Люби и люби

I. Это была четвёртая попытка сбежать из деревни за сегодня. Первые три провалились: машина увязла в грязи на просёлке, потом отказала электрика, а когда они наконец вырулили на более-менее нормальную дорогу, небо разверзлось с такой силой, будто сам Всевышний решил лично принять участие в их травле. Дворники не справлялись. Фары выхватывали из тьмы только бесконечные стены дождя. — Егор, тормози, — сказал Джон, когда в очередной раз здание метнулось к лобовому стеклу из темноты. — Я и так едва ползу. — Тогда съезжай. Видишь вывеску? Линч прищурился. Сквозь пелену дождя проступил щит с облупившейся краской: «Гостиница «Старая пристань». Душ. Wi-Fi. Чай». — Выглядит как место, где нас убьют во сне, — констатировал Егор, но руль уже послушно крутанул. — Всегда мечтал умереть в сухости. Ноги замёрзли, как у трупа. Джон не шутил. Он промок до нитки ещё в том проклятом сарае, когда полез проверять источник шороха, а дощатый пол под ним провалился, и он рухнул по пояс в ледяную воду с какими-то костями. Линч потом вытаскивал его, матерясь на чём свет стоит, но сейчас, в машине, адреналин угас, и писателя начало трясти мелкой противной дрожью. Гостиница оказалась выше всяких похвал. Двухэтажное бревенчатое здание, которое помнило, наверное, ещё Екатерину Вторую. Внутри пахло сушёными травами, старыми половицами и утерянной надеждой. Хозяина они нашли за стойкой. Тот дремал под передачу о садоводстве, но, увидев двух мокрых, грязных парней, проснулся без всякого удивления — видимо, привык. — Один номер, — сказал Линч, кладя на стойку потрёпанную купюру. — С кроватью. — У нас все номера с кроватью, — философски заметил хозяин, протягивая ключ. — Второй этаж, в конце коридора. Чайник в номере. Ужина не будет, но через дорогу магазин. — Отлично, — выдавил Джон сквозь зубы. «Отлично» означало, что ужином будут сухари из бардачка и полбанки тушёнки, которую они забыли выбросить ещё в прошлом сезоне. Ключ щёлкнул. Дверь номера распахнулась, выпуская наружу запах затхлости и старых обоев. Джон сделал шаг, второй — и замер на пороге. Номер не просто напоминал декорации к советскому фильму. Он был им. Высокая металлическая кровать с панцирной сеткой, застеленная ситцевым бельём в голубой цветочек. Рядом — тумбочка с лампой под жёлтым абажуром и стаканом в подстаканнике. Два стула, один из которых шатался. Шкаф, в котором, наверное, жила моль всех поколений. И ни грамма дивана. Ни раскладушки. Ни даже намёка на то, что можно положить вторую постель на пол. — Я сплю на полу, — сказали они одновременно. II. Джон первым нарушил затянувшуюся паузу. — Егор, я серьёзно. Я спал и в худших местах. В прошлом году в заброшенной школе даже доски были гвоздями вверх. Так что это — пятизвёздочный люкс. — Ты хромаешь, — жёстко отрезал Линч. — Не спорь. В сарае ты порвал связку на колене, я видел, как ты побелел. И тебя трясёт. — Тебя тоже трясёт. Линч опустил взгляд. Его руки действительно дрожали — мелко, противно, будто под кожей гуляла ртуть. Он не заметил, когда это началось. Может, когда Джон не появлялся из темноты целых три секунды. Может, когда тот вылетел обратно, залитый кровью (чужой, как потом выяснилось, но в тот момент — почём знать). Или когда Егор выжимал из машины больше ста десяти на разбитой дороге, чтобы оторваться от того, что за ними шло. Он не любил признавать страх. Но сейчас, в этом пыльном номере, под равнодушным воем ветра, костюм бесстрашного охотника дал трещину. — Давай не сегодня, — тихо сказал Линч. — Я слишком устал спорить даже с тобой. Джон изумлённо вскинул бровь. Егор Линч — сдающимся без боя? Это было что-то новое. — Хорошо, — кивнул писатель. — Но тогда мы делим кровать по-честному. Линч посмотрел на кровать, потом на Джона, потом обратно на кровать. Матрас заметно прогнулся посередине. Двоим на нём будет тесно. Тесно настолько, что придётся либо притворяться бревном, либо… — Ладно, — выдохнул он. Разбираться с мокрой одеждой было отдельным квестом. Ботинки пришлось стаскивать, упираясь ногами друг в друга; Джон тихо шипел от боли в колене, Линч шипел в ответ, потому что у него самого пальцы окоченели так, что не разгибались. Футболки отправились на батарею — единственный островок тепла в этом царстве сырости. Джон остался в одной майке. Линч — в старой растянутой кофте. Оба выглядели так, будто их пропустили через мясорубку, а потом забыли отжать. — Чай будешь? — спросил Егор, щёлкая кнопкой старого электрочайника. — Буду мёртвым, но с чаем, — процитировал Джон какого-то классика. Линч кинул в кружки два пакетика с надписью «Принцесса Нури», плеснул кипятка и добавил сахара — много, потому что Джон любил сладко, а сам Егор сейчас не чувствовал вкуса в принципе. Они сидели на краю кровати — осторожно, как на минном поле. Плечо к плечу. Пили горячую сладкую воду, которая отдавала чем-то похожим на цитрус, и смотрели, как за окном хлещет ливень. — Я подумал, что не успел сегодня… — Джон запнулся. — Не знаю. Не успел сказать тебе спасибо, что ли? Что ты за мной полез. Хотя мог бы бросить. Егор повернул голову. В желтоватом свете лампы лицо Джона казалось измождённым, постаревшим на десять лет. Синяк на скуле, ссадина на губе. Но глаза — живые, цепкие, смотрят в упор. — Не мог бы, — просто ответил Линч. — Ты сам знаешь. Джон допил чай, поставил кружку на тумбочку, и она жалобно звякнула. Потом лег, неловко, на самый край, поджав больную ногу. Места для Линча оставалось от силы сантиметров сорок. — Ну и как нам это делить? — проворчал Егор. — Дипломатично. — Ты занимаешь полтора метра из полутора. — Потому что у меня нога болит, — с вызовом сказал Джон. — Ты же спортсмен. Можешь и на ребре спать. Линч тяжело вздохнул, погасил свет и лёг. Осторожно, на самый краешек, вжавшись спиной в никелированную спинку кровати. Между ними оставалась пропасть сантиметров в пятнадцать — холодная, неуютная, совершенно нелепая. Это не работало. Через пять минут Линч понял, что не может расслабиться. Джон тоже — это чувствовалось по неестественно ровному дыханию. За окном буря набирала обороты, ветер бил в раму как в барабан, и старый дом скрипел так, будто собирался развалиться. — Ты не спишь? — шёпотом спросил Джон. — Нет. — Я тоже. Скрип. — Егор. — А? — Здесь холодно, если честно. Линч усмехнулся в темноту. Какая ирония — они делили страх, адреналин, бинты и последние патроны, но боялись просто прижаться друг к другу в обычной кровати. — Иди сюда, — сказал он внезапно, сам для себя неожиданно. Джон замер. Тишина затянулась на три удара сердца. — Ты уверен? — Джон, если ты сейчас не подвинешься, я свалюсь на пол и расшибу себе что-нибудь, и тогда ты будешь до утра менять мне повязку. А я знаю, как ты это ненавидишь. В темноте прозвучал какой-то странный звук — то ли смешок, то ли всхлип облегчения. А потом кровать прогнулась, и тепло чужого тела оказалось совсем рядом. Не в пятнадцати сантиметрах — вплотную. Джон придвинулся осторожно, как к дикому зверю, но когда их плечи соприкоснулись, выдохнул — свободно, будто до этого целую вечность задерживал дыхание. — Так лучше? — спросил Линч. Голос прозвучал хриплее, чем он рассчитывал. — Лучше, — ответил Джон и замолчал. А потом его рука легла поверх одеяла, туда, где была ладонь Егора. Не спрашивая разрешения. Просто — вот она, тёплая, сухая (наконец-то), с длинными пальцами, привыкшими держать ручку и переворачивать страницы старых книг. Линч не убрал руку. Не замер в неловкости. Он переплёл свои пальцы с пальцами Джона — медленно, ощущая каждый миллиметр прикосновения — и просто… остался. В голове больше не было мыслей о том, что за окном, о демонах, о деревне, об их обычной привычке подкалывать друг друга. Только тепло, запах чая и чужой выдох у самого виска. Все осталось где то позади. — Ты знаешь, — прошептал Джон куда-то в подушку, — я рад, что мы не умерли сегодня. — Я тоже. — И рад, что это был ты. Линч сжал его ладонь чуть сильнее. — А больше некому, — попытался пошутить он, но голос дрогнул. И шутка не вышла. — Вот именно, — серьёзно ответил Джон. — Не-ко-му. Размеренный стук их сердец — один чуть быстрее, другой чуть громче — смешался со стуком дождя. Нога перестала болеть (или просто перестала чувствоваться), холод отступил, и осталось только ощущение, что сейчас, в эту самую секунду, всё правильно. Линч закрыл глаза. Джон уже почти спал, его дыхание стало ровным и глубоким. Но руку он не отпустил. Перед тем как провалиться в забытьё, Егор подумал: а ведь он мог искать успокоения в чём угодно — в работе, в риске, в очередном расследовании — но оказалось, что ему нужно было просто лечь рядом с этим невыносимым, упрямым, вечно лезущим под пули писателем. Он улыбнулся в темноте. — Спокойной ночи, Джон. Тишина. — Спокойной ночи, Линч, — пришло сонное, еле слышное. — Не храпи. — Это ты храпишь. — Идиот. Дыхание выровнялось окончательно. Руки остались сплетёнными. Укрываясь одним одеялом от всего мира — снаружи и внутри, — они уснули. А утром, когда в окно пробился мутный рассвет, никто не отодвинулся первым. Они так и лежали — тесно, по-детски неловко, но совершенно счастливо в своей уязвимости. И когда Джон откроет глаза и увидит, что Егор смотрит на него, он не отвернётся. Скажет только: — А ведь можно было попросить номер с двумя кроватями.. Но этот вариант тоже.. Ээ.. Линч хмыкнет и потянется за холодным чаем на тумбочке. — Неплохой. А про себя подумает: «Лучший вариант из всех возможных».