Второй шанс для сердца

Карета остановилась у особняка Фезерингтонов уже под вечер, когда солнце медленно опускалось к линии крыш, заливая улицу мягким янтарным светом. Лондон постепенно затихал: грохот экипажей становился реже, торговцы сворачивали лавки, а из распахнутых окон соседних домов доносились приглушённые голоса семей, собиравшихся к ужину. Всё вокруг казалось удивительно обычным, почти безмятежным, словно сегодняшний день не принёс ничего, что могло бы изменить чью-либо судьбу. Пенелопа не сразу вышла из кареты. Её ладонь всё ещё покоилась на ручке дверцы, а мысли, несмотря на желание оставить их за воротами дворца, вновь возвращались к недавнему разговору с королевой. Спокойный, проницательный взгляд Шарлотты, её последние слова, решение, принятое без малейших колебаний, — всё это ещё звучало в памяти слишком отчётливо. Однако, сделав глубокий вдох, Пенелопа заставила себя оставить эти размышления там, где им и следовало оставаться. Дома её ждала совсем другая роль. Она поднялась по ступеням, но едва успела коснуться дверного молотка, как дверь распахнулась сама. — Пенелопа! — воскликнула Филиппа, выглянув первой. Её лицо просияло таким неподдельным облегчением, словно она ожидала возвращения сестры не несколько часов, а несколько недель. — Наконец-то! Мы уже начали беспокоиться. — Мы начали беспокоиться потому, что ты не умолкала последние полчаса, — спокойно поправила её Пруденс, появившись следом. В отличие от младшей сестры она говорила негромко, но в её голосе слышалось не меньше тревоги. — Мама уже трижды подходила к окну. Филиппа слегка нахмурилась. — Разве три? Мне казалось, больше. — Именно поэтому я и перестала считать. — Ну, зато теперь она дома. Пруденс лишь покачала головой, после чего мягко отступила в сторону, позволяя Пенелопе войти. — Не стойте в дверях. В доме гораздо теплее. Пенелопа невольно задержала взгляд на сёстрах. Когда-то подобные разговоры казались ей бесконечно утомительными. Сегодня же их привычная манера общаться неожиданно принесла ей странное чувство покоя. Ничего не изменилось. Филиппа по-прежнему говорила раньше, чем успевала подумать, Пруденс терпеливо возвращала разговор в нужное русло, а дом оставался шумным, живым и по-семейному беспорядочным. Из гостиной вышла Порция. Она не произнесла ни слова, лишь внимательно посмотрела на младшую дочь. Этот взгляд длился всего несколько секунд, но Пенелопа слишком хорошо знала мать, чтобы не понять, что скрывалось за внешним спокойствием. Порция никогда не позволяла чувствам управлять собой открыто. Она привыкла сначала убедиться, что опасность миновала, и лишь потом позволяла себе облегчённо выдохнуть. — Проходи, — произнесла она наконец. — Чай уже подали. Мне кажется, разговоры подобного рода лучше вести сидя. Через несколько минут вся семья собралась в малой гостиной. Серебряный чайник тихо поблёскивал в свете камина, фарфоровые чашки уже были расставлены, но никто не притрагивался к ним. Казалось, даже Филиппа чувствовала, что сейчас не время нарушать молчание первым попавшимся вопросом. Порция сложила руки на набалдашнике трости и внимательно посмотрела на дочь. — Итак, Пенелопа… Что сказала её величество? Пенелопа медленно сняла перчатки, аккуратно положила их рядом с собой и лишь после этого ответила: — Королева предложила мне место при дворе. В комнате стало так тихо, что отчётливо послышалось потрескивание поленьев в камине. Филиппа удивлённо округлила глаза. — При… при дворе? Настоящее? Пруденс бросила на сестру короткий взгляд. — Других дворов у королевы, насколько мне известно, не имеется. — Я не это имела в виду, — смутилась Филиппа. — Просто… это ведь… очень серьёзно. — Именно, — негромко согласилась Порция, не сводя взгляда с Пенелопы. — Это чрезвычайно серьёзно. Она немного помолчала, словно ещё раз мысленно проверяя услышанное. — Это не временное поручение? — Нет. — И не благодарность за оказанную услугу? — Нет, мама. — Следовательно, её величество хочет видеть тебя среди своих людей. — Да. Порция медленно поднялась и прошлась вдоль окна. Никто не мешал ей думать. Даже Филиппа молчала, понимая, что сейчас происходит нечто гораздо более важное, чем очередной семейный разговор. — Знаешь… — тихо произнесла Порция, не оборачиваясь. — За всю историю семьи Фезерингтонов никто не удостаивался подобной чести. Она остановилась. — Я всегда надеялась, что одна из моих дочерей сумеет добиться уважения общества. Но, признаться, никогда не предполагала, что самой королевы. — Я всегда говорила, что Пенелопа самая умная из нас, — спокойно заметила Пруденс. Филиппа удивлённо посмотрела на сестру. — Правда? — Конечно. — А почему я этого не помню? — Потому что ты редко слушаешь дальше второй фразы. Филиппа задумалась. — Возможно… Несколько секунд спустя она совершенно искренне добавила: — Зато теперь я могу этим гордиться. Пенелопа невольно посмотрела на неё. В этих словах не было ни зависти, ни попытки сравнить себя с сестрой. Филиппа сказала их с той обезоруживающей простотой, на которую была способна только она. — А ты теперь сможешь заходить в королевскую библиотеку? — неожиданно спросила она. Пруденс тихо вздохнула. — Филиппа… — Что? Мне действительно интересно. Говорят, там тысячи книг. На этот раз Пенелопа не смогла сдержать едва заметной улыбки. Настоящей. Пожалуй, первой за очень долгое время. Порция сразу это заметила — она ничего не сказала, но выражение её лица изменилось едва уловимо, словно один этот короткий миг оказался ценнее любых слов, прозвучавших сегодня. Разговор постепенно стал свободнее. Филиппа принялась строить предположения о жизни во дворце, искренне интересуясь, действительно ли королева каждый день меняет наряды по несколько раз и знает ли по имени всех своих слуг. Пруденс время от времени поправляла сестру, хотя сама с любопытством слушала ответы Пенелопы. В отличие от Филиппы её интересовали вещи более практичные: какие обязанности ей предстоит выполнять, насколько часто придётся бывать при дворе и сможет ли она по-прежнему жить дома. Пенелопа отвечала настолько честно, насколько позволяли обстоятельства. — Мне предстоит заниматься перепиской, некоторыми документами и выполнять отдельные поручения её величества. — Значит, работа будет постоянной, — заключила Пруденс. — Да. — Это хорошо. Филиппа снова оживилась. — А ты будешь видеть королеву каждый день? — Иногда. — Она страшная? Пруденс прикрыла глаза. — Филиппа… — Что? Я не в плохом смысле. Просто она всегда выглядит такой… величественной. На этот раз рассмеялась даже Порция - негромко, едва слышно, но этот смех неожиданно сделал комнату теплее. Когда вечер подошёл к концу и сёстры поднялись наверх, Порция негромко произнесла: — Пенелопа, останься. Дверь гостиной закрылась. Некоторое время они сидели молча. Порция медленно помешивала давно остывший чай, словно не решалась начать разговор. — Когда ты была маленькой, — наконец сказала она, — ты всегда мечтала, чтобы тебя заметили. Пенелопа подняла взгляд. — Помнишь? — Помню. — Тогда ты часами сидела с книгами, надеясь однажды стать такой женщиной, которую невозможно не услышать. Ты хотела, чтобы общество перестало смотреть сквозь тебя. Пенелопа слабо кивнула. — Теперь тебя заметила сама королева. — Она сделала паузу. — А ты выглядишь так, будто тебе всё равно. Эти слова прозвучали удивительно спокойно и именно поэтому попали так точно. Пенелопа долго молчала. Она не искала ответа. Просто впервые задумалась, когда именно перестала чувствовать радость от исполнения собственной мечты. — Наверное… мне действительно всё равно, — тихо призналась она. — Раньше подобная новость сделала бы меня счастливой. Сейчас… я понимаю её значение. Ценю оказанное доверие. Но счастья не испытываю. Порция медленно опустила взгляд. Она уже знала этот ответ, просто надеялась ошибиться. — Всё ещё Колин Бриджертон? Пенелопа закрыла глаза всего на мгновение. — Самое странное, мама, заключается даже не в том, что его больше нет. Страшнее другое. Каждый раз, когда открывается входная дверь, какая-то часть меня всё ещё ожидает, что войдёт именно он. Это длится всего одно мгновение… но его хватает, чтобы потом снова вспомнить: подобного больше никогда не случится. В комнате повисла тяжёлая тишина. Порция открыла рот, собираясь сказать, что время лечит любые раны, что однажды станет легче и ведь жизнь продолжается. Но ни одна из этих фраз вдруг не показалась ей честной. Она медленно протянула руку и накрыла ладонь дочери своей: без слов, без советов и без обещаний. И Пенелопа впервые за долгие время почувствовала не попытку утешить её, а простое человеческое присутствие. Иногда этого было достаточно.