Последнее утро

В первый раз это случилось тайно — украденный момент в темноте номера Джорджа в начале сезона 2024 года. Так и продолжалось долгое время — окутанные мраком гостиничных номеров по всему миру, такой темнотой, что почти можно было притвориться, будто он трахает кого угодно, только не Макса. Со временем их «встречи» переместились и в свет — дни, иногда утра, проведённые в домах друг друга. И свет принёс с собой ту самую нежность, которой они оба знали, что не должны потакать. Ту, которая рождает чувства. Когда настал Катар, Джордж думал, что этого будет достаточно, чтобы их раздавить. Возможно, даже поставить точку во всём этом деле. Но они всё равно продолжили. И вот они здесь — в спальне Макса, за несколько дней до первой гонки сезона 2026. Всё ещё храня эти чувства. — Можешь включить свет, знаешь ли, — говорит Макс, сидя на кровати и наблюдая с усмешкой, как Джордж одевается. — Всё нормально, — бормочет он, натягивая футболку через голову. Света здесь как раз достаточно, чтобы видеть, что он делает. И ощущается естественно — закончить всё так же, как начинали, купаясь в серебристом лунном свете. Потому что это — конец. Джордж чувствовал это уже давно. И Макс, наверное, тоже. В этом году они будут главными соперниками друг друга, и было бы глупо продолжать заниматься… чем бы это ни было. — Ты в порядке? — внезапно спрашивает Макс, вырывая его из мыслей. — Ты сегодня странно молчалив. — Да, нормально. Я просто… думаю, — он вздыхает, тянется за штанами. Натягивает их медленно, игнорируя ощущение Максова взгляда на себе. Он прекрасно понимает, что Макс, вероятно, пытается читать его мысли. И осознание того, что тот теперь на это способен, выбивает его из колеи. Это должно закончиться сейчас. Потому что он не может начать сезон, будучи главным соперником, который доступен как открытая книга. Он не хочет, чтобы Макс был у него в голове, когда он находится в паддоке. Он даже не хочет быть у Макса в голове. Он хочет полностью сосредоточиться на том, что может стать самым важным сезоном в его карьере. Не обременённый чувствами вроде любви. — Макс, мы больше не можем так, — говорит Джордж наконец. Он глубоко вдыхает, собирается, и ждёт реакции Макса. Хотя его лицо частично скрыто темнотой, кажется, что выражение не меняется. Он выглядит не удивлённым. Джордж не может понять, разочарование это или облегчение. — Я знаю, — отвечает Макс в конце концов. — Но останься до утра? На краю его голоса закручивается ниточка надежды. И это единственная причина, по которой Джордж кивает. Он никогда не умел хорошо уходить. Особенно оттуда, где чувствует себя желанным. — Хорошо, — выдыхает он. — Хорошо, — повторяет Макс. Жёсткие черты его лица расплываются в улыбке. И это заставляет Джорджа чувствовать, будто он поступает правильно. Он уже здесь. Ещё несколько часов ничего не изменят. Не в долгосрочной перспективе. Что такое одна ночь по сравнению с часами, которые они провели вместе? Поэтому он снимает штаны, стягивает футболку, аккуратно складывает их на комоде и забирается обратно в постель Макса. Макс немедленно притягивает его ближе, довольно урча. — У тебя такие холодные ноги, — жалуется Макс, будто не говорил того же самого десятки раз прежде. Джордж улыбается, прижимая ступни к икрам Макса и наслаждаясь тем, как тот ёрзает. — Почему ты всегда такая грёбаная ледышка? — ворчит Макс. — Извини, что не все мы можем быть обжигающей печкой, как ты, — отвечает Джордж, хотя на самом деле он очень любит, каким тёплым может быть Макс. Мало мест на земле заставляют его чувствовать себя в большей безопасности и тепле, чем в объятиях Макса. И это не только физическое тепло — это атмосфера, которую Макс умеет создавать, доверие, которое каким-то образом всё ещё существует между ними. Это то, как они рассказывали друг другу вещи, которых никто больше не знает. Это то, как Джордж может быть самой настоящей версией себя рядом с Максом и знать, что это безопасно. Он, конечно, никогда не забудет Катар. Как легко Макс говорил вещи, которые знал — причинят ему боль. Но он также знает, что Макс мог бы сказать столько всего, что ранило бы гораздо глубже. Но он этого не сделал. Даже после того, как Джордж ответил тем же и пустил пулю в ответ, Макс не переступил черту. И это что-то для него значит. За время между Катаром и сейчас — это доверие только выросло. Даже с тем инцидентом в Испании. Джордж честно начинает чувствовать, что Макс — единственная душа на этой планете, способная по-настоящему его понять. Если бы он только позволил ему. Но он не может. Потому что всегда должен был наступить день, когда единственным, что встанет между Джорджем и чемпионством, станет Макс. И поэтому он прятался. Не полностью, но по большей части. Но этот день наступил. И Джорджу кажется, что Макс всё равно его видит. Ему хотелось бы, чтобы это не было тем, чего он должен бояться. Он переворачивается на спину и смотрит в потолок, позволяя воображению унести его на мгновение. Пытается представить мир, где они — обычные люди. — Макс, — шепчет он. — Как ты думаешь, кем бы ты был, если бы не был гонщиком? Макс мычит, раздумывая. Он всегда так быстро потакает этим глупым разговорам Джорджа. — Не знаю. Может, стримером, — тихо предлагает он. Типичный Макс. — Я, наверное, мог бы и сам догадаться, — подкалывает Джордж, улыбаясь себе. Иногда приятно, каким прямолинейным может быть Макс. — Да, это довольно очевидно, — соглашается Макс. — А ты? Кем бы ты был? Он чувствует, как Макс шевелится, пододвигаясь ближе, чтобы их плечи соприкоснулись. Но не смотрит. Всё ещё глядит в потолок, позволяя воображению разгуляться. Он всегда говорит, что был бы фермером. Это то, чего он хотел в детстве, поэтому легко держаться за это. Но в глубине души он чувствует, что есть столько других вещей, которые он мог бы попробовать. В детстве он видел только фермерство. Но он уже не ребёнок. Он знает так много об окружающем мире. О себе. — Я думаю, я был бы хорошим учителем, — признаётся он. — Может, не в начальной школе. Но я бы неплохо справлялся как профессор в хорошем университете. — Ага, я могу это представить, — мычит Макс. — У тебя хорошие социальные навыки, и ты умеешь объяснять. Что бы ты преподавал? — Не знаю, — улыбается он. В этом половина кайфа воображения — ему не обязательно знать. — У меня было много плохих оценок в школе, но, может, потому что я недостаточно вкладывался в учёбу. — А у кого из нас было иначе? — смеётся Макс игриво. — Я мог бы представить тебя историком или вроде того. — Интересно, — мычит Джордж. Он закрывает глаза и пытается представить это. Он читает лекцию студентам о холодной войне или Англии времён Елизаветы — неважно. Они вовлечены, задают вопросы. А затем он собирает вещи в конце пары, уступая место следующему профессору, но немного опаздывает, и другой профессор не очень-то им доволен. «Поторопитесь, Расселл», — говорит он с такой знакомой хрипотцой в голосе. Джордж поднимает глаза и смотрит в пронзительно-голубые глаза. И, возможно, он немного одержим, но идея того, что Макс тоже был бы профессором, не кажется такой уж надуманной. — Я могу представить тебя профессором, — заявляет он, поворачиваясь к Максу, который просто отмахивается от него со смехом. — Меня? — Ну да, — настаивает он. — Ты был бы более расслабленным и, наверное, менее организованным. Но ты тоже умеешь объяснять. — Может, — признаёт Макс. — Или, может, ты просто не можешь держаться от меня подальше, даже в своём воображении. — Тебе надо что-то делать с этим огромным эго, — усмехается он, игриво закатывая глаза. Но он достаточно самосознателен, чтобы признать хотя бы себе самому, что Макс не ошибается. Джордж держит Макса в своих мыслях. Потому что не может держать его в своём сердце. — Это сказал тот, у кого у самого эго размером с Луну, — отвечает Макс, вытаскивая Джорджа из этого спирального спуска прежде, чем он успевает начаться. — Знаешь… Но всё, что он хочет сказать, обрывается зевком, который, в свою очередь, заставляет Джорджа зевнуть тоже. — Нам, наверное, пора поспать, — предлагает он. Ему не нужно вставать рано завтра, но с началом сезона нужно снова серьёзно относиться к режиму сна. Если бы они были профессорами, могли бы проговорить всю ночь, дразня друг друга, и пойти на работу, вооружившись одним кофе, чтобы продержаться день. Всё было бы так проще, будь они профессорами.

***

Он просыпается после Макса, что странно. Его голова лежит на груди голландца. Макс медленно перебирает пальцами его волосы, рассеянно листая телефон. Он наслаждается моментом, ненавидя то, как горько-сладко всё становится, когда он понимает, что это вполне может быть последним разом, когда он просыпается так. — Доброе утро, соня, — мягко говорит Макс, откладывая телефон. — Выспался? — М-м-м, — Джордж кивает. — Хорошо, — отвечает он, нежно глядя на него сверху вниз. Этого достаточно, чтобы на дне желудка Джорджа открылась яма. Потому что скоро Макс отвезёт его домой, и всё это станет прошлым. В нём теплится крошечная искра надежды, что этот год не станет катастрофой. Что после Абу-Даби появится возможность попробовать снова. Но он сомневается. — Я подумал, что мог бы сделать те сэндвичи, которые тебе нравятся, на завтрак, — говорит Макс. Он, конечно, имеет в виду единственное, что он умеет готовить нормально, — свежий хлеб с яйцами, беконом и авокадо. Джордж не позволяет себе думать о том, что это будет в последний раз. — Да, звучит неплохо, — говорит он, садясь и потягиваясь. — Я только сначала в душ. — Конечно, — кивает Макс. — Не торопись, спешить некуда. В его голосе подкрадывается что-то похожее на отчаяние — приглашение, и Джордж знает, что это самое близкое к «пожалуйста, не делай этого, останься», на что Макс способен. И поэтому он остаётся. Всё ещё свернувшись в объятиях Макса, иногда заглядывая через плечо и читая его телефон, пока не начинает хотеть в туалет и не может больше откладывать начало дня. — Я в душ, — вздыхает он, выкатываясь из кровати. Он сразу чувствует холод без рук Макса вокруг себя. Холод, к которому ему придётся привыкать. Они занимаются этим достаточно долго, чтобы Максу не нужно было приносить ему полотенце или вообще что-то делать. Он просто смотрит, как уходит Джордж, и кричит ему вслед: — Тогда я схожу в пекарню. Если что-то понадобится — звони. Джордж утвердительно мычит. Он чувствует взгляд Макса на себе, но не оборачивается. Даже если это не конец, он не хочет видеть, как Макс смотрит ему вслед. Он чистит зубы своей личной зубной щёткой и старается не думать о том, что после этого ему придётся от неё избавиться. Вместо этого слушает, как Макс шуршит вокруг, и щелчок входной двери за ним. Пекарня недалеко. Макс может дойти туда и обратно за десять минут — наверное, даже раньше, чем Джордж закончит с душем. Однажды они ходили туда вместе — ранним утром во время летних каникул, после ночи, полной выпивки, смеха и абсолютного отсутствия сна. Были там, когда она только открылась, и купили несколько вещей, которые обычно раскупают позже. Это был первый раз, когда Джордж попробовал их миндальные круассаны. Он был настолько пьян, что воспоминания теперь отрывочны. Не помнит, чтобы ел один. Но помнит, как пробовал миндальную начинку на губах Макса. Он никогда этого не забудет. Он выбрасывает зубную щётку в мусорное ведро, когда заканчивает. В душе он пользуется мылом Макса. Это 2-в-1 шампунь-гель для душа, над которым он раньше бесконечно издевался. Но со временем он ему даже понравился. Он хорошо пахнет. Он мимолётно думает о том, чтобы купить себе бутылку позже. Но мысль слишком жалкая и самолюбивая, чтобы всерьёз её закрепить. Ему почти хочется взять назад свои слова прошлой ночью о том, что это в последний раз. Может быть, так было бы менее больно — позволить всему идти своим чередом. Было бы легче уйти после ссоры — злым и обиженным — чем оставить всё вот так. С грудами и грудами потенциала. Он всегда ненавидел «а что, если». Но знает, что будет нести это с собой ещё долго. Потому что что, если больше не получится? Что, если он сейчас собирается закончить отношения с единственным человеком, который мог бы по-настоящему любить его или понимать его, — без всякой причины? Но он не может позволить себе так думать. Он ненавидит Макса за то, что тот сделал это с ним. Они начали встречаться из удобства — секс без обязательств и без чувств. И всё равно Джордж оказался здесь — с сердцем, полным эмоции, которую он недостаточно смел назвать. Макс тоже это чувствует. Он не говорил этого. Но Джордж всё равно видит. Чувствует. Это в том, как он ищет Джорджа в паддоке. В том, как он обнажается, чтобы Джордж мог его изучить. В его голосе, когда он хвалит Джорджа после побед. Когда утешает и собирает заново после трудных гонок. Это повсюду. Это было с Вегаса в 2024. И какое-то время Джордж мог это игнорировать — потому что тот, кто действительно любит и заботится, не стал бы делать то, что Макс сделал в Катаре. Но за прошедший год, то, что чувствует Макс, становилось всё очевиднее. Слишком сильным, чтобы Джордж мог притворяться, что это не то, чем является. И всё равно он игнорировал это. И если он продержался так долго, то точно сможет продержаться ещё один год. Что касается его собственных чувств — ну, он всегда умел с ними управляться. — Schat, сколько ты там ещё будешь? — зовёт Макс через дверь. Джордж даже не слышал, как он вернулся. — Ты пытаешься разорить меня на счетах за воду? — Отвали, — огрызается Джордж, хмурясь, даже если Макс этого не видит. — Я выйду через минуту. Десять минут спустя он уже заходит в столовую-кухню. Макс не замечает его — слишком сосредоточен на мытье посуды, стоит у раковины спиной к двери. Поэтому Джордж, очевидно, решает подкрасться к нему. — Бу! — кричит он, хватая Макса за плечи. Тот подпрыгивает, разворачиваясь: — Чёрт. Джордж начинает смеяться от этого зрелища. Но Макс мстит мгновенно — шлёпает его мокрой рукой, не больно. — Заткнись, — бормочет он, когда даже это не останавливает Джорджа. — Ты бы видел своё лицо, — давится смехом тот. — Да-да, очень смешно, — дуется Макс, закатывая глаза. — Твоя еда в микроволновке, уже остыла. Я мог бы целую гонку проехать, пока ты принимал душ. Джордж ничего не отвечает, только строит рожу и идёт к микроволновке. Как Макс и сказал, их сэндвичи остыли, но он не греет их обратно — не хочет, чтобы хлеб размок. Он несёт их к столу, пока Макс заканчивает с посудой. — Ни за что не угадаешь, что у них сегодня было в пекарне, — говорит Макс через плечо. — Что? — Те миндальные круассаны, которые тебе нравились. — Правда? — выдыхает Джордж, обрадованный. Он пробовал их только один раз. Чтобы заполучить их — нужно буквально быть у дверей к открытию, чтобы успеть до того, как их раскупят. — Я сам не поверил своим глазам, — усмехается Макс. — Они сказали, что экспериментируют с меню сегодня, поэтому сделали больше. Более склонная к заблуждениям часть Джорджа хочет сказать, что это знак. То, что это редкое угощение, которое они однажды разделили, стало более доступным в этот день из всех дней — вселенная даёт ему знак продолжать. Но более рациональная часть знает: круассаны — это просто круассаны. Никаких знаков не существует. — И где они? — спрашивает Джордж, сканируя кухню. — Скажи, что ты их не взял. — Я взял коробку из четырёх, — улыбается Макс, подходя ближе. — Они в машине. Не хочу, чтобы ты забыл их, когда я отвезу тебя домой. Когда я отвезу тебя домой. Джордж спокойно кивает — несмотря на то, что на дне желудка снова отзывается яма. Он не понимает, как Макс может говорить об этом безразлично. Но, может быть, он тоже пытается игнорировать тот факт, что это конец. — Спасибо, — улыбается он. Макс просто отмахивается, садясь напротив за обеденный стол. Сэндвич действительно немного холодный, как и говорил Макс. Но всё равно приятный. Это буквально единственное, что Макс умеет готовить, и Джордж уверен, что это не вызовет у него пищевого отравления. И он знает: Максу нравится делать для него такие маленькие вещи, поэтому он всегда потакает. Даже если ему стоит придерживаться диеты. — Очень вкусно, — говорит он, просто чтобы заполнить тишину. — Он холодный — вот он какой, — отвечает Макс. — Надо было сказать, что ты хочешь провести в душе вечность. Я бы не готовил так рано. — Я потерял счёт времени, — усмехается он, ошеломлённый. — И я сделал тебе комплимент, Макс. Большинство людей просто сказали бы «спасибо». — Да, ну, большинство людей ещё и не проводят по десять лет в душе, — пожимает плечами Макс. Их любимые, бестолковые перепалки. Они продолжают есть в тишине, но она уже не кажется такой тяжёлой. Это просто очередное утро. С привычной компанией и привычной едой. Последний кусок приходит слишком быстро, и вкус задерживается на языке. Он гордится своим рациональным мышлением — поэтому не слушает мысль о том, что, возможно, попробует этот вкус снова. Скоро. — Итак… — тихо говорит Макс. Голубые глаза впиваются в Джорджа с эмоцией, которую он не может определить. — Ты готов? Он игнорирует то, как его сердце падает в предвкушении того, что будет дальше. — Ага. — Тогда поехали.

***

Это, наверное, самая неловкая поездка на машине, которую они когда-либо делили. Так тихо, что Джордж слышит, как круассаны перекатываются внутри маленькой белой картонной коробки, лежащей у него на коленях. Даже когда они ссорились в прошлом, тишина не была такой напряжённой. Джордж почти слышит, как скрипят и перемалываются мысли в голове Макса. И знает, что никогда не услышит ни одну из них. Как и Макс не услышит его мыслей. Это почти комично. У них всегда есть так много, что сказать друг другу — швыряясь тяжёлыми оскорблениями или лёгкими подколами ещё до того, как те превратились в полноценные мнения. Но теперь у них есть все эти выношенные чувства — и никто из них недостаточно смел, чтобы высказать их вслух. Столько слов, которые они никогда не скажут. Столько слов, которые никогда не услышат. Но это не обязательно должно быть так, думает Джордж. Что мешает им быть честными хотя бы раз? Потому что даже если это конец, они могут хотя бы выложить все карты на стол. Оставить друг другу полную картину. Если они ничего не скажут, Джордж начнёт сезон с таким количеством вопросов. Действительно ли Макс заботится о нём? Заботился ли вообще? Знает ли он, что Джордж чувствовал то же самое? Изменило бы что-то знание? Ошибаются ли они сейчас? Макс поворачивает на его улицу. Сердце Джорджа подпрыгивает. Сейчас или никогда. — Макс, я… — Тебе не обязательно ничего говорить, — немедленно перебивает Макс. — Я знаю. Что ты знаешь? — хочет спросить Джордж. Потому что даже он сам не уверен, что собирался сказать. «Я люблю тебя» или «Мне жаль». Макс отрывает взгляд от дороги на мгновение. Их взгляды встречаются — всего на миг. Но этого достаточно, чтобы Джордж увидел всё, что он чувствовал, отражённым в глазах Макса. Беспокойство. Печаль. Заботу. Любовь. Здесь так много любви. И Джордж чувствует её тоже. И это отстой — что эти чувства всплывают именно сейчас. Он знает Макса половину своей жизни. В любое другое время они могли бы попытаться всё наладить. Но в этом сезоне он против Макса. И у них не может быть отношений на фоне этого. Потому что Джордж знает — какими бы сильными ни были их чувства, они не любят друг друга больше, чем любят побеждать. У них нет глубины или истории, чтобы сделать нечто подобное работающим. Это неизбежно отразиться на их лицах. Их ссора в конце 2024 была болезненной и жестокой — и тогда они были даже наполовину не так близки, как сейчас. Если бы нечто подобное случилось сегодня, это было бы катастрофой. Как глубоко они могли бы ранить друг друга, насколько серьёзными были бы эти раны — он даже не может себе представить. И поэтому выбор сделан за них. Закончить здесь. Закончить сейчас. И оставить это прекрасным. Но Макс уже паркуется. И глушит двигатель. И смотрит на Джорджа, который смотрит в ответ и заставляет себя не плакать. И это просто слишком. Это больно. Даже если это лучший из возможных исходов — это не значит, что не больно. — Макс, — всхлипывает он, не зная, что сказать. Он тянет время. Ещё не готов выйти из этой машины и оставить всё позади. — Всё в порядке, schat, — обещает Макс. Голос тихий и хриплый. Он подносит тёплую руку к затылку Джорджа, пальцы касаются его шеи. — Всё хорошо. Он верит ему, когда он это говорит. Но это не делает боль менее тупой. — Можно мне просто обнять тебя на секунду? — спрашивает он, губы дрожат. — Конечно, — кивает Макс, с лёгким блеском в глазах. Он тянется через консоль и притягивает Джорджа к себе, прижимая к груди. И этого достаточно, чтобы первые слёзы упали. Он не хотел плакать. Ненавидит, что устраивает сцену. Но это больно. — Ты в порядке, schat, — бормочет Макс. — Я держу тебя. Он проводит одной рукой по спине Макса, другой — по его затылку, обхватывая голову. Пытается запомнить это ощущение. — Я… спасибо за всё, — шепчет Джордж, тихо плача в плечо Макса. — Не надо меня благодарить. Никогда не надо меня благодарить, — твёрдо отвечает Макс. Его голос срывается. Его пальцы перебирают волосы на затылке Джорджа. — Я действительно наслаждался всем, что мы делали. И… я чувствую, что ты помог мне вырасти как личности. Он плачет сильнее, вспоминая все ночи, проведённые без сна — в разговорах и исцелении. Макс тоже помог ему исцелиться во многих отношениях. — Я буду скучать по тебе, — всхлипывает он. Потому что даже если они увидятся в Австралии, он будет скучать по этому. По Максу, который держит его в объятиях, играет с его волосами и не осуждает за слёзы. Он не может иметь этого Макса в паддоке. Его даже не должно быть здесь. — Я буду так сильно по тебе скучать, — рыдает он. Макс прижимает его ещё крепче. — Всё хорошо, Джорджи. Всё хорошо. Он позволяет себе поверить в это. Вдыхает запах Макса. Чувствует каждый его вдох. Запоминает тепло его объятий. Запечатлевает момент в памяти, пока медленно успокаивается. Слёзы прекращаются. И в конце концов хватка Макса ослабевает. Джордж знает — этот момент, последние два года, всё это — это конец. Поэтому он прогоняет слёзы и пытается взять себя в руки. И когда Макс прочищает горло, он держится за это самообладание. — Ладно, schat, пора, — говорит он, отстраняясь. Он не смотрит ему в глаза. И Джордж думает, что, наверное, так даже лучше. Он бы не смог уйти, если бы посмотрел. Никто из них не говорит «прощай». Джордж выходит из машины, стараясь не уронить круассаны. Когда слышит, как двигатель машины Макса снова заводится, он не оборачивается, чтобы посмотреть, как тот уезжает.