Ядерная принцесса

Небо над Мейренгом всегда серое, практически чёрное. Много лет его отравляли заводы и фабрики, промышленность усердно корпела над танками в тайне от остального мира. Реваншизм — понятие, что на уроках в школе проходят только в старших классах. Восемнадцатилетняя Лаура Павловна Снежинкина до десятого класса в школе не доучилась. В воздухе стоял едкий запах гари. Дышать не то что было невозможно — вдыхать этот яд просто не хотелось. Если бы грязные, костлявые руки девушки не сжимали тяжелое оружие, она бы зажала нос. Большой, некрасивый нос, который всегда служил поводом для насмешек. Она двигалась по руинам бесшумно, слушая только набат собственного пульса в висках и оглушительный рёв самолёта над головой. Рядом, всё ближе, гремели взрывы, но они стали настолько привычными, что игнорировались. Тёмно-серая форма из жесткой ткани прилипла к спине. Вспотевшие пальцы так и норовили скользнуть на курок, инициируя случайный выстрел. Лаура проглотила комок в горле. Слюна отдавала голодной кислотой. Вчера Лавруша поймал крысу и зажарил её, но у него мясо всегда получалось сырым. Никто за ним доготавливать не стал — валились с ног. Вязкие куски, которые невозможно было перегрызть крошащимися от цинги зубами, казалось, до сих пор чувствовались на языке. Её пустые глаза цвета твёрдой ледяной корки скользили по дымящимся обломкам жилых домов. Вскрытые двери, выбитые стёкла, вспоротые пустые мешки для зерна и ни намёка на живой силуэт. Она искала Лёню — парня из мужского отряда. Он ушёл на разведку три часа назад, и это было вполне нормально. Но Лаура знала, что он где-то прячет соль. Украл, не делится и никому не рассказывает. Девочки ему уже предложили всё, что только можно было предложить, а он ни в какую. Лаура пока не предлагала. Может, если она попробует, то получится сторговаться? У неё подкашивались ноги, постоянно болела голова, а в пустоте живота скручивался болезненно ноющий узел. Лавруша узнаёт — расстроится. Попытается отговорить, влезть в драку, но по большому счёту это ничего не изменит. Вдруг крик. Справа, неподалёку — Лаура моментально определила точно. Истошный женский вопль в нескольких метрах от неё. — Bitte nicht! Ich flehe dich an, lass los! Fass es nicht an! Fass es nicht an! Fass es nicht an! Лаура остановилась. Сколько их там? Двое? Трое? Отряд? Свои? Чужие? В любом случае ей точно не следовало туда идти. Судьба незнакомки уже предрешена, и, возможно, он или они её даже не убьют. Ефрейтору армии Унии Лауре Снежикиной не было никакого дела до судьбы какой-то «немой» женщины, которую собирались насиловать. Потому что… Потому что потому. Она сорвалась с места. Побежала, но не прочь, как предсказывали инстинкты. Если он там один — Лаура справится. Застрелит в спину и заберет оружие, форму и сапоги. Её собственные прохудились, когда они пытались обогнуть реку. У нужного дома она перешла на шаг, потом на лёгкую походку крадущейся к добыче кошки. Бедная по меркам этой страны хибара — в Унии в подобном жили селяне с достатком. Дверь приоткрыта. Что за наглец? Никого и ничего не боится. А Лаура боялась всего. Она осторожно заглянула в щель и выждала несколько секунд, пока глаза привыкнут к темноте. Лучше бы не выжидала. — Да что ты, блять… — бормотал парень в тёмно-серой форме, склонившись над брыкающейся женщиной. — Терпи, шлюха. Я покажу тебе, какая у нас в Унии любовь, тут вам такая и не снилась. Жертва рыдала, пока солдат одной рукой зажимал ей рот, а второй что-то нащупывал под рваным платьем с белыми лилиями. Лилии — красивые цветы. Царственные, нежные. Лаура остолбенела, когда узнала его голос. Длинные пальцы с силой вцепились в автомат, сдирая тонкую, бледную кожу. — Лёня… Она шагнула в пустоту, закрывая дверь за собой. Сослуживец вздрогнул и обёрнулся. — Э-э-э, Лара… — его лицо смягчилось почти мальчишеским смущением, что проступает, когда нашкодившего пацанёнка ловят за руку. — А ты чего тут? В лагере всё нормально? — Что ты делаешь? Воспользовавшись замешательством, женщина попыталась лягнуть нападавшего, но Лёня быстро сориентировался и, прижав её к полу сильней, отвесил звонкую пощёчину. Жертва попыталась взвизгнуть, за что получила ещё, а потом затихла. — Я тут… Она шпионка! — нашёлся товарищ. — Рыскала тут, хотя все местные давно ушли. Я решил… Ну, ты сама понимаешь. Не маленькая. Чего добру пропадать? — Шпионка? — Присоединяйся, если хочешь. Что-нибудь придумаем с ней, — он вдруг снова смутился. — Или, ну… Выйди, пожалуйста. Подождешь меня, и вернемся к нашим вместе. Одной тебе здесь бродить опасно, твой брат мне голову открутит. По спине поползло что-то куда более липкое, чем пот. Оно обмотало тело мерзкой плёнкой, стягивая кожу, но это была не привычная корка неделями несмываемой грязи. Нечто отвратительнее. Омерзение смешалось с непониманием. Ему же только вчера «отойти» предлагала Настя. Зачем это всё? Лаура сжала автомат в руках крепче и медленно навела на товарища. Слишком медленно. Надо было быстрее. Уголки его губ, изломавшихся в кривой, неловкой улыбке, поползли вниз. — Лара, ты чего? — юный голос дрогнул. — Я же… Я же свой, ты понимаешь? Если тебе соли надо, так я поделюсь, ты только попроси, у меня еще сига… Выстрел. Отдача в грудь, но терпимая даже для ослабевших ног. — Сига… реты… — прохрипел Лёня, в последний раз в своей короткой жизни дёрнувшись. И упал, придавив весом тела вскрикнувшую «немую». По тёмно-серой форме расползлось бордовое пятно. Кровь заляпала белые лилии на платье. На очень красивом когда-то платье. Дымящееся дуло не опустилось. Лаура прошла дальше, склонилась над женщиной, придавленной пока тёплым трупом. «Немая» рыдала, давясь слезами и соплями, её глаза выпучились от страха. Снежинкина навела автомат ей прямо в лицо. — Verstehst du mich? — спросила она с ярко выраженным акцентом. «Немая» судорожно закивала, трясясь от ужаса. — Ich bin kein Spion! Ich bin hierher gekommen, um meinen Sohn zu holen, er ist verloren! Wir haben hier gelebt, ich wollte ihn finden! Bitte nicht schießen! Она тараторила, глотала слова, задыхалась. Лаура на секунду прикрыла глаза. Выдохнула. — Langsamer, — дуло упёрлось женщине в лоб. Она тяжело сглотнула. — Mein Sohn, — прошептала женщина. — Verloren. — Wie alt ist er? — Neun. Лаура задумалась лишь на мгновение. Мокрый палец нажал на курок. Никаких детских игрушек в доме не было.

***

— Лаура. Розовая каша из мозгов вперемешку с кровавыми ошмётками расползается по полу. — Лаура. Трупы, сваленные в кучу на жаре, гниют второй день и смердят до рези в слипающихся глазах. — Лаура. Цепь кишок, валящихся из развороченного брюха, волочится по земле. Того, кто несет тело пленного, стошнило прямо на ходу. — Лаура, посмотри на меня! Я с кем разговариваю? Щелчок перед глазами. Лаура Снежинкина, полгода назад отпраздновавшая свой двадцать четвертый день рождения, вздрогнула и подняла глаза на мать. В тёмных глазах Нелли Вахтанговны, кроме укрепившейся там смертельной усталости, мелькнуло раздражение. — Ты в порядке? Лаура кивнула. — Да. Всё хорошо. «Возможно, мне стоит сменить лекарства». Или не менять — от них всё равно мало толку. Мать покачала головой и поставила на белоснежную скатерть глубокую тарелку с позолоченными вензелями по бокам. Внутри дымилось чанахи — томлёная говядина с ароматными овощами и зеленью. Лаура присмотрелась к еде. Есть не хотелось. Но она по привычке схватилась за ложку и с жадностью, неподходящей для девушки её статуса, набросилась на блюдо. От свежайшего, дорогого мяса пахло гнильцой. Мираж, иллюзия. Корова не может быть на вкус как крыса. Определенно. Мать села напротив. В столовой дачного дома Снежинкиных было светло и красиво до перегруженности. Статуэтки, цветы, картины. У отца в квартире столько барахла не было. В его пустоватой гостиной, пропахшей табаком и портвейном, атмосфера царила куда более уютная. — Скажи мне честно… — неохотно начала Нелли, пока Лаура давилась нежным куском говядины. — Ты считаешь, что подобная длина юбки уместна для девушки твоего положения? Лаура опустила взгляд на свои ноги. Юбка заканчивалась чуть выше колен, полностью скрывая тощие бёдра с большим зазором между ними. Такие в Комитетах Крепости носили многие женщины, не считая секретарш — особая каста. Им можно и нужно было покороче. Ей не требовалось. — Да, — ответила она ровным тоном без тени заискивания. — Вполне приемлемо. Товарищ комиссар недавно сделал комплимент. Мать отвела взгляд, но ничего говорить не стала. Манеры высказывать своё мнение она была лишена всегда, но намекающим молчанием любила его показывать. Лаура давно научилась это игнорировать. Как и нежелательные комплименты комиссара Кожевникова. «Старый мудак». До того дряхлый и противный, что это даже становилось примечательным на фоне остальных стариков из Крепости. До недавнего времени отец с ним очень часто выпивал, но прекратил, как только Лаура пожаловалась на внимание. Больше ничего не сделал. Он же не комиссар. Но тема мудаков в тот день себя не сразу исчерпала. — Я вчера созванивалась с семьёй Берикашвили, — будто бы вскользь бросила Нелли, делая вид, что в первый раз видит обивку стульев в собственной столовой. — Их сын готов на тебя… посмотреть. Лаура проглотила очередной кусок. Ей бы выпить, но мать принципиально не предлагала дочери даже вина. Нелли Вахтанговна нахмурилась. — Почему ты молчишь? — А что я должна сказать? Вздох. Мать, словно не в силах сидеть, встала и суетливо прошлась из стороны в сторону. Её аристократическая сдержанность такого не выдерживала. — Ты хоть понимаешь, как сложно выдать тебя замуж после того… где ты была? Отец твой этим решил не заниматься, а я вынуждена краснеть и позориться перед людьми! — Безобразие, — с притворным сожалением покачала головой Лаура. — Тебе смешно? Отчасти да, но в целом нет. Одна заезженная пластинка на целых пять лет. Мать кому-то звонит, ходит на приёмы к жёнам партийцев, договаривается и томно вздыхает, ожидая так называемых «смотрин», будто она тут невеста. Потом в дом заявляется предполагаемый жених с предполагаемой свекровью, а Лаура специально приходит в погонах, демонстрируя китель с орденами. Тогда наступает очередь удивленно вздыхать женихов: «Ах, ваша девочка… Уже не девочка». Старший лейтенант Снежинкина, к вашему сведению. Позади война, учёба в ВУКО на кафедре ядерной физики и служба в Комитете Обороны. Хоть толика должного уважения? «Они ж там все на фронте… Ну, ты понимаешь.» Лишь постоянный шёпот за спиной. Иногда пренебрежение и отвращение в нём меняло регистры на изворотливую расчётливость: «Это дочка Снежинкина. Того самого, да. Вся военная промышленность сейчас на нём… Ну и что, что страшная и порванная? Можно потерпеть, чтоб с Павлом Харитоновичем породниться». Ни Лаура Павловна, ни Павел Харитонович в ближайшее время родниться ни с кем не собирались. Отец, наоборот, предостерегал: «Сначала Лаврентия женим, присмотрись к подругам. Особенно к тем, кто умеет язык за зубами держать. Ты пока учись и работай. Нарожать всегда успеется». Лаура кивала, но каждый раз внутренне усмехалась его словам. С этим вариантом в их семье тоже… возникнут некоторые проблемы. Успокоившись, мать снова села рядом. Иногда она пыталась быть хорошей, но получалось из рук вон плохо. — Калишвилио, моисминэ… — Да, мам? Нелли Вахтанговна тяжело вздохнула, не смотря в глаза. — Я просто не хочу, чтобы ты осталась старой девой. И ты никак не желаешь мне в этом помочь. «А кто поможет мне?» Никто. Лаура и не планировала отвечать, но больше оснований не делать этого, ей подкинул появившийся в арке Лавр. Брат выглядел уставшим, но в хорошем смысле слова. Расправив закатанные рукава тёмной рубашки, он прошёл в столовую. — Мам, мне кажется, что лилии стоит пересадить… О, приятного аппетита, Ларочка. Она ответила коротким кивком, а мать сразу же подскочила, засобиравшись на кухню. — Пересадим, швили, конечно, пересадим, как будет сезон. Чай будешь? У меня с мелиссой есть, с мятой… Лаура закатила глаза. Началось, вернее, продолжилось. По этой гримасе Лавр сразу понял, что что-то не так. — Не надо, мам, спасибо. Сядь, — сам он устроился на стуле где-то между ними. — Вы опять ругаетесь? — Нет, — отрезала Нелли Вахтанговна. — Мы говорим о женских делах. Терпение лопнуло. Лаура поднялась, отодвигая вылизанную до последней крошки тарелку. — Да, и мы уже закончили. Правда, мам? — Лаура… — Поехали, Лавруша, — отчеканила она ледяным тоном. Лаврентий вздрогнул. Мямля. — Э-э-э… Куда? — На работу. Ни на какую работу им сегодня было не надо, но брат по одному взгляду понял команду «Отступаем». Сегодня он выбрал сторону, которая показалась ему более пострадавшей, и, вежливо отговорившись от матери, принялся собираться. Через пятнадцать минут они уже сидели в салоне переливающейся на летнем солнце чёрной «Ласточки». Трясущимися пальцами Лаура крутила ключ зажигания, но элитный автомобиль, будто бы вынуждая стоять у забора лишние минуты, завёлся только с третьего раза. С горем пополам тронулись. Рыча на родовые усадьбы дачного посёлка, машина двинулась по просёлочной дороге. Дорога до Белой Набережной занимала примерно полтора часа, и это время Лаура очень надеялась провести в умиротворяющем молчании. Лавр не дал. — Что опять? — На манеже всё те же, — огрызнулась она. — Завтра ложиться в гроб, а меня ещё никто не обрюхатил. Переживает. — Как обычно? — Да. — Но ты сегодня сильнее бесишься. Лаура отвлеклась от дороги на мгновение, чтобы глянуть на брата, флегматично развалившегося на пассажирском с видом человека, которому не всё равно, но у него не осталось сил слушать одно и тоже по десятому кругу. У нее самой сил не было тем более. Внимание снова переключилось на дорогу. — Если ты сейчас заведёшь свою шарманку про «Будь умнее» — я тебя высажу. Лаврентий глухо хмыкнул. — Не планировал. Не сегодня, по крайней мере. И, если что, высадишь меня у Валеры. — Опять? — Снова. Лауре ничего не осталось, кроме как в очередной раз за этот бесконечно долгий день закатить глаза. — Ты меня когда-нибудь доконаешь, Лавруша…

***

Чешется. Всё чешется, каждый сантиметр кожи. Сколько ни мой, ни натирай, ни выдирай ногтями эпидермис. Всё равно тело липкое, и кажется, что грязь к нему прилипла ещё в зловонной реке у городских стен Мейренга. Красивый, древний город — оттуда и оборонительный ров. «Я тогда так и не сняла сапоги с Лёни». На Верну опустилась ночь, покрывая чернотой золотые купола храма на Крепостной Площади. Этот город не спал никогда, как и любая другая столица. Даже если последний житель, страдающий от бессонницы, каким-то чудом ложился спать, в сердце Унии Дружественных Республик не смыкали глаз часовые у главных ворот здания Комитета Обороны. Не только живые гвардейцы, но и красные звёзды на вершинах башен. А когда-то тяжёлую постовую службу с их места несли гордые двухголовые орлы. Лаура многое по жизни игнорировала. Боль, голод, сплетни, чужие взгляды, непрошенные советы. Научилась она не обращать внимания ещё и на часовых. Глубокой ночью старший лейтенант Снежинкина сидела на ступеньках входа в Оружейную Башню и совершенно не беспокоилась о двух парах глаз, направленных в её сгорбленную спину. Между тонких губ, подведенных вызывающей бордовой помадой, тлела последняя сигарета. Магазины уже закрылись, до завтра предстояло протянуть без горького допинга. Как-нибудь. С тех самых пор, как начала, иногда приходилось не курить неделями. Лаура почесала запястье под пиджаком. От фантомного ли ощущения налипшей грязи или от нервов — не хотела думать. Сегодня в кабинет к себе вызывал отец. — Я уеду на пару недель, — сказал генерал-полковник Снежинкин, складывая бумаги в толстую стопку. — В Ткачинск. Справишься тут без меня? Вопрос без вопроса. Уточнение: «Я считаю, что ты справишься, и ты должна это сделать.» Ей было не привыкать. Не привыкать справляться, не привыкать сидеть в этом кресле, вдыхать запах табака и хорошего алкоголя. Но отец ценил исполнительность и инициативу. А ещё не мог терпеть самонадеянности в тех случаях, когда она была на грани откровенной тупизны. — Смотря с чем. — По мелочи, — буркнул Павел Харитонович и подвинул увесистую папку на край стола. — Но Главсек в любой момент может захотеть посмотреть отчётность. Понимаешь же, что это задание не для секретарши? Лаура кивнула. Только что упомянутый товарищ Главный Секретарь посмотрел на неё с портрета за спиной отца. Полуулыбка, усы и чёрные глаза, в которых ничего нельзя было разглядеть. Человек с картины. Папин друг. — Так точно. Другого и не ожидалось. На лице генерал-полковника появилось глубокое удовлетворение. Не внезапная гордость, а благодать, разливающаяся по телу тогда, когда всё сделано правильно. Но уже через мгновение на его сухое лицо вернулась твёрдая мрачность. — Следи за Лавром. Он может напортачить. — Каким образом? — Ты сама знаешь. На самом деле диапазон выходок брата был необычайно широк: от едкого хамства важному человеку и драки в ресторане с другим генеральским сынком до обнаружения в постели того, в чьей он не должен был оказаться. Лаура не собиралась за ним следить и докладывать о каждом шаге, но и умалчивать, если бы спросили, не стала. От этого противостояния между двумя важнейшими мужчинами в её жизни она старалась держаться подальше. Получалось не всегда. Она физик, в конце концов, а не канатоходец. Вдруг отец встал. Лаура сразу же поднялась следом, потому что сидеть перед старшим по званию — непозволительно. В несколько тихих, размеренных шагов он оказался напротив. Тяжелые руки легли на с виду хрупкие плечи. Губы под папиными усами дёрнулись. — Мать жалуется на тебя. — Знаю. — Не слушай, — папа прижал её к себе и одной рукой зарылся в волосы на затылке. — Она другая. Сама понимаешь. Лаура прикрыла глаза и позволила уткнуться ему в плечо. Папин шёпот раздался над ухом: — Ты — моя единственная гордость. И больше никаких вопросов не было. Его доверие — дар и проклятие, но в любом случае тяжесть на плечах, оседающая рядом со звёздами на погонах. Ноша, которую Лауре предстояло с достоинством нести. Потому что… «Кто, если не мы?» Больше готовых для этого дела Снежинкиных на белом свете не было и в ближайшие долгие годы не предвиделось. — Кхм… Лаура Павловна? Она вздрогнула от неожиданности. Растеряла хватку, изнежилась или просто перестала держать ухо в остро в молчаливом присутствии гвардейцев. Лаура подняла глаза. Перед ней, загораживая вид на сверкающие в ночном небе звёзды, стоял молодой мужчина. Она узнала его не сразу. — Здравия… Здравствуйте, товарищ Сиренев. Он улыбнулся. — Михаил Львович, — ненавязчиво напомнил он. — Комитет Иностранных Дел. — Я помню. — Мы встречались на дне рождения сына товарища Лужина. — Точно. Лаура помнила не всех, но многих. Несмотря на то, что Крепость кишила чинушами, как переполненный муравейник, некоторые лица тут примелькивались. КБ-шникам и ГКО-шникам это было очень некстати, но кому-то вроде Сиренева только на руку. Дипломаты. Всегда вежливые лица, выглаженные костюмы, импортные духи и строгие портфели. Люди, думающие, что не всегда необходимо убивать. Положение Михаила ничем не отличалось от положения десятков служащих Крепости образца «свежей крови». Чей-то сын, которого специально воспитывали под кресло, выбранное ещё до рождения. Няньки, элитная школа, ВГУ, практика за границей. Для Лауры не повод для зависти, просто факт. Он был не высок, но статен. Круглое лицо с мягкими чертами сквозило показной покладистостью, но она позволила себе предположить, что будь это действительно так — ни в одном шатающемся кресле КИДа он бы не усидел. Каштановые волосы тёплого оттенка, круглые очки и выразительно вежливая полуулыбка. Лаура давно не оценивала мужчин критерием «красивый». Вместо этого она заключила, что Сиренев не опасен в первую очередь физически. — У вас горит фильтр, — сказал он, кивая на истлевшую сигарету в её зубах. — Разрешите угостить? И точно. Во рту уже некоторое время распространялся привкус гари. Лаура избавилась от окурка одним ловким броском в сторону урны. — А вы разве курите? Никогда не видела вас с сигаретой. — Не курю, — кивнул Сиренев. — Но я всегда ношу с собой пачку на всякий случай. Знаете, предложение табака — отличный способ завести разговор. Почти беспроигрышный. — Да вы что? — Чистая правда. Лёгким, отточенным движением он достал из внутреннего кармана пачку дефицитных сигарет и протянул Лауре. Она сухо усмехнулась. — Вы и впрямь прирожденный дипломат, товарищ Сиренев… — Михаил Львович, — снова поправил он. — Вы мне льстите, Лаура Павловна. Дело хорошей привычки. В темноте чиркнула зажигалка, прозвучала скупая благодарность за красивый жест. Михаил не сел рядом, не смотрел, как она курит. Повернувшись в сторону часов на Главной Башне, лишь тихо сказал: — Я тоже сижу на работе допоздна, потому что не хочу возвращаться в пустую квартиру. Лаура отстраненно кивнула. Затем дипломат ушёл. И ей очень понравилось, что в ту ночь он не уселся рядом.