно оказывается в ванной. Опершись рукой на бортик стиральной машинки, Кашин падает на колени, резче обычного, склоняется над унитазом, искривляя лицо в болезненной гримасе: содержимое пустого желудка, — если точнее кровь с раздраженной трахеи и желудочный сок, — извлекается наружу. Кровь с расползающихся, почти дышащих ран, капает на серый кафель, оставляя грязно-бурые разводы на светлой обивке техники. Перед глазами круги, дыхание нарушается, — глотка спазмирована, — губы, на которых остается влажность бледно-розовой слюны, синеют. Кашин поднимает голову, пытаясь ртом поймать воздух, и снова склоняется, болезненно всхлипывая, ощущая, как резко напрягается гладкая мускулатура желудка, живот сводит судорогой. Через пару минут Данила наконец чувствует, что может приподняться, кое-как, удерживаясь за стиралку и стену, разгибает ноги, пошатываясь. Хочет сесть на пол, но замирает, — вдруг Руслан вернется?, — все-таки возвращается почти ползком в свою комнату, ладонью ощупывая каждый выступ, смотря перед собой, дыша медленно, через полу сомкнутый рот, чтобы не вырвало снова, и сознание не утекло наружу. Данила, буквально перетаскивая свои ослабшие ноги по сантиметру вперед, обессиленный ложится на кровать, все еще дрожа от прилива жара к шее и выброса эндорфина, вперемешку с норадреналином. На кухню он не возвращается: пусть нож валяется у раковины, на лишние телодвижения сил нет. Только и остается, что найденным в одном из ящиков тумбочки платком, Руслановым вроде, обмотать запястье с жалобными всхлипами из мерзко-искривленных губ. Неожиданно, телефон на полке вибрирует: Коряков пришел в сеть, читает сообщения. Данила заторможенно, здоровой рукой, тянется к полке, включает экран, морщится от яркости, шипит, но, перетащив ползунок влево, переходит в телеграмм, поправляя платок, кое-как обмотанный вокруг кисти левой руки. Мир вокруг выпадает из его взора, переключившегося на туннельный манер и перед собой в данный момент различающего лишь телефон и буквы, запечатлённые в пришедшем сообщении. 06:10 утра Илья: «Дань, успокойся. Отложи таблетки. Не вставай с кровати. Чем помочь, скажи? Что я могу сделать. Я не понимаю. Тебе Руслан угрожает? Что происходит?» Данила тихо хмыкает, зевнув, и то и дело взволнованно цепляет острыми зубами нижнюю губу по всей поверхности, раздирая нежную кожу до крови, обдирает ногтями пальцы, до боли сжимающие силиконовый чехол повидавшего жизнь десятого айфона. Он и сам себе не может даль ответ, но медленно щелкает подушечками пальцев по клавишам, расплывающимся в помутненном сознании.

06:02 утра

Данька:

«Да. Нет. Да.»

«Я все решил. Я не могу с ним больше. Он меня опять бил. Порезал меня. Ножом. У меня кровь льет. Я не могу это больше терпеть. Он ушел. Кинул меня. Я умру.»

«Меня тошнит. Рвало кровью. Мне нужно в больницу.»

<изменено>

06:04 утра Илья: «Он...тебя? Ножом? Ты точно уверен? Может.. ну, приснилось? Бред, но все-таки. Ты точно уверен?»

06:05 утра

Данька:

«Ты меня слышишь? Мне плохо. Меня тошнит. Я не могу спать. Сделай что-нибудь. Нахуй Руслана. Скажи, что со мной происходит. Илья, я истекаю кровью. Отправить фото?

<изменено>

06:07 утра Илья: «Блять, нет. Верю. Вызови скорую. Но пойми меня тоже правильно, я не могу сейчас вломиться к вам и отвезти его в участок. А тебе правда нужно передохнуть. Я же не врач, выписывать рецепты не в моей компетенции, хотя я очень хотел бы тебе помочь.» Кашин переворачивается на бок, одеяло спадает, оголяя напряженное плечо и свежий порез.

06:26 утра

Данька:

Я не могу вызвать. На счету нет денег. Ты же знаешь адрес? Вызови.»

Данила лжет от бессилия: средства есть, только вот сил набрать номер, а кроме того, разговаривать, выпрашивать, чтобы приехали, — кажется непосильной задачей. Еще и Тушенцов услышит, если недалеко ушел. Шумоизоляция в этой квартире отвратительная. Кашин не хочет. Молодой человек и так убежденно считает себя обузой с нездоровыми тенденциями, понимает: жалобное нытье и скованность в обычных бытовых действиях не прибавляет ему симпатичности. «Пусть Руслан не видит и не знает, все равно не поможет. Мало того, еще и сорвется. Он на площадке звукозаписи такой нервный, раздраженный постоянно.. Замахивается на всех, приказы раздает. И сейчас. Его голос был такой грубый. Злой. Он имел на это право или нет.. И все-таки.. Нет уж, не стоит проверять свое обессилевшее тело на прочность.» — вздыхает Данила, перевернувший на живот. Внутри все ноет, болит, ломит, хочется взвыть, но от чего? От страданий? От обиды на мир? На себя, за то, что прогнал последнего человека, которому было не все равно. «Он мог не уходить. Спросил бы еще и еще. А раз он ушел, значит не может терпеть трудности. Значит не так уж сильно я был ему нужен. Не сегодня, так завтра, все равно бросил бы меня.» 06:57 утра Илья: «Хорошо. Вызвал. Сразу же мне отпишись, как будешь в скорой, понял? И номер больницы скинешь, приеду, помогу с оформлением.» «Дверь открой, чтобы врачи могли зайти.» Губы Данилы, впервые за неделю, расплываются в довольной, почти счастливой, и все-таки болезненно изогнутой улыбке, отчего слабая трещинка на коже лопается сильнее.

07:06 утра

Данька:

«Спасибо, Илюш. Буду должен. Крайне должен.»

Скорая приезжает быстрее, чем Данила мог себе предположить. Врачи в синих жилетах, с привычным саквояжем окликают жильцов квартиры откуда-то из коридора, заходят в незапертую дверь. Кашин медленно поднимается с кровати, честно признать двигаться все еще тяжело и больно. Данила одевается, равнодушно, монотонно: джинсы, футболка. Из вещей берет только телефон. Попросит Илью потом, у него есть ключи от квартиры Руслана, он привезет. А не привезет, и не надо, что там Кашину понадобиться может? Медсестра заходит, видит или не видит, что-то говорит, — в уши Даниле заплывает только интонационно-ровный фоновый шум, — вытаскивает бинты, шприцы с успокоительными и растворами для ускорения свертывания крови, Кашин лишь тихо хмыкает, садясь, куда сажают, надавив ладонью в латексной перчатке на плечо, не сопротивляясь, позволяя девушке осмотреть рану под платком и более качественно прикрыть ее стерильным бинтом. — Множественные рваные раны, по первой трети локтя, […], суицидальные тенденции, возможно заражение, […], артерии не задеты. — лаконично передает медсестра, наверное, подошедшему чуть позже фельдшеру, который собирает данные о текущем состоянии пациентов. Кашин все еще сидит на краю кровати молча, смотрит бесцельно в верхний угол аккуратно выкрашенного в светло-желтый потолка. Слезы, сопли, попытки убежать, или отказаться от принудительной госпитализации, направление на которую как раз в своем телефоне оформлял фельдшер, — это и подавно было ни к чему. Страх отступает полностью, оставляя место странному чувству свободы, смешанному с трагичным непониманием собственной самости. Через несколько минут припаркованная в спешке у обочины тротуара, белая карета Скорой помощи, включив мигалки, выезжает через арку из двора, в котором паркуют машины владельцы квартир. Тушенцов приходит через тридцать минут. Медленно разувается, не удивляясь тишине в квартире: Данила, наверное, уснул, и Руслан не хочет его будить. Молодой человек проносит тяжелый пакет в кухню, опускает на линолеум у раковины: вытаскивает продукты холодного хранения и сразу убирает в холодильник, чтобы не испортились, затем достает фрукты, одно яблоко и грушу, моет, не включая напор воды в кране сильно, кладет на разделочную доску. Взгляд, ожидаемо падает на стойку с ножами. Одного нет на месте. Руслан хмурится, подходит ближе, ну мало ли, вдруг выпал из своих креплений на столешницу. Пусто. Тушенцов оглядывается: на столе нет, да и Руслан запомнил бы, если бы оставил его там; раковина чистая.. Молодой человек наклоняется, не имея ни малейшего предположения, куда мог деться нож, и вдруг, находит его, в углу, валяющемся в какой-то грязной луже. Тонкие, соколиные брови Руслана от удивления ползут вверх, он наклоняется, поднимает нож за рукоять, и замирает. Не цвет даже. Запах. Металлический, кровавый. Подходит к окну, осматривает пальцы на свету. Да. Кровь. Тушенцов сдавливает пальцами виски, оставив полуразобранный пакет обреченно лежать, стремительно подходит к спальне, внутри искренне молясь, чтобы Данила просто поцарапался, пока резал.. огурцы, хлеб, да хоть что-нибудь. Только бы это не то страшное, отчего Руслан не может отмахнуться. Молодой человек распахивает дверь: одеяло, скинутое на пол, смятое; простынь, сбившаяся в угол, приоткрытое окно. Кашина нет. — Что за.. — Тушенцов протирает глаза. — Куда он мог деться. Что за чертовщина? — Руслан, не ощущая, терзает губы зубами, погружаясь в вязкие, но при этом точечные, лаконичные размышления. Руки сами собой в кармане джинс нащупывают телефон, стекло которого местами разбито, потрескалось. Руслан в полном непонимании и растерянности садится на едва скрипнувшую кровать. На стене тягуче, раздражающе тикают часы, мешая думать. Пальцы по памяти набирают юзернейм Корякова в поиске телеграмма. 07:43 утра. Неадекватный : «Илюха, друг, не знаешь где Даня? его в квартире нет.» «он ничего не писал тебе? мы поссорились, может он к тебе поехал?» — Так, он может сейчас не ответить. Занят, еще чего, может и не проснулся. Ничего. Самое главное сильно не переживать: не поможет, только дурно станет. — Руслан потирает пальцами висок, ощущая, как нервно подергивается стопа, отстукивая свой бешенный ритм по деревянным половицам, покрытым тонким линолеумом. Это не как у Дани, от нервов, это хуже — тики переползли с лица на нижнюю часть тела. Силой воли их не остановишь. Просто необходимо сделать правильно само движение некоторое количество раз, чтобы немного отпустило. Да и скоро тело физически устанет, не останется сил бесцельно трястись. Тушенцов тыкает на иконку по соседству, открывая чат с Данилой. 07:45 утра. не брать. : «кисунь, ты где? чего не предупредил, что уйдешь? напиши чего-нибудь, хотя бы, что ты в порядке. волнуюсь сильно.» Руслан откидывается спиной на изголовье кровати, тяжело вздыхая. Затем, понимая, что возможно ответы придут не скоро, — как минимум ни Ильи, ни Данилы в сети нет, — силой воли заставляет себя подняться, дойти до кухни. Нужно отмыть бурое пятно; порезать фрукты; сварить что-нибудь, вдруг Данила скоро вернется, вдруг он..в аптеку вышел, или просто в парк, передохнуть; написать сводчику, что сегодня трек обработать не получится. Семейные обстоятельства. В это время Кашин, выуживая здоровой рукой из кармана джинс айфон, заходит в чат с Ильей, намеренно пропуская мимо цепкого взгляда сообщение от Тушенцова.

07:59 утра

Данька:

«Илья, скорая приехала. Спасибо. Сказали, едем в Елизаветинскую, кровь останавливать, на оформление, потом в городскую психиатрическую №6.»

«Буду в порядке, не переживай. И Руслану не говори. Не надо ему знать. Пока.»

<изменено>

08:06 утра Илья: «Договорились, братан. Пока не будешь себя в безопасности чувствовать, не скажу ему. Скажу просто, что ты в больнице, если поедет все обыскивать, приставлю к тебе гос.защиту. Я не мог оставить тебя в беде.» «Отпишись, как приедете. Я выехал, может перехвачу вас.» 08:21 утра не брать. «солнце, ты в порядке? я понимаю, мы поссорились, мне правда очень жаль, что я сорвался и задел тебя, теперь по-настоящему, но пожалуйста, скажи мне хотя бы что с тобой? где ты?» Данила выдыхает, почти спокойно, монотонно вслушиваясь в визжащий гул сирены и покачиваясь на переносной койке в такт преодолению машиной ямок и неровностей асфальта. Молодой человек, с чувством какого-то особенно странного чувства равнодушия и расщепления всего продуманного, осознанного наперед еще неделю назад будущего, нажимает на всплывшее уведомление от Руслана и быстро щелкает пальцами по экрану:

08:24 утра

киса:

«Руслан, не ищи меня, не пиши мне, наши пути разошлись на благо. Нам вместе быть нельзя. Да и после моих слов ты уже не захочешь.»

<изменено>

Данила снова хмыкает, судорожно поправляя рыжие, отросшие волосы. Он помнит, как изначально в строчке: «Нам вместе быть нельзя»; пальцы сами собой написали немного иные слова, сквозь дымку страха и сострадания прорвался кусочек истинного прошлого, который Кашин в порыве изливаемых чувств не заметил сначала, но вовремя успел удалить, пока Тушенцов не зашел в сеть. «Я тебя ненавижу, ты дьявольски одержим, психопат, не хочу быть с тобой, мечтаю никогда в жизни больше тебя не видеть» Руслан не должен был понять, что причиной всему произошедшему явился Данин страх — Тушенцов, непременно, посчитал бы его обычной глупостью и, возможно, разозлился бы, попытался бы вынудить Данилу сохранить отношения с ним во чтобы то ни стало, через явное "нет". 8:27 утра. не брать.: «Даня, ты о чем таком говоришь? как, нахуй, "нельзя"? с каких пор ты решаешь за меня? за нас. я не тащил тебя насильно за собой и я не видел, чтобы тебе со мной было плохо. последнее время, да, но мне кажется ты просто болеешь. или устал. это нормально, перегорать, просто вернись и давай поговорим нормально?» «и ты не сказал, где ты?»

08:30 утра

киса:

«Я тебе изменил. Я другую люблю.»

08:33 утра не брать. «как изменил.. с кем? какая другая такая? Дань, ты точно в порядке? может ты.. головой ударился?» «ладно, потом разберемся. объясни мне где ты. я приеду, поговорим, пожалуйста. и про другую и про все.» *пропущенный вызов* *пропущенный вызов (3)* «ты у нее? вещи у меня оставил.. меня не любишь? я тебе больше не нужен?»

08:40 утра

киса:

«Я вскрыл вены. Я в реанимации. Искать меня не надо. Я все решил. Я ухожу. Прощай. Будешь писать: заблокирую. Не хочу тебя знать и видеть. И разговаривать не хочу. Давно пора было закончить.»

08:41 утра не брать.: «какая реанимация, кис?? в какой больнице? куда везут? пожалуйста, ответь. я спать не смогу, если тебя не увижу.» *пропущенный вызов* 08:44 утра не брать.: «Даня, блять, пожалуйста, скажи номер больницы, я приеду, хоть побуду рядом, привезу фрукты эти, я их купил, я за ними ходил, для тебя, слышишь?, проверю, как они тебя забинтовали. сейчас нет ничего важнее тебя, твоего состояния, а об этой хуйне можно и дома поговорить. я слишком сильно люблю тебя, чтобы распыляться на столь мелочные темы в тот момент, когда ты буквально можешь истекать кровью.» 09:01 утра. не брать.: «Данюша, солнышко, прости пожалуйста, я просто очень сильно нервничаю. пожалуйста, напиши номер больницы, я тебя умоляю.» 09:05 утра. не брать.: <голосовое> — Данечка, родной, — с первых слов, включив голосовое в карете скорой помощи, Кашин слышит, как у Руслана заплетается язык, на фоне частые шмыганья, высмаркивания. Толи тики перешли на нос, толи Тушенцов вправду плачет, вероятнее всего лишь второй раз за жизнь искренне. А может у Данилы просто чересчур высокое самомнение и это ветер завывает в открытом окне? — блять, ну я тебя умоляю, я на колени встану, сука, услышь меня, прошу. Прочитай, хоть одно слово напиши, хоть что-нибудь. Я пиздец как переживаю за тебя, дурак. Потому что не пойму, отчего ты такую хуйню всерьёз несешь, потому что не знаю, как тебе забинтовали руки, потому что слышу, что ты пределе. Я видел. Потому что я не рядом. Если ты себя убьешь, если больше никогда не зайдешь в сеть, не прочитаешь мои сообщения, не улыбнешься, не поцелуешь, я за тобой пойду. Мне жизни здесь нет. Без тебя — нет. — а, все-таки плачет. 09:12 утра не брать.: «блять, ну напиши, хоть слово, я не нахожу места себе. обзвонил все больницы, никто не говорит где ты. Илья пишет, что ты в безопасности, но не хочешь, чтобы я знал где. это че, спектакль? че за хуйня происходит, Даня? если это типо подарок на четвертую годовщину, то ты заигрался, хватит. прекращай. вообще не смешно. хоррор-квест, о котором я говорил, это немного другое.» 09:23 утра не брать.: «прошу, возьми трубку.» *пропущенный вызов (5)* «если я тебя чем-то обидел, настолько, чтобы ты уехал, чтобы.. скажи, ну хоть намекни. но про измену.. это слишком больно было, блять. скажи, что это шутка. хотя если правда.. даже прощу, похуй. только ответь. даже если ты не мой теперь. даже если уйдешь. ответь. больше ничего не попрошу. отдам вещи. не буду приходить, если не захочешь. только фрукты отдам и уеду, слышишь? мне нужно тебя увидеть. что ты в порядке. в безопасности. пожалуйста.» «ты все еще не читаешь. блять. молчишь.» «я без тебя не смогу, кис.» 09:33 утра не брать.: «ты же мог мне сказать, что тебе не нравится наш образ, я бы изменился. я же не видел. ты молчал, терпел. я должен был угадать? ну зиги. ну нацизм. и че? это же просто прикол. прикол. знает твоя рыжая башка слово такое?» <удалено> 09:37 утра. «ты изменил? правда с кем-то..? в нашей квартире? нет, не говори. не вынесу. тебе было мало меня? я был недостаточен? я был хуевым? я не устроил? в чем я, сука, провинился? почему ты молчал? почему и об этом не удосужился сказать в лицо? почему молчишь сейчас? за что делаешь так больно? мучаешь. ты уже далеко от меня, просто объясни, что произошло? я не буду приезжать, хорошо, вообще не напишу больше, если так хочешь, просто одно слово напиши. почему? тебе нравится видеть, как я себя изнутри пожираю, в опасениях, в попытках найти изъяны? если ты хочешь, чтобы я себя убил, чтобы причинил себе боль, чтобы жизнь под откос пустил — напиши. одно твое слово и я все сделаю. только напиши, умоляю. я до безумия волнуюсь. я схожу с ума. я люблю тебя, котик. я люблю тебя больше жизни.» После получения данного сообщения, уже по счету как минимум десятого, Данила, рвано смеясь сквозь слабые слезы, сидя на койке в машине Скорой помощи, заблокировал Руслана, чтобы защитить собственную растерзанную душу от искушения вернуться в родную гавань. (с таким напором от Тушенцова риск возврата возрастал в разы и допустить этой фатальной ошибки было никак нельзя). Тушенцов, все еще в их общей, но теперь такой пустой, помертвевшей квартире, медленно оседает на пол, совсем рядом с отодвинутым, до сих пор не до конца разобранным пакетом, недалеко от пятна, на которое накинута сверху тряпка: Руслан, залив область моющим средством для пола, собирался вот-вот начать оттирать. Он видит как исчезает аватарка Данилы из чата, как вверху, где раньше писалось время нахождения в сети, появляется красная надпись: «был давно» и восклицательный знак рядом с ней. Тушенцов медленно заползает ладонью в неаккуратно зачесанные назад волосы, отчего пряди лезут в глаза, но Руслан даже не моргает, позволяя слезам обволкнуть сетчатку и скатится вниз, по холодным щекам. Тушенцов закрывает глаза. Просто. Молча. Опускает телефон на пыльный пол экраном вниз. Подтягивает колени к груди и утыкается в них лбом, горячим, влажным от выступившей нервной испарины. Все потом: еда, уборка, разбирательства в заблокированном чате, попытки дозвониться. Сейчас нужно просто сделать вдох. И выдох. И еще вдох. И прожить секунду, минуту. Не сделать ничего, что нельзя будет исправить, за что будет стыдно. Грудная клетка сжимается: диафрагма спазмирована, не позволяет дышать, ребра сведены, задавливают легкие, но Руслан не разгибается. Пропускает мимо ушей вибрацию телефона: знает, это не Кашин. Это по работе. А работа подождет. Все подождет. Без смысла в жизни ничто не имеет былой важности.