За гардиной.

      Стоило бы давным-давно усвоить, что нечто редчайшее всё же приживается, разъедает кожу — слой за слоем — и покрывается сначала мутным чувством недостатка, а потом это чувство с каждым днём становится всё острее и острее. Так вырабатываются ожидания, привычки, привязанности; оседают пылью перед глазами и на глазах, и пылинки оказывается сложнее соскребать со склеры.       У Кенни Маккормика имеется странность: услышав про зеркало человеческой души, он обзавёлся привычкой нагло заглядывать в чужие глаза и что-то себе надумывать. Засматривается на глаза окружающих его людей постоянно и вожделеет отыскать одновременно сокровенное и лежащее на поверхности. Глаза, казалось, помогали лицезреть человека насквозь.       Кенни называет себя специалистом в людях, а люди отзываются о нём неприятными словами; если придерживаться цензуры, то из менее грубого только чудила. Отчего-то большинство сочло такие долгие взгляды за привязанность, обращённую либо в бесстыдные извращения, либо в «голубые» фантазии. Одна половина большинства фыркала, закатывая глазки и скрывая улыбку от ощущения сладкой лести, а другая — указывала держаться подальше с брошенным недвусмысленным «девчонки нравятся».       Какие бы слухи о маккормиковской сексуальной ориентации по школе Южного Парка не бродили, его ближайшие друзья умалчивали и не распространялись на эту тему. Разве что Картман стабильно расхаживает чуть ли не с брошюрами, на каких выведено спиртовым маркером в строчку одно и то же: «Кайл пидорас». Такие громкие заявления, само собой, всерьёз не воспринимаются нормальными людьми; придурки, наоборот, верят в каждую ахинею.       — Получается, — Тельман прерывается, чтобы смахнуть с глаз чёлку одним движением головой, — твой жирный друг трещит об этом не просто так?       Школьный двор рябил разноцветными куртками. Большинство народа столпилось возле центра, где, кажется, норовится случиться в ближайшем будущем детонация, остальные поглядывают со стороны, соблюдая дистанцию и вальяжный вид «не при делах». Ученики только перешёптываются; децибелы повышают только особо конфликтные, за какими закреплён статус «вечно орущих» и «всё никак не потрахаются» (шутливо, естественно).       Маккормик точно знал, не обращая внимания на слухи: скорее, Брофловски окажется в робе на каких-то исправительных работах за жестокое деяние, чем займётся с Эриком Картманом «примирительным» сексом. Больше: вряд ли кто-то когда-нибудь захочет потрахаться с Картманом. За исключением, конечно, людей, испытывающих сексуальный интерес к полноте, моральным ублюдкам и полным моральным ублюдкам.       — Пит, — Кенни укоряет его строгим взглядом, — я не дружу с Картманом.       — Хорошо. Твой жирный недруг тогда.       — Так-то лучше. — Маккормик хмыкает и изгибает края губ в жалком подобии улыбки. — Да, не на пустом месте. Кажется, у него гей-радар или что-то такое…       — При этом, как ты выражаешься чрезвычайно по-конформистски, «гей-радаре» он не знает о тебе.       — Ну да.       — Как думаешь, почему?       — Потому что за мной держится репутация самого гетеросексуального парня в школе. Это я к примеру.       — Ты из девушек встречался только с Тэмми Ворнер.       — Ага, а потом умер от сифилиса. Однако, — он поднимает указательный палец вверх, стараясь подчеркнуть важность последующего, — я всё ещё дёргал на Анджелину Джоли.       Тельман усмехается, затягивается и, выдохнув крутящийся кругами сизовый дым, добавляет невзначай:       — И на её бывшего мужа.       — Не распространяй эту конфиденциальную информацию. Серьёзно, Пит, никакой огласки, или ты обнаружишь у себя в чашке свежевыжатый томатный сок.       — Я ненавижу томатный сок.       — Я знаю, — хохочет Маккормик и, поближе подтянув к себе колени, затихает.       — Не понимаю, — бормочет Тельман и делает резкое движение головой, чтобы снова поправить мешающую обзору чёлку.       — Что не понимаешь?       — Почему тебе не насрать на мнение конформистов. — Он затягивается и выдыхает, сжимая пальцами фильтр, а потом бросает окурок на асфальт и притоптывает его. — Они же конформисты. — Вполне весомый довод. Для готов.       — Не то что мне не наплевать на их мнение, тут немножко другое: мне, в целом, на них самих не поебать. Людей люблю.       — Миротворец, — констатирует Тельман и хрипло посмеивается. — Чего же в людях тебе может нравиться?       — Глаза. — Маккормик поворачивает голову к Питу и ухмыляется. — Что бы человек не утаивал, по глазам я всегда определяю.       — Экстрасенсорика?       — Ну, типа.       — Вздор, — Пит фыркает.       — Значит, в то, что я постоянно умираю, ты веришь, а в это — нет?       — Ага. У меня нет оснований верить в то, что ты экстрасенс.       — Тогда давай я тебе покажу! Посмотри мне в глаза и…       — Загадать число?       Маккормик цыкает и супится, хватается холодными пальцами за чужие скулы и смотрит.       — Просто не отводи взгляд.       От глаз Кенни, честно, сложно оторваться: те небесно-голубые, завораживающие и будто покрытые какой-то тонкой пеленой. Сосуды в белках почти целы, но Кеннет объясняет это тем, что после каждой смерти оказывается в новом теле — эдакая аренда нового транспорта со слабыми мышцами и хрупкими костями.       За несколько месяцев, что они втайне встречаются, Тельман уяснил одну простую вещь: их редкие обмены взглядами чрезвычайно участились и вылились в нечто большее — в посиделки на заднем дворике школы на переменах, быстрые смазанные поцелуи в комнате Тельмана или школьных коридорах и константы. Время будто замедлило свой ход; по крайней мере, так ощущается именно Питу.       — И что ты видишь? — спрашивает Тельман тихо, а после добавляет ещё тише: — В глазах моих?       — Смерть, скуку и себя.       — Что же это значит?       — Хм. — Маккормик призадумывается, однако от размышлений его отвлекают крики поблизости.       — Нормальный пацан хотя бы один раз должен дёрнуть на Брэда Питта! — восклицает Картман.       — И я ещё пидорас? — спрашивает Брофловски с рычанием.       — Потому что ты не дёргаешь на Брэда Питта, Кайл!       — Да я вообще не дёргаю!       — Ох! — Удивление в тоне Картмана настолько наигранно, что плещет фальшью через края. — Импотенция, или тебе на свой обрезанный член смотреть противно?       — Пора бы их разминать, — выдыхает Кенни и поднимается со ступенек — Да и задницу я себе отморозил. — Он бегло отряхивает свои ягодицы, прежде улыбнуться и направиться прочь.       Пит тоже в глазах и душах людей немного понимает: когда Кенни улыбается и его глаза блестят, внутри зарождается согревающее с ног до головы тепло. А ещё улавливает, что в глазах Картмана тоже что-то поблёскивает, когда тот скрыто наблюдает за Брофловски.       — До скорого, Маккормик!       Тельман уверен, что через несколько минут его парня придётся вести под руку в медицинский кабинет, пока Кенни настаивает на том, что разбитый нос — это нестрашно.       Кеннет спотыкается на ровном месте и едва удерживается на ногах. Пит знает, что тот ругается себе под нос, потому что это — одна из его привычек.       Выражаться не по-божески, философствуя, с ехидством отмечать схожесть с вампирами, подначивая сменить имя на Эдварда, потому что — по словам коллектива, состоящего из двух человек, — Эдвард Каллен секси — привычки; неуклюжесть, разговоры об авокадо-яйцах и укусы за нижнюю губу — привычки также.       Пит любит его всего, и это чертовски по-конформистски было бы, если бы кто-то об этом знал. Знает о тёплых чувствах лишь Кенни, обладатель гаечного ключа от прикрученных к сердцу шестерёнок и никудышных идей, все остальные — нет: они за гардиной утаились.       Знать им необязательно, а если когда-нибудь поймут — только по глазам.