Ценная добыча

Битва завершилась в полдень. Ветры замерли над степью. Кто был жив с первыми лучами рассвета, теперь уже остывали на жаркой, парящей земле, которая лишь начинала по-настоящему прогреваться под высоким, безжалостным солнцем. Утренний холод ушёл быстро, будто и не было его вовсе, оставив после себя только липкую влагу на коже и металлический привкус во рту. Кровь ли?.. Стих звон оружия, замолк свист пращ, оборвались натужные песни хищных летящих стрел. Над полем повисла тишина, наполненная запахом крови, пота и взрыхлённой копытами земли. Победа далась нелегко, и в телах павших Минги-хан, медленно шагавший под тяжелыми доспехами, узнавал своих. Своих братьев, своих воинов, тех, с кем он делил огонь костров и мясо дичи, с кем смеялся перед походом и молчал перед боем. Кровавую дань пришлось уплатить щедро. Щедрее, чем всегда. Враг был силён, упрям и обучен, но войско хана оказалось сильнее. Что ж, ухмыльнулся Минги. Не было равных ему во всей Большой Степи, и не могло быть. Много данников, плодородные земли, охотничьи угодья, широкие пастбища, где табуны тянулись до самого горизонта. Города, как самоцветы в ханской шапке, драгоценные, яркие, богатые, каждый завоёван с доблестью. Щедрые дары союзникам, золото, ткани, оружие, женщины и кони. Разве не о таком мечталось молодому ханскому наследнику, когда он ещё слушал сказания старых нойонов, сидя у огня? И вот теперь всем этим достоянием нужно было не просто владеть, а защищать и приумножать. Редкий месяц проходил без похода, редкий день без мысли о битве, без советов над искусно выполненными картами, испещренными возможными маршрутами, без поиска явных врагов и скрытых лазутчиков. Рано или поздно склонятся под его руку все, от моря до моря. Не будет города и места, где бы не знали его имени и где бы не летали его охотничьи соколы. Не просто желание обуянного жаждой власти молодого принца, а уверенность, та, что растёт с опытом рано получивших ханские почести. Соколята учились охоте быстро. Оставалось не так уж много строптивых. Самые сильные, но таких и побеждать было почётно. Чем тяжелее доставалась победа, тем весомее она была, тем щедрее были дары союзникам, и тем охотнее они вставали под его знамёна. Минги сжал кулак, чувствуя, как напрягаются и немеют пальцы. Вот так и его воины должны были бить, в едином, сокрушительном ударе. И сегодня этот удар был нанесён. Маленькое и гордое княжество теперь обязано было покориться. Платить дань, отсылать рабов, выставлять воинов и сражаться на стороне Минги-хана. Ох, как же он хотел заполучить их бойцов. Хитрых, ловких, сильных, привыкших драться не числом, а умением. Говорили, сам их князь был ловчее и сильнее прочих, потому и обучал их лично, пропадая в полях от зари до зари, не доверяя своё войско чужим рукам. И его бы взять живым, убить всегда успеется. Хитер был лис, хотя редкие донесения говорили, что тот едва ли старше самого Минги-хана. Редкие, потому что мало кто из шпионов Минги выдерживал во вражеской столице долго. Их находили, казнили или высылали с демонстративно почтительными, иногда прямо издевательскими «донесениями», подписанными лично княжичем Ёсаном. Едкие, полные яда послания ложились на искусно вытканный ковёр пред светлые очи Минги-хана, и всякий раз он клялся достать этого Ёсана и снять с него кожу заживо. Каждая строка яд, каждая жгла, будто каленым железом. Княжич Ёсан его не боялся. И уже одно это подтверждало те скудные сведения, которые лазутчикам всё-таки удавалось добыть. Смелый, сильный, изворотливый противник. Такой, от одной мысли о котором закипает кровь. Растоптать. Уничтожить. Сжечь всю землю до последнего уступа над морем, у берегов которого раскинулась столица мятежного княжества. Или наоборот, огранить и вставить в венец над челом, заставить сиять, посадить на повод, золотую цепь, принудить служить. О, сладко было Минги-хану от этих мечтаний. Старики-советники, видя, как загорается золотом взгляд их молодого господина, увещевали его. Напоминали, что выигрывает битвы лишь холодная голова, что не всё берут штурмом, многое берут измором. Минги слушал, хмурясь. Советники на то и советники, что не воины, торговали себе время. Бесконечные походы не наполняли казну, а лишь опустошали её, и Минги не терпелось выступить против маленького приморского княжества. Лишь несколько лет спустя, после долгой подготовки, хитрых ловушек, вереницы мелких стычек у границ, сошлись два войска. Минги-хан жаждал возмездия за каждое слово, брошенное ему свысока заносчивым княжичем. Битва ещё горела, и он сам не раз ходил в атаку, надеясь встретиться с их правителем лицом к лицу. Но всякий раз либо трусливый Ёсан уходил от прямого столкновения, либо личный отряд хана менял направление, устремляясь туда, где нужнее было его присутствие. Теперь же была победа. Противник пал. И даже если он сбежал, Минги рано или поздно найдёт его. В столице ли, в горах или выловит из самого моря. Ярость ещё бурлила в жилах, и он крепко сжимал меч. Пусть приведут к нему. Только пусть приведут. Солнце поднялось к зениту. В вышине закружили вороны, нарушая тишину криками. Минги-хан поднял руку в повелевающем жесте. Следовало оплакать павших и собрать оружие с поля. Битва приняла его дань — теперь его очередь. Отдав короткие приказы, он направился в свой шатёр. Нужно быть на месте, когда его будут искать, ведь скоро должны прибыть послы проигравшей стороны — молить о пощаде. А если не прибудут, ухмыльнулся он про себя, то им же хуже. В шатре царил полумрак, едва разогнанный резко откинутым пологом. Взвилась в солнечном луче пыль, и Минги, пригнувшись, шагнул внутрь, чуть сощурив глаза после яркого света. Здесь, у жаровни он провел остаток ночи накануне после совещания с военачальниками и старейшинами. Не спал и даже не думал о сне. Зло мечтал, что там, во вражьем лагере тоже не смыкали глаз перед битвой. Теперь же только успел войти, как полог вновь ушел в сторону. Склонившись, ближайшие соратники, еще не снявшие боевого оружия, несли искусно украшенную чашу из серебра с затейливыми фигурами по ободу. Отказаться нельзя — вино и бычья кровь, ритуальное подношение победителю. На вкус горькое, но победа была сладка, принять было обязательно, и по губам и подбородку заструились алые потеки. А по щекам — горячие слёзы. За всю полновесную цену. Склонив головы, стража почтительно ждала этих слез, это была их дань, знали, что если падут в бою — вот так же их оплачут. Приняв опустевшую чашу обратно, поклонились и ушли пятясь, последний почтительно опустил полог на место. Встарь и вовсе запрещалось входить в ханский шатер после битвы, там правители оплакивали павших сыновей, горевали о товарищах, клялись отомстить. Так и теперь опасались тревожить Минги-хана. Простой церемониал степных войн требовал ждать — и Минги ждал, горя нетерпением принять все, что ему теперь причиталось по праву. И земли, и дань, чтобы не допустить разграбления, умилостивить нового повелителя земель. И более всего — княжича Ёсана, если он не сбежал и не скрывался где-нибудь в болотах у побережья. От мысли, что главный враг мог пасть в бою, Минги разочарованно морщился. Это был бы плохой исход. Нет, Ёсан ему нужен был живым.

***

Послы прибыли к вечеру, уже с караваном, и где только успели достать. Тяжело навьюченные животные, еще оружие к тому, которое уже было собрано трофеями с поля боя. Вели себя настороженно, но не боялись — достойного противника, даже проигравшего, принимали достойно. У общего костра сам хан наблюдал за приемом и остался доволен: места им отвели достаточно, близко от лагеря, но не слишком — хорошо простреливаемая из лука полоса пролегла меж границ. Теперь послам следовало отдохнуть с дороги, приготовить дары, и уже наутро они в траурных одеждах проигравших, без оружия явятся в шатер Минги-хана — говорить об условиях мира. Поэтому Минги и не ждал никаких вечерних посетителей, и даже стража не решилась бы беспокоить его после дня битвы и тяжкой победы. Однако ближе к полуночи шаги у порога заставили Минги-хана очнуться от забытья. Удивленный, он сам отдернул полог входа, и внутрь вошли трое его стражников, склоняясь в низком поклоне и с трудом удерживая в руках какой-то длинный сверток. Минги, нахмурившись, оглядел первое подношение. Наверняка ковер из далеких краев, ярко вышитый, украшенный золотыми кистями. Что ж, послы даром времени не теряли — усмехнулся. Чтобы к переговорам победитель уже был в благодушном настроении. Минги, царственно кивнув, жестом повелел развернуть ковер. Из затканного золотом узорного покрова, бывшего некогда украшением царского шатра, под ноги Минги-хану выкатилось стройное тело. Схватившись за меч и едва не кликнув еще стражу, Минги во все глаза уставился на «подношение». И ведь его не швырнули и не бросили, позволили скользнуть вперёд, словно опасаясь поранить. Поднялся сам, без посторонней помощи, легко, будто не провёл последние часы среди пыли, крови и криков. Спокойно, без страха. Вскочив на ноги, полуночный гость тут же выпрямился, вскинув голову, смотрел хану-победителю прямо в глаза. В полумраке хан сперва принял его за придворного щеголя, слишком холёного для боя. Наверняка перебежчик. Хочет служить новому господину. Минги оглядел его повнимательнее. Слишком тонкая фигура для воина. Но руки крепкие, к оружию привычные. Длинные тёмные волосы, не спутанные, лишь слегка растрёпанные необычной дорогой. Он был раздет не до унизительной наготы, до рубашки и простых штанов, без знаков отличия, но видна в нем была порода. Как в дорогом охотничьем соколе. Минги сделал шаг вперёд, приглядываясь. Что не боится — это верно, раз пришел служить, то чего ему бояться?.. Минги нахмурился и подошел ближе. Теперь он хорошо видел перебежчика. Черты лица в полумраке удалось разглядеть не сразу, но теперь… Слишком уж он был хорош, слишком… для придворной игрушки. Власть. Вскормленные властью смотрели вот так. Взгляд был прямым, без суетливой услужливости. Смотрел не снизу вверх, а так, как смотрят те, кто привык, что повелевают. Знаки отличия можно было снять, оружие спрятать, дорогие одежды сжечь. И только взгляд остался бы прежним. — Вот как… — негромко протянул Минги, прищурившись. Княжич. Княжич Ёсан собственной персоной. Тот самый, кого он видел в гуще боя, яростного, неустанного, в измятой кольчуге, даже среди хаоса сохранявшего холодную голову и точность ударов. Теперь, без облачения и без оружия, он стоял прямо перед своим победителем и всё равно выглядел равным ему, смотрел ясно, держал голову высоко. Ни мольбы, ни оправданий, ни попытки заговорить первым. Молчал, знал цену этому молчанию и умел им пользоваться. Не пленник, а гость, позволивший себе дерзкую вольность. Сам явился. — Твои воины сражались храбро до самого конца, твоё высочество, — произнёс Минги после короткой паузы, все еще пораженный этим визитом и открытием, кто именно к нему явился в поздний час. Говорил ровно, без насмешки. Такого победитель не мог себе позволить. Признание, а не подарок и не уступка, как и должно достойному противнику. Ёсан ответил не сразу. Взгляд скользнул по внутреннему убранству шатра, по золоту тканей, по оружию у стены, и лишь потом он посмотрел обратно на хана. — Их долг, — сказал он коротко. Минги кружил по шатру, в центре которого стоял его гость или пленник, и не смел поверить самому себе. Тот, которого он мечтал видеть здесь униженным, явился сам, и власть того, что теперь Минги может с ним сделать, дала в голову, как доброе вино. Опьяненный одной мыслью, он медленно вскинул бровь. Неужели Ёсан этого не понимал? Слишком уж заносчив для побеждённого. Или, быть может, напомнить ему?.. А ведь кое-что Минги помнил наизусть из его, Ёсана, личных посланий. А, может быть, и понимал. Сам явился на расправу. Отнял его победу, змеёныш, не позволил взять себя, привести в лагерь в оковах или в путах, пленником или рабом. Хитрый и изворотливый, не раз ведь было ему донесено. Но время не воротишь, и сам Ёсан стоял перед ним, глядя прямо в глаза. Молчал. Быть может, язык его развяжется, если они останутся один на один. Минги-хан поднял руку, и стражники, приведшие Ёсана сюда, поклонившись трижды, вышли из шатра. Полог опустился, отсекая шум лагеря и зарево поздних костров. Нетерпеливо дождавшись этого момента, Минги вновь подошёл ближе, разглядывая Ёсана лицом к лицу. Но и теперь строптивый не шелохнулся. Или безумец, или храбр до безумия. Даже бровью не повел. Лишь чуть склонил голову, ровно настолько, чтобы жест можно было принять и за вежливость, и за насмешку. — Моя воля, — проговорил Минги негромко, — решать, кем ты выйдешь отсюда. Моя воля — учинить с тобой что угодно, бесёныш. Ёсан отлично его понял. Запрокинул голову и рассмеялся, сверкая мелкими, как речной жемчуг, зубами. Чистым и звонким смехом, весело и хватко, так, словно стоял не в шатре самого Минги-хана, а на шумной ярмарке. Строптивое отродье. Нет, Минги не будет его казнить и не будет на потеху союзникам показывать на площадях вместе с грудами трофейного оружия. О нет, он заставит его заплатить за все насмешки. А если не дастся? А если не заплатит?.. Волна гнева накрыла Минги шумным прибоем. Сердце заколотилось, рванулось в сладкой ярости. Кровь ударила в виски, а пальцы сами потянулись к богато украшенной рукояти поясного кинжала. Быстрое оружие, верное, разящее без промаха, привыкшее к точной руке хозяина. Он уже нащупал холод металла, уже был готов выхватить клинок одним движением. Остановился, тяжко выдыхая. Рука замерла на полпути, пальцы сжались, и с усилием, с рыком, он вдавил клинок обратно в ножны. Гнев не ушёл, но старейшины мудро говорили, что нельзя взять атакой — берут измором. Потому Минги сдержал ярость, подавив ее, как удерживают горячего коня перед прыжком. Успеется. — Нет, твоё высочество… — проговорил он. — Я не убью тебя, как бы ты этого ни желал. Ты хитер, я гляжу. Но я хитрее. Если бы Минги-хан убил побежденного Ёсана не в честном бою, а безоружным, в исподнем, вот так — да в своем шатре, где обязан был проявить милосердие, если не гостеприимство, да прознай об этом толпа или старейшины… Не сносить бы ему ханского венца, и в имя на могиле плевали бы потомки. А ведь Ёсан об этом знал. Потому и явился без страха. Ну уж нет, Минги такого «без страха» не стерпит. Он сделал шаг вперёд, совсем близко. Протянул руки, тяжёлые от перстней, и сжал ворот рубахи Ёсана. Рванул в разные стороны, разводя руки, медленно, наказывая тряпку. По законам битвы княжич Ёсан теперь принадлежал ему, и всё, что он носит, тоже. Со стоном разошлась материя, и Минги отбросил лоскуты прочь, ни на секунду не сводя взгляда с лица своего пленника. Затем начал обходить свою добычу кругом. Не спеша. Примеряясь. Пригожий лицом, княжич был хорош и телом. Так хорош, что сам того не желавший, Минги-хан непроизвольно прищёлкнул языком. Ах, досада. Хорош. Хорош! Не изнеженный придворной жизнью, хоть и показалось с первого взгляда. Спина крепкая, плечи сильные, в старых шрамах, давно заживших, побелевших от времени. Следы ударов, падений, клинков и стрел. Карта прожитых битв, а не украшение. Он и сам был воином. И от этого отчего-то в груди Минги-хана дёрнулось, а во рту сделалось сладко, как бывает перед удачной охотой. Хорош. Минги обошёл ещё раз, медленно, внимательно, не скрывая одобрительного взгляда. Остановился за спиной. Теперь он видел, как ровно Ёсан дышит, Не дрогнули плечи, не напряглась спина в ожидании удара. Ни движения не сделал княжич, чтобы повернуться, обезопаситься или хотя бы выказать страх. Стоял всё так же прямо, а Минги не мог ударить, даже если бы и захотел. Лучшая добыча, сражённая самой меткой стрелой, падает наземь. Самый быстрый зверь замирает, почуяв верную руку, ещё не коснувшуюся шкуры. Самые красивые княжичи достаются самым храбрым воинам. Эта добыча была самой ценной, и уж торопиться-то с ней он точно не будет. — Ну что ж молчишь, твоё высочество? — спросил Минги после долгой паузы не повышая голоса. Отошел на шаг, чувствуя, как вновь тянутся руки к кинжалу на поясе. — Или писать тебе сподручнее? Ходил по шатру, как хищник по знакомой клетке, не глядя прямо, чувствуя каждое движение Ёсана спиной. Остановился у низкого стола, коснулся пальцами края кубка, не взял. Золото тихо звякнуло под ногтем. Здесь же, в ларце лежали все «письма», подписанные горделивым и непокорным именем, и любого другого бы уже за хотя бы одно такое ждал кинжал Минги. — Особенно те, что посылают вместо клинка, — продолжил он. — Трусы вроде тебя. Минги повернулся. Но Ёсан не дернулся. Да и Минги даже устыдился, уж кем-кем, а трусом Ёсан точно не был. — Что, княжич? — усмехнулся криво. — Твои строчки, твои слова. Твоя рука. Он сделал шаг ближе. — Ты знал, что я читаю их сам? Ёсан не ответил сразу. Взгляд через плечо был спокоен, словно вопрос не стоил спешки. Лишь когда Минги вновь потянулся к кинжалу, сказал лениво: — Доподлинно, Минги-хан. От наглости поверженного противника Минги бросило в жар и в холод. Сейчас он с ним расправится по-свойски… Но холодный голос рассудка, тот, которым говорили старейшины, возобладал. Минги усмехнулся, но в глазах не было веселья. — И каково тебе знать, что я их читал, и теперь придется ответить за каждое? Ёсан чуть наклонил голову, признавая. Но не вину, ее не признал. — Слова тоже оружие, хан, — произнёс он. — А я не привык отдавать оружие в чужие руки. Минги медленно втянул воздух. Вот оно. — Ну теперь можно проверить, чего оно стоит, твое оружие, — сказал он тише. — Будто тебя от меня оградили море, горы, боги и судьба. Я бы с небес тебя достал. Он подошёл вплотную. Так близко, что видел тень ресниц на щеках Ёсана. — Неужели ты и правда не думал, что будет, — произнёс Минги, — с тобой, когда я все-таки тебя достану? Ёсан поднял взгляд. Впервые в нём мелькнуло если не сомнение, то проблеск интереса. — Думал, — ответил он. Одно полновесное слово. Минги нахмурился. — Тогда отвечай, — сказал он, уже без насмешки, — если не трус, какое наказание я для тебя могу придумать. Молчание снова растянулось. Ёсан не спешил. Он будто взвешивал не ответ, а самого Минги на тех самых ярмарочных весах. Наконец заговорил: — Если у тебя свободно место придворного писца, то я готов сменить меч на перо. Минги замер. У него от такой наглости отвисла челюсть. Это был уже даже не вызов, а прямое приглашение к убийству. Так вот на что он рассчитывал… Знал, что погибнет так или иначе, и решил сделаться орудием мести сам. Явившись лично. — Ты слишком много на себя берёшь, змеиное отродье, — произнёс Минги медленно. Ручаться было нельзя, но если эта догадка была верной, то безрассудную храбрость Ёсана это оправдывало. Проклятье, этот княжич и сам заслуживал вина с кровью, которая полагалась победителям, потому как пока что на проигравшего он не походил ни на волос. — Ты волен убить меня тем способом, которым изберешь, — ответил ему Ёсан. — Я пришел сюда сам. Минги смотрел на него. закипая, как вода в котле, белым ключом. Значит, на то и рассчитано. Потом усмехнулся, на этот раз по-настоящему, но в этой улыбке не было мягкости. — Значит, ты знал, — повторил он. — Знал, что я могу тебя сломать. Убить или присвоить. Сделать тем, чем пожелаю. Ёсан не отвёл взгляда. — Знал, — подтвердил он. — И пришёл. Минги хмыкнул, отходя от своего наполовину нагого гостя. — Тогда ты либо безумен, — произнёс он, — либо смел до одури, и вот это больше мне по душе. Теперь Минги смотрел на Ёсана не скрываясь, не как на врага и не на пленника. Оценивая, как редкую вещицу, истинную цену которой ещё не до конца поняли. Гнев Минги никуда не делся, и ярость клокотала в ударах сердца, но теперь он видел яснее, осознавая, что же наконец попало в его руки. Полыхавший некогда яростный пожар унялся, оседая, тлея, как жар под золой. Не следовало спешить с окончательными ударами. — Ты останешься жив, — произнёс он наконец. Но как милость победителя слова не звучали, но приговором куда страшнее смерти, совершенно особого рода. Минги сделал шаг ближе, вынуждая Ёсана поднять голову. Тот подчинился неохотно, но не сопротивлялся, и их взгляды встретились. Между ними было всего ничего, несколько вдохов, тепло тел, запах пыли и металла, ещё не выветрившийся с поля боя. — Но не так, как ты, верно, рассчитывал, — продолжил Минги. Он протянул руку и коснулся подбородка Ёсана, стараясь не испугать резкостью движений, заставляя его держать голову ровно. Кожа под пальцами была тёплой, живой. Ёсан не отстранился, лишь чуть напрягся, как выжидающий атаки зверь. — Ты хотел, чтобы я услышал тебя, — сказал Минги. — Теперь пришел твой черед. Он убрал руку, обошёл Ёсана сбоку, останавливаясь то слишком близко, то отступая на шаг. Это было похоже на то, как башмачник или портной сперва оценивают заказчика, перед тем как снимают мерки. Минги, опытный охотник, чувствовал, как меняется дыхание княжича Ёсана, как оно углубляется, но не сбивается. Неужели почувствовал облегчение, а? — Будешь жить здесь, — продолжил он. — Под моей крышей. Глаз с тебя сам не спущу и другим прикажу не спускать. В ханский венец вставлю, как драгоценный камень, слышишь, Ёсан? Каждый, кто вспомнит твоё имя, будет знать, кому ты обязан тем, что ещё дышишь. Добро пожаловать под мою руку. Он остановился прямо перед Ёсаном. — О нет, не раб, — отмел Минги унизительное предположение. В рабство правителей не обращали, и обещание прозвучало неожиданно твёрдо. — Ты мой трофей. Буду беречь тебя, как зеницу ока. Ёсан чуть приподнял бровь. Улыбки не было, но в глазах мелькнуло что-то острое, насмешливое. — Я бы предпочел место писца. Или, быть может, есть место казначея? — спросил он спокойно. Ну вот на это Минги и рассчитывал. Не сломается этот воин, даже если Минги захотел бы. Убить можно, а сломать нет. — А твое присутствие рядом со мной, — ответил он. — будет значить, что твои земли будут хранить мне верность. И ты мне за это головой будешь отвечать. Он наклонился чуть ближе, так, что их плечи едва не соприкоснулись. — И чтобы ты не забывал, чья это воля. На мгновение между ними повисло странное молчание, так будто они были равны, не победитель и поверженный. Так, словно Минги и сам был просителем. Ёсан смотрел на него, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было покорности. Но и отказа не было. Принимал правила. Видимо, за этим тоже сюда явился. Минги выпрямился, резко стряхнув с себя это ощущение, будто это он чем-то Ёсану обязан. Губы его сжались, Минги был недоволен собой. — Эй, там! — бросил он, повышая голос до крика, к стражникам, дежурившим на почтительном расстоянии за пологом. — Смотреть в оба глаза. И не сметь касаться его без нужды или вредить ему. Он снова повернулся к Ёсану, на этот раз уже с нарочитым почтительным поклоном. — Не держи зла, княжич, — сказал Минги-хан. — У тебя будет много времени подумать, правильно ли ты выбрал дорогу. Может, еще до писца дослужишься. И затем, уже вполголоса, хриплым отрывистым шепотом, бросая от порога нагому княжичу собственную рубаху, щедро украшенную родовыми узорами — Буду торжествовать над тобой еще до рассвета. Вернусь через час. — Поглядим, — получил в ответ, рыкнул от досады, вышел вон, вновь приказав стражникам глаз с шатра не спускать. Стражники проводили взбешенного хана равнодушными взглядами. — Спасибо, — донеслось до уха ближнего из-за плотной завесы. — Он ушел, господин, еще не поздно… — Не надо. Вы до конца исполнили свой долг, уходите по дальней низине, там можно отойти от лагеря незамеченными. — Но ведь он же сказал… — А я сказал — поглядим. Идите. Здесь моё сражение.

***

Утро коснулось ханских шатров осторожными движениями, быстрыми тенями на нейтральной полосе между становищами победителей и побежденных. Воины, сановники и старейшины ещё спали, успокоенные вчерашней громкой победой дремали стражники на постах. Солнце только-только начинало подниматься, окрашивая край неба в бледное золото, и прохлада от земли поднималась, охватывая лагерь сизым предрассветным туманом. Коня Ёсан увёл сам. Своего собственного взял, в роскошной узде, видел, куда увели добытых в битве накануне. А тот будто его и дожидался. Длинноногий, чем-то похожий на самого княжича, тёмный, с живыми, умными глазами, он стоял привязанный чуть в стороне. Ёсан успокаивающе провёл ладонью по шее, что-то негромко сказал верному боевому товарищу, и конь едва слышно фыркнул, принимая ласку хозяина без возражений. Узда легла на место легко, седло он проверил привычным движением, подтянул подпругу. А вот теперь быстрее. Быстрее, пока не взошло солнце. Минги он перебросил поперёк седла. Подхватил, словно тяжёлую ценную ношу, уложил, следя, чтобы лег ровно, не проснулся раньше времени. Снадобье в бычьей крови так легко не выветривалось. Рука его была тверда, знал, что делал. На губах играла та самая нахальная усмешечка. — Не так ты, хан, представлял себе победу, — пробормотал он негромко, скорее для себя, чем для Минги. Тот, конечно, не ответил. Мирно спал, рубаха была смята, но лицо оставалось спокойным. Ёсан был уверен, что они доберутся до надежного укрытия без препятствий. Повязку и оружие Минги, правда, пришлось снять и оставить в шатре, ему эти цацки у Ёсана не понадобятся. Поэтому отросшие волосы спадали вниз тёмной волной, задевая стремена Спал и наверное видел добрые сны. К седлу с другой стороны Ёсан приторочил поясную сумку с чашей победителя. Ту самую, тяжёлую, украшенную чеканкой, ещё тёплую от вчерашнего вина и крови. Она тихо звякнула, ударившись о стремя, Ёсан испугался было, что стража поодаль услышит в утренней тишине. Замер на мгновение, прислушался, доверяясь чутью. Тоже ведь был отменным охотником. Но тревогу не трубили, шума не поднимали. — Пригодится, — негромко сказал он вслух и усмехнулся шире. Вскочил в седло одним махом, верный конь ударил копытами, вздымая пыль. Сколько битв они прошли вместе?.. И не сосчитать. Поводья легли в руки, Ёсан выпрямился, бросил короткий взгляд на сонный лагерь победителей. Тронул коня с места, придерживая Минги на коленях. Перешел на рысь. Чаша в поясной сумке холодила бедро. Минги-хан поперек седла радовал взор. Самая ценная добыча достается самым лучшим. Солнце поднималось выше. Погони не было. Когда впереди показались первые костры его лагеря, Ёсан наконец позволил себе короткий смешок. Буду торжествовать над тобой, так, кажется, сказал Минги-хан. — Поглядим, хан, — произнёс он снова, уже громче. — Еще как поглядим.