Там, где пахнет клубникой и корицей

Кирилл Беликов перевёлся в девятую школу три недели назад. За это время он успел схватить шесть пятёрок, одну четвёрку по литературе и репутацию «новенького, который слишком много улыбается». Эту репутацию он привёз с собой из прошлой школы — как заразный, но приятный вирус. Светлые волосы торчали в разные стороны, хоть он и пытался их пригладить перед зеркалом, намочив ладони водой. Не слушались. Тёмно-карие глаза смотрели на мир с искрой, которая у кого-то могла вызывать раздражение («хватит лыбиться!»), а у кого-то — непреодолимое желание улыбнуться в ответ. На большой перемене компания из 9-го класса — человек пять — оккупировала дальнюю кабинку туалета. Запах здесь стоял не классический «школьный санузел» с хлоркой и сыростью, а густо-сладкая клубника пополам с арбузом: пацаны каждую перемену бегали парить. — Слышь, Серегу вчера после школы повязали, — лениво бросил один. Голос равнодушный, как у диктора прогноза погоды. — Да он сам дурак. На камеры попал, — отозвался другой. Третий, тот, что стоял ближе к форточке, рассказал про девчонку из параллели. Про то, как она «опять дала, а потом сказала, что её никто не трогал». Кто-то заржал. Кто-то присвистнул. История тёмная, мутная, пахнущая не клубникой, а чем-то нехорошим. — Классика, — спокойно сказал Валентин, выпуская облако кокоса. — Сама пришла, сама дала, сама не рада. Кирилл улыбнулся уголком губ. Ему не нравилась такая «классика», но лезть в чужой трёп не хотелось. И всё же он добавил, чуть склонив голову: — Может, ей просто внимание нужно было, а не это вот всё. Но кто ж спрашивает. На секунду повисла пауза. Кто-то хмыкнул неопределённо. Кто-то почесал затылок. Потом тема плавно ушла в другую сторону — про нового учителя по физре, кажется, — и Кирилл выдохнул незаметно, чтобы никто не услышал. Он прислонился к холодному подоконнику, глубоко затянулся своим «ледяным виноградом» — терпкий, свежий вкус, от которого приятно холодело в груди, — и исподлобья рассматривал парня, который стоял напротив. Валентин Головашкин. Тёмные, почти чёрные волосы уложены аккуратно: чувствовался гель, но без фанатизма, без этой дурацкой «мокрой» укладки. Просто чисто и строго. Лицо спокойное, немного отстранённое, будто Валентин находился здесь телом, а мыслями — в осеннем лесу за городом. Кирилл заметил это ещё на первой перемене: за ним никто не тащится, он ни к кому не лезет, но и «ботаником» его не назвать — слишком расслаблен. Валентин тоже курил, но в общую трезвонку не лез, шутки про повязанного Серегу пропустил мимо ушей. Просто стоял, опершись плечом на кафель, выпускал медленный, ленивый пар и смотрел в стену. Как будто видел там что-то важное. Он здесь уже давно. Свой. Проверенный. Не самый крутой, но такой, к которому без напряга можно подойти спросить что либо и тебя не пошлют. Кирилл поймал себя на мысли, что Валентин ему… приятен. Без всякого такого. Пока без. Но вот эти скулы — резковатые, с лёгкой тенью под ними. Эта линия шеи, когда он запрокидывает голову, выпуская пар. И то, как он молчит — не напряжённо, а наоборот, уютно. Просто с Валентином легко молчать. Это как сидеть у костра, когда не нужно говорить, чтобы чувствовать тепло. Кирилл сделал последнюю тягу, чувствуя, как под рёбрами разливается что-то тёплое и тягучее, не имеющее отношения к пару. «Ну и дела», — подумал он и улыбнулся сам себе. ———————— Контрольная по алгебре началась с тихого, всеобщего вздоха класса — такого синхронного, будто их тренировали, — и грозного, ледяного взгляда Марьиванны. Она обвела ряды поверх очков, и даже солнечный свет, пробивающийся сквозь мутные стёкла, показался серым. Кирилл и Валентин сидели за одной партой — так сложилось, что мест в классе было мало, а новенького посадили к темноволосому молчуну. Валентин сначала думал, что это будет напрягать — сосед-«ботаник» или, наоборот, отвлекающий болтун. Но Кирилл оказался нормальным: не лез с разговорами, не задавал тупых вопросов, не пытался заглянуть в тетрадь без спроса. Иногда, правда, любил подурачиться — мог толкнуть локтем, шепнуть какую-то чушь про учительницу или незаметно стянуть ручку, а потом с невинным видом смотреть в потолок. Учителя на него шикали, но без злобы — Беликов учился хорошо, и его выходки были скорее милыми, чем раздражающими. На контрольной дурачиться было некогда. Валентин вымучивал второй пример уже пять минут. Цифры сливались в серую кашу, за окном летела ворона — тощая, наглая, с обломанным клювом. На доске плясали иксы, складываясь в издевательские формулы. Он честно пытался, честно, но мозг работал как старый принтер: гудит, скрежещет и выдаёт белый лист. «Не моё, — с тоской подумал Валентин, уставившись в чистый лист. — Иди спать. Вообще из школы иди». Он чувствовал, как под рёбрами нарастает знакомая, тупая усталость от собственной тупости. В груди поселился мерзкий холодок. Кирилл заметил. Он писал быстро, уверенно, иногда покусывая колпачок ручки — привычка, от которой на пластике оставались маленькие следы зубов. Потом подвинул свой листок так, чтобы Валентину было видно. Почерк у него был аккуратный, плотный, с мятыми хвостиками у букв. — Знак в четвёртом потерял, — шепнул Кирилл, наклоняясь ближе. От него пахло мятным леденцом — только что съел, наверное. И он не просто сказал. Он накрыл ладонь Валентина своей — тёплой, сухой — и мягко переставил ручку в нужное место, поправляя пример. Пальцы задержались на запястье на одну долгую, тягучую секунду. Одно движение — не специально, но очень тепло. — Смотри сюда, а не в окно, — добавил Кирилл с лёгкой улыбкой. В его глазах прыгали золотые искры. — Ворона и без тебя справится. Валентин почувствовал, как под этой ладонью бешено заколотился пульс. Громко, предательски. Он поднял глаза. Кирилл улыбался. Коротко, краешком губ, будто не хотел показывать, как ему самому это приятно. Валентин выдохнул, не понимая, дышал ли вообще последние десять секунд. «Боже, — подумал он, чувствуя, как тепло от чужой ладони растекается по всему телу, заставляя забыть про иксы, про ворону, про Марьиванну. — Что же это такое». Он улыбнулся в ответ. Маленькой, робкой улыбкой, которую никто не должен был увидеть. Уголком рта, будто не хотел показывать, что ему приятно. Кирилл улыбнулся в ответ шире. И вдруг понял, что примеры больше не важны. Никогда. Вообще. ———————— Физру поставили последним уроком. Это было чистой воды издевательство над человечеством: после шести уроков, контрольной по алгебре и общего истощения — бежать кросс. Пока Валентин возился со шнурками — они упрямо скользили, не желая завязываться в нормальный бант, — Кирилл просто сел рядом на скамейку и ничего не делал. Сидел, чуть касаясь плечом Валиного плеча, и листал ленту. Остальные трое из класса тоже не спешили: сбросили форму, встали у окна, обсуждали кому какой скин выпал. А потом за дверью раздался громогласный голос физрука: — Кто не вышел через минуту — получит два! И пойдёт к директору! — Бля, — выдохнул кто-то. Наступила паническая тишина. Кто-то лихорадочно натягивал форму обратно, кто-то искал кеды. Варианты «под парту? в шкаф? выпрыгнуть в окно?» пронеслись над головами. Кирилл среагировал первым. Как кошка, как будто только этого и ждал. Он резко схватил Валентина за руку — сильно, обхватив запястье всеми пальцами, — и рванул в сторону туалета, который был прямо при раздевалке. «Запасной выход», — мелькнуло в голове у Валентина, пока его тащили мимо вешалок, мимо чьих-то брошенных кроссовок. Дверь захлопнулась. Темнота съела пространство — густую, бархатную, пахнущую старым деревом и мылом. Ничего не видно. Слышно только их двоих: сбитое дыхание, шорох одежды, два бешеных сердца, колотящих в унисон. И между ударами — полная, звенящая тишина. Кирилл всё ещё держал Валентина за руку. И не отпускал. Валентин сглотнул. Пульс стучал в висках так, что, казалось, его слышно на улице. Он чувствовал тепло пальцев Кирилла на своём запястье, и почему-то не хотел, чтобы это прекращалось. Никогда. Шаги и голоса за дверью затихли, растворились в коридорном гуле. Кто-то крикнул: «Чисто! Выходим!» — и топот тридцати ног унёсся прочь. А они так и остались сидеть в этой маленькой комнатушке. В темноте. Бок о бок, бёдра почти соприкасаются, плечи — наверняка спутаешь, где чьё. Минута. Другая. Тишина стала другой — не пустой, а полной. Как стакан, который налили до краёв, но он не проливается. — Сыграем? — голос Кирилла звучал непривычно тихо и как-то… близко. Будто он говорил не в стену, а прямо в Валентинову макушку. — А?.. — Бравл. — А. Экран телефона тускло, голубоватым светом осветил их лица. Кирилл смотрел на него с какой-то странной, детской серьёзностью. Валентин кивнул. Им было неловко. Ужасно. Теснота и тишина делали каждую секунду слишком интимной, слишком личной. Но это была та неловкость, после которой хочется остаться ещё. И ещё. Они проиграли три катки подряд, потому что никто из них не смотрел в экран. Валентин смотрел на отблески света на пальцах Кирилла, сжимающих телефон. А Кирилл — на тени, которые бегали по лицу Валентина. ———————— В среду после третьего урока в школу приехала медсестра, ставить прививки. Слух об этом разнёсся по этажам быстрее пожарной тревоги. Всех построили в коридоре. Выдали направления — маленькие жёлтые бумажки, которые мялись в потных руках. И началась обычная школьные будни: кто-то ржал, кто-то ныл, кто-то геройски закатывал рукав, делая вид, что ему всё равно. Кирилл стоял в очереди молча. Слишком молча. Слишком прямо. Валентин заметил это не сразу. Сначала он перешучивался с одноклассниками, крутил в пальцах свою жёлтую бумажку, думал о том, что после прививки рука будет болеть, а физра завтра — издевательство. Но потом очередь сдвинулась, и Кирилл оказался прямо перед ним. Валентин поднял глаза и… замер. Новенький побледнел. Не просто стал бледнее, а побледнел так, что веснушки — Валентин только сейчас заметил, что они есть, россыпь на переносице, — выделялись тёмными точками, будто кто-то рассыпал перец на белой скатерти. Светлые волосы, обычно растрёпанные в весёлый хаос, прилипли к вискам и лбу — мокрые, хоть выжимай. Кирилл сжимал край парты, что стояла у стены, так, что побелели костяшки. Пальцы вцепились в дерево мёртвой хваткой. И самое страшное — он не улыбался. Впервые за три недели Валентин видел Кирилла Беликова без улыбки. Это было как увидеть солнце без света. — Кирюх, ты чего? — тихо спросил Валентин, делая шаг ближе. Голос вышел мягче, чем он планировал. — Нормально всё, — ответил Кирилл. Голос дрогнул. Оборвался на середине слова. Валентин услышал, как в горле у него что-то щёлкнуло — сухой, испуганный звук. — Не похоже. Очередь подходила к кабинету. До них оставалось человека четыре. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились звуки: шуршание перчаток, звон ампул, чей-то всхлип. — Я игл боюсь, — выдохнул Кирилл. Так тихо, что Валентин едва расслышал. Будто признавался в чём-то постыдном — не просто в страхе, а в слабости, которую нельзя показывать. — С детства. Просто… не могу. Паника. Не могу, когда иглу в вену… Когда эту… — Он зажмурился, и ресницы дрогнули. — Мне всё равно, что это не страшно. Я знаю, что это глупо, но я не могу. Слова вылетали обрывками, Валентин видел, как ходит желвак на скуле Кирилла — челюсть сжата так, что, наверное, зубы сейчас треснут. Валентин посмотрел на него. Кирилл — яркий, громкий, улыбчивый, который всех заряжает своей дурацкой солнечной энергией, который на алгебре руку накрыл так, будто в этом нет ничего особенного, — стоял бледный, как мел, и дрожал. Мелко, противно. Дрожь шла от плеч — оттуда, где заканчивается шея. — Иди сюда, — сказал Валентин и, не спрашивая, потянул Кирилла за локоть — разжать хватку на парте, чтобы побелевшие пальцы наконец отпустили дерево. Кирилл не сопротивлялся. Это было страшнее всего — что он пошёл, как кукла на ниточках, молча и покорно. Такой Кирилл Валентину не нравился. Совсем. У окна было светлее. Стекло холодило спину. Валентин встал напротив — закрыл собой обзор на кабинет, на очередь, на всех этих людей с бумажками. — Что ты делаешь? — спросил Кирилл. Голос сел. — Не боись. Я рядом буду. Он взял Кирилла за плечи — чуть выше локтей, так, чтобы чувствовать дрожь под пальцами. Сжал. Не сильно, но ощутимо. «Я здесь. Ты не один». — Смотри на меня, понял? — сказал Валентин и поймал его взгляд. Тёмно-карие глаза, обычно с золотыми искрами, сейчас были тёмными-тёмными, как земля перед грозой. — Не на иглу. На меня. — Да я… — На меня. Дыши. Валентин сам сделал глубокий вдох — грудью, чтобы Кирилл видел. И медленный выдох. Потом ещё один. Кирилл попытался повторить. Вышло рвано, со всхлипом. Но попытался. — Хорошо, — сказал Валентин. — Ещё. Очередь таяла. Кто-то вышел из кабинета, зажимая ваткой локоть. Кто-то заходил. Валентин не оборачивался. Он смотрел только в эти тёмные глаза и ждал, когда зрачки перестанут прыгать. — Ты идёшь, — сказала медсестра из двери. Валентин не выпустил Кирилловы плечи. Вошёл вместе с ним. — А вы зачем? — медсестра, женщина лет сорока, в белом халате и с усталым лицом, подняла бровь. — Ему страшно, — сказал Валентин. Просто. Как будто это было самое очевидное объяснение в мире. — Я просто рядом постою. Она посмотрела на него, на Кирилла, бледного, дрожащего, с белыми губами. Вздохнула. — Ладно. Только быстро. Кабинет пах спиртом и чем-то ещё — холодным, металлическим, больничным. На столе в лотке поблёскивали шприцы. Иглы — тонкие, страшные, невозможные. Кирилл бросил один взгляд туда — и всё его тело окаменело. — Садись. Кирилл сел на стул — пластмассовый, скользкий. Валентин остался стоять рядом, положил руку ему на плечо, чуть сжал. Медсестра взяла шприц. Прозрачная жидкость. Игла блеснула под лампой. Валентин увидел, как расширились глаза Кирилла. Как перехватило его дыхание — резко, будто кто-то сжал горло, как побелели губы. — Не смотри, — голос Валентина прозвучал твёрже, чем он ожидал. Но внутри у него всё дрожало. Не от страха, а от того, что было больно смотреть на Кирилла таким. — На меня смотри. Кирилл отвернул голову в строну к Вале, потом неожиданно уткнулся лицом ему в плечо. Укол занял три секунды. Кирилл даже не понял, когда всё кончилось. Потому что прижимался к телу Валентина, чувствовал тепло его пальцев, — и не думал об игле. — Всё, — сказала медсестра. — Свободен. — Боже, — прошептал Кирилл не открывая глаз. И выдохнул. Весь выдохнул — будто из него выпустили воздух. Они вышли в коридор. Кирилл прислонился к стене и медленно сполз вниз — так, что оказался сидящим на полу, поджав колени. Валентин присел рядом — плечом к плечу, бедро к бедру. Не спрашивая разрешения. — Ты как? — спросил Валентин. Кирилл некоторое время молчал. Потом поднял голову. Посмотрел на Валентина. — А ты всегда такой… — Кирилл не договорил. Голос сел, охрип. — Какой? Кирилл не ответил. Посмотрел в глаза — и в этой темно-кари глубине что-то дрогнуло, перевернулось. Что-то, чему Валентин пока не знал названия. — Спасибо, — сказал Кирилл. Тихо. Без шуток. Без своей солнечной улыбки. Просто — спасибо. Как будто это слово весило больше, чем обычно. — Не за что, — Валентин чуть улыбнулся. — Зато знаю теперь твоё слабое место. Иглы, значит. — Попробуй только кому-то сказать, — беззлобно огрызнулся Кирилл. А потом вдруг улыбнулся. По-настоящему — слабо, с непривычки, но улыбнулся. И эта улыбка была как первый луч солнца после грозы. — Убьёшь? — В лесу закопаю, — пообещал Кирилл. — И мотоцикл твой заберу. — Договорились. Они просидели так до звонка молча. ———————— Валентин сбежал с химии. Училка — старая, злая и принципиальная. Лучше отсидеться в раздевалке с куртками, на старой скрипучей скамейке, чем слушать про моли и фенолы, которые тебе никогда не пригодятся, если ты не собираешься стать фармацевтом. Он сидел, закинув ногу на ногу, листалТикТокк и лениво парил. Сладкий, летний вкус плохо вязался с запахом старой кожи и пыли, но это было приятное противоречие. Дверь резко, с лязгом, распахнулась. — Кирюха? — Валентин машинально отнял под от губ. Кирилл просочился внутрь, пригибаясь и круглыми глазами глядя по сторонам — как герой боевика. Сразу прижал палец к губам. Палец длинный, белый, с обкусанным ногтем — Валентин заметил это почему-то особенно отчётливо. — Химичка бесится. Сказала, если найдёт — убьёт. Лично. Голыми руками. Я в окно её видел, она сейчас первый этаж прочёсывает. Он плюхнулся рядом. Скамейка, будто сговорившись, жалобно скрипнула. Она была узкая — ужасно неудобная, для одного, поэтому Кирилл прижался плотно. Валентин почувствовал его бедро — горячее даже сквозь джинсы, — и своё колено, почти соприкасающиеся с коленом Кирилла. «Господи, — подумал Валентин. — Только не дышать так часто. Только не покраснеть. Только не…» — Да ей надоест по-любому, — выдохнул Кирилл через пару секунд, и его дыхание — с мятным леденцом, он только что жрал «Бон Пари», — коснулось щеки Валентина. Кирилл кивнул на Валин под. — Дай пару тяг, свой забыл в рюкзаке. Валентин хмыкнул, чтобы не сорваться на улыбку. Сердце вдруг забилось быстрее — так быстро, что стало трудно дышать. От того, как близко лицо Кирилла. От его светлых, растрёпанных волос, пахнущих яблочным шампунем. От того, как его дыхание касалось щеки — тёплое, с мятой. — Только за поцелуй, — ляпнул он. Язык опередил мозг. Шутка. Просто глупая, идиотская шутка, чтобы сбить это напряжение — густое, — затупить по-детски и поржать вместе. Обычно так и работало: Валентин шутил глупо, все смеялись, и становилось легче. Но Кирилл не засмеялся. Он повернулся. Медленно, будто во сне. И посмотрел прямо в глаза. В его тёмно-карих зрачках спокойных, даже твёрдых, горело что-то новое. Что-то, от чего у Валентина пересохло в горле. — Окей. И поцеловал. Не долго. Нежно, но не спрашивая. Просто прикоснулся губами к его губам — сухими, чуть шершавыми губами — и отстранился. Как будто ничего особенного не случилось. Как будто не перевернул мир Валентина с ног на голову. Валентин замер. Лицо вспыхнуло жаром — от корней волос до ключиц, наверное, светилось бы в темноте, как лампочка. Сердце пропустило удар, потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — А теперь давай под, — спокойно сказал Кирилл. Будто ничего не случилось. Валентин заметил, как дрожит его ресницы, и понял, что Кириллу тоже не всё равно. Что ему самому страшно. Просто он лучше это прячет. Валентин протянул ему электронку дрожащими пальцами. Кончики пальцев на секунду коснулись Кириллиных — и Валентина будто током ударило. Короткий, горячий разряд — от пальцев до локтя и выше, до самой груди. До конца урока они сидели прижавшись плечами и не говорили ни слова. Но иногда их руки случайно касались — и каждый раз Валентин чувствовал мурашки. А когда прозвенел звонок, Кирилл встал и просто как ни в чём небывало ушёл на урок. ———————— Валентин катал на старом японском мотоцикле, который сосед, уезжающий в другой город, отдал почти за спасибо. Ржавый, с облезлым баком, он выглядел как бездомный пёс — никому не нужный. Но потом они с отцом провели два месяца в гараже: меняли свечи, чистили карбюратор, искали детали на разборках. И пёс превратился в зверя: низкоурчащего, с хрипотцой, но надёжного. Пятница. Валентин ехал домой, наслаждаясь ветром, который трепал волосы, гель он смыл сразу после уроков, и чувствуя, как в груди разливается свобода. Вдруг увидел Кирилла — тот выходил из магазина с пакетом чипсов, газировки и двумя шоколадками. «Всегда берёт две», — почему-то с умилением подумал Валентин, глуша мотор рядом с тротуаром. — Эй, Беликов! — крикнул он, снимая шлем. Кирилл обернулся. Увидел его — мотоцикл, тёмные волосы, улыбающегося Валентина, — и его лицо озарила та самая, солнечная, до ушей, мальчишеская улыбка. Глаза засияли золотом. Даже чипсы в пакете, казалось, захрустели от восторга. — Головашкин?! — крикнул он, подходя ближе. — Красава! Твой? — А чей же, садись. Кирилл даже не спросил куда. Он закинул пакет в рюкзак, и обхватил Валентина за талию. Крепче, чем надо. Сильнее, чем обычно обхватывают пассажиры. Валентин чувствовал его пальцы — как они впиваются в ткань худи, как сжимаются при повороте, какие они тёплые даже через две куртки. Он выдохнул — облачко пара в холодный воздух — и нажал на газ. Они поехали в лес. Не договариваясь. Просто Валентин свернул на знакомый просёлок, где дорога становилась ухабистой, а воздух — густым, пахнущим хвоей и прелыми листьями. Там была заброшенная стройка — серые бетонные коробки с пустыми глазницами окон и торчащие, как рёбра, железные прутья. Но дальше, в глубине, за стеной молодых осин, стоял старый деревянный мост через ручей. — Красиво тут, — сказал Кирилл, слезая с мотоцикла. Волосы его стояли дыбом, он улыбался. — Ага. Они нашли две трухлявые жерди, брошенные кем-то у воды, уселись на них плечом к плечу. Сидели молча.Слушали лес. Ручей бормотал что-то своё, сонное. Где-то далеко стучал дятел. Потом Кирилл заметил. Он всегда замечал такие вещи. — Ты совсем дурак? — воскликнул он, взял ладонь Валентина в свои, поднёс к лицу. — Без перчаток гоняешь. Кирилловы пальцы — тёплые, несмотря на холод, сильные — осторожно разжали его кулак. Валентин и сам не заметил, как сжал руки в кулаки от ветра и скорости. Кожа на костяшках покраснела, обветрилась, натянулась — вот-вот треснет. Кирилл подул. Осторожно, деловито, будто имел на это полное право. Потом поднёс ладонь Валентина к своим губам и подышал на каждый палец — отдельно, начиная с мизинца. Губы чуть касались кожи — почти невесомо, но Валентин чувствовал каждый миллиметр. Каждое прикосновение. Сначала мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. И большой — самый долгий, самый нежный. Один за другим. Валентин не отдёргивал руку. Не мог. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, как в раковине. Он смотрел на светлую, вихрастую макушку Кирилла, на его длинные ресницы, опущенные вниз, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, растекающееся по венам горячим сиропом. А потом Валентин сам чуть сжал пальцы. В ответ. Легко, едва заметно. Позволяя себе маленькую смелость, на которую раньше не решался. Кирилл поднял глаза — и улыбнулся. Той улыбкой, которая умещается только между двумя людьми в целом мире. Той, которую никто больше никогда не увидит. — Ладно, — сказал он. — Поехали обратно. Холодно. Он не отпустил его руку. Так и шли к мотоциклу, не разжимая пальцев, по хрустящей под ногами листве. Идти было неудобно, плечи путались, колени сбивались с шага — но ни один не предложил расцепиться. По дороге домой, когда ветер стих и они ехали медленнее — уже по улицам, где зажигались жёлтые фонари, — Валентин наклонился чуть ближе к уху Кирилла и сказал: — Ты знаешь, отцу пришлось врать, что я на продлёнке был в прошлый раз. Когда мы гуляли допоздна. — А он поверил? — спросил Кирилл из-за спины, щекой прижимаясь к плечу Валентина. Голос звучал чуть приглушённо, но тепло дыхания Валентин всё равно почувствовал. — Я на всякий случай расписание продлёнки выучил. Он строгий. Но проверять не полез, слава богу. — Тяжко тебе, — усмехнулся Кирилл. — Привык, — ответил Валентин. И чуть повернул голову, чтобы увидеть край светлой макушки за плечом. Потом добавил тише, сбе под нос. — Это того стоило. Кирилл не ответил. Но обхватил талию чуть крепче — там, где уже начинали ныть мышцы от хватки. И так, сквозь куртки и ветер, Валентин почувствовал, как к его лопаткам прижалась улыбка. ———————— У клубе было шумно, тесно и пахло дешёвым коктейлем «Юппи», смешанным с водкой. Кто-то притащил колонку, которая хрипела на басах, кто-то — пару бутылок дешёвого вискаря, а кто-то — целый литраж колы, чтобы разбавлять эту горечь. Пол был липкий от пролитой газировки. Кто-то уже успел надраться и тихо клевал носом в углу. Валентин сидел в углу на подоконнике. Нога на ногу, пластиковый стакан в руке, взгляд — в никуда. Рядом, прижимаясь плечом, терлась Лиза из параллели — та самая, про которую говорили в туалете. Высокая, с длинными волосами и яркой помадой. Она положила голову ему на плечо, щипала за рукав, что-то шептала на ухо, хихикала над своими шутками. — Ты какой-то грустный сегодня, — промурлыкала она. — Может, выйдем? Покурим? — Всё нормально, — ответил Валентин. Даже не повернул головы. Не убрал её руку, не придвинулся ближе. Просто сидел — нейтральный, как стена, но позволял прикасаться. Он смотрел в сторону двери. Ждал. Сам не зная кого. «Не её, — думал он, слушая Лизкино щебетание. — Кого-то другого. Того, кто на алгебре руку накрыл. Кто в темноте держал за руку. Кто дышал на мои пальцы на мосту.» Лиза продолжала щебетать, но он её почти не слышал. Мысли были где-то далеко — в тёмном туалете, на мотоцикле, в раздевалке. Дверь открылась. Кирилл вошёл, оглядел комнату — и сразу увидел их. Светлые волосы растрёпаны — сильнее обычного, — в глазах — что-то острое, колючее, чего Валентин раньше не видел. Он не стал ждать, пока Лиза уйдёт сама, не сделал вид, что не заметил. Подошёл прямо так, при ней. — Головашкин, пойдём, — сказал коротко. Даже не поздоровался. Голос спокойный, но с напором — как тугая пружина, которую вот-вот отпустят. — Эй, мы разговариваем, — возмутилась Лиза, поднимая голову с Валиного плеча. Кирилл даже не посмотрел на неё. Взял Валентина за локоть — сильно, не спрашивая, — и потянул вверх. — Вставай, говорю. Валентин послушался. Не потому, что испугался, — потому что сам этого хотел. Лизка что-то крикнула вслед — что-то обидное про «странных», — но они уже вышли в коридор. Там было темнее и тише. Лампочка под потолком тускло горела, отбрасывая жёлтые круги на линолеум. Музыка из комнаты доносилась приглушённо, будто из-под воды. Кирилл отпустил его локоть, отошёл на шаг, скрестил руки на груди. Грудь тяжело вздымалась — он или бежал, или сдерживался из последних сил. — Ты чё творишь? — спросил он. Голос дрожал — от злости или от обиды, Валентин не понял. — Что? — Валентин реально не понял. — Сидишь с ней. Обжимаетесь. — Кирилл кивнул в сторону закрытой двери. — Не обжимаемся. Это она… — А ты что? Пень? Скажи «отвали», и всё. Валентин замолчал. Он знал, что Кирилл прав. Знает — и уже давно. Но не умел так — грубо, в лоб. Внутри сидела какая-то глупая, детская вежливость: «Ну человек же старается, не могу же я просто встать и уйти». — Тебе-то что? — спросил он тихо. Поднял глаза. Кирилл дёрнул плечом. Отвёл взгляд в сторону. Потом снова посмотрел, прямо, тяжело. — Мне… — начал и не закончил. Замялся, провёл рукой по волосам — взъерошил их ещё сильнее. — Она тебе нравится?.. Голос стал другим. Тише. Не напористым, а почти просящим. Беззащитным. Валентин никогда не слышал его таким. — Нет, — ответил Валентин сразу. Глядя прямо в глаза. Без паузы. Без сомнения. Кирилл выдохнул — шумно, будто только что отпустил что-то внутри. Но не успокоился. Повисла тишина. Где-то за стеной орала музыка. Кто-то смеялся — громко, пьяно. Валентин смотрел на Кирилла. На его светлые, растрёпанные волосы. На скулы, которые напряглись так, что под кожей перекатывались желваки. На глаза — тёмно-карие, испуганные и смелые одновременно. «Ты серьёзно не понимаешь? — подумал он. — Или делаешь вид?» Он сделал шаг вперёд. Сам. Впервые за всё время. — Ты совсем дурак, Кирилл? — сказал почти шёпотом. Сердце колотилось в горле, но голос не дрожал. Кирилл замер. Глаза расширились — на секунду, на одну короткую секунду, в них мелькнуло что-то уязвимое, почти детское. А потом он понял. Всё без слов. — Ага, — сказал он. — Дурак. И поцеловал его. Не спрашивая. Не раздумывая. Прямо здесь, у стены, пока за спиной кто-то хлопал дверьми и Лизка, наверное, уже рассказывала подругам, какие «эти двое странные». Кирилл целовал отчаянно, с привкусом обиды и спрайта с водкой. Вжал Валентина в стену — не больно, но так, чтобы тот понял: я здесь. Я не отпущу. Ты — мой. Губы сначала не слушались — были злыми, сухими, чужими. Но потом Валентин выдохнул прямо ему в рот — тёплым, чуть сладким дыханием, — и Кирилл почувствовал, как что-то разжимается у него в груди. Как уходит напряжение, оставляя место чему-то другому — мокрому, живому, настоящему. Валентин ответил. Сразу. Будто только этого и ждал весь вечер — всю неделю, может быть, всю жизнь. Они стояли, прижавшись друг к другу, дыша вперемешку, и мир за спиной — музыка, Лизка, вечеринка — перестал существовать. Потому что мира не было. Были только губы и руки. И темнота коридора, которая прятала их от всех. Через минуту — или через час, они не поняли — они оторвались друг от друга. Оба тяжело дышали. У Валентина гель сбился, волосы упали на лоб, губы припухли. У Кирилла волосы торчали ещё сильнее обычного, щёки горели. Кирилл поправил у Валентина чёлку — провёл пальцами по лбу, убирая тёмные пряди. Жест получился слишком нежный для такой грубой сцены — нежный настолько, что у Валентина защипало в глазах. — Поехали ко мне, — выдохнул Кирилл прямо ему в губы. Голос охрип, сбился. — Родителей нет до ночи. Родителей правда не было. Но дело было не в них. И оба это знали. Валентин кивнул. Даже не спросил зачем. Потому что зачем — было очевидно. Потому что единственное, чего он хотел сейчас — быть рядом с этим мальчиком со светлыми волосами. Дышать с ним одним воздухом. Чувствовать его тепло. Они вышли из подъезда. На улице было холодно, и пар от дыхания смешивался в одном облаке. ———————— У Кирилла дома было тихо. Выключенный телевизор молчал чёрным глазом. На кухне горел жёлтый светильник, и тикали часы — мерно, уютно, по-домашнему. Пахло стиральным порошком, корицей — мама, наверное, пекла пирог утром, — и чем-то ещё, книжной пылью, может быть. Родители вернутся только к ночи. Кирилл проверил телефон — мама написала: «Будем в час, спи». Экран погас. Они скинули куртки у порога. Валентин долго возился со своими ботинками — развязал шнурки, завязал снова, опять развязал, — и Кирилл вдруг понял, что он просто тянет время. Боится. Не того, что будет через минуту, а того, что будет после. Утром. В понедельник в школе. Когда всё это станет реальностью, а не сном под мигающей лампой в коридоре. Это было так по-человечески — и так по-Валентиновски, — что Кириллу захотелось обнять его и никогда не отпускать. Он не стал. Просто прошёл на кухню, поставил чайник. Хотя пить никто не хотел — просто нужно было что-то делать руками, чтобы сердце не выскочило из груди. Чайник закипел. Кирилл его выключил. Чашки так и остались стоять на полке. Потом они оказались на диване. Большом диване, который помнил все Кирилловы детские слёзы, все его болезни, все воскресные мультики, которые они смотрели с сестрой под пледом. Сейчас он скрипел под их весом жалобно, но никто не обращал внимания. Целовались уже не прячась. Не спеша. Со вкусом, будто навёрстывали всё, что не сделали раньше — и в раздевалке, и на контрольной, и в лесу на мосту. Кирилл водил пальцами по затылку Валентина — волосы мягкие, чуть влажные от геля, путаются в пальцах. Валентин провёл носом по его скуле, по шее, вдыхая запах — кожи, дешёвого шампуня («яблоко и груша»), и ещё чего-то неуловимого, только Кириллова. Потом уткнулся лбом в плечо и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. — Ты это… — начал Валентин. Голос сел, охрип. Он откашлялся, но это не помогло. — Мы это… что теперь? — Молчи, — перебил Кирилл. — Не надо. Он не хотел слов. Слова были лишними, опасными, слишком громкими для этой тишины. Слово «что теперь?» могло разрушить всё — эту минуту, это тепло, этот запах корицы и чужой кожи, это ощущение того, что ты не один. Он хотел, чтобы эта минута длилась вечность — когда тёплое дыхание Валентина путается в вороте его футболки, когда пальцы лежат на затылке и не хотят убираться, когда мир за окном исчезает, оставляя только этот диван, эту лампу и двоих — дышащих в унисон. Кирилл закрыл глаза и почувствовал, как ладонь Валентина — всё ещё на его плече — чуть сжалась. Как будто тот читал его мысли и соглашался. Они сидели в тишине, прижавшись друг к другу, и слушали, как тикают часы на кухне. Им не нужно было говорить. Потому что всё важное уже было сказано — касаниями, взглядами, дрожащими пальцами на запястье. И это было только начало.